Тысячи невстреченных глаз | сборник

      Ей никто не сказал, что будет трудно. Нет, конечно, предупреждали — но всё не о том. Пенелопа любила помогать, любила видеть лица благодарных пациентов, даже учиться любила. Пусть по ночам, пусть сквозь слёзы — плевать.       Жаль лишь, что детская мечта раскрошилась в пыль, болезненно, неожиданно и внезапно. Стоило лишь пройти все девять кругов ада, чтобы оказаться — судя по всему — на десятом.       Она была готова перетерпеть отвратительное отношение к себе, выполнять любую грязную работу, лишь бы в будущем — необозримом, но тогда, казалось, недалёком — помогать. Быть частью чего-то великого, маленькой, но важной шестерёнкой в этом сложном механизме.       Только вот шестерёнки, как оказалось, были нужны определённые. Методично отламывают каждый из зубчиков, переделывают, переплавляют, а сопротивляешься — выбрасывают, как утративший единственную функцию хлам. Приписывают чужие ошибки, заставляют понемногу трескаться, пока сам не поверишь, что здесь лишний.       Пенелопа видела, как её друзья из академии один за другим уходили. Добровольно-принудительно. Кассандра, её близкая подруга, плюнула на всё, сбежала. И, спустя пять лет, обнаружилась совершенно счастливым экспертом в судебно-психиатрической экспертизе. Счастливым — потому что она наконец нашла своё место.       А Пенелопа знала — её место здесь. Она хочет помогать, спасать жизни. И более нигде не сможет ощутить себя действительно нужной.       — Лопа, что такое? — вздрогнула, оторвалась от отчёта о проведённой операции и обернулась. Голос настойчивый, властный, но уже родной.       — Простите, доктор Ховард, — быстро поставила подпись внизу листа и приступила к следующему.       Рядом с ней сели, положили руку на плечо. Так по-родительски ласково.       Их знакомство с доктором Ховард — просто невероятное стечение обстоятельств. Оставалось ещё пару недель, и Пенелопа бы наверняка сломалась, ушла и забыла о бытности в клинике, как о страшном сне. Но потом появилась она — статная, в белоснежном халате, в овальных очках на кончике носа с едва заметной аристократичной горбинкой.       Точно так же села рядом, точно так же положила руку на плечо, произнесла лишь слово — «рассказывай». И Пенелопа рассказала. О беспределе, что творит местный главврач, об отношении, о том, что пробиться «наверх» здесь можно лишь по знакомству. Элис показалась такой настоящей, живой — лишь после пришло осознание, что о ней много писали. Гениальный хирург, спасший сотни жизней, в числе которых жизнь императора.       Элис тогда встала, позвала за собой, мучительно долго говорила с главврачом за закрытыми дверьми его кабинета. Вышла, вручила Пенелопе кипу бумаг, похлопала по плечу, сказала:       — Нечего тебе делать в этом гадюшнике. Ты очень толковая девчонка, у тебя хороший потенциал.       …и повела за собой.       — Не знаю, Элис. Думаю, — иногда было тяжело не столько физически, сколько морально. Пенелопа не могла ничего сделать, к каждому пациенту привязывалась, переживала, как за близкого. Уже, конечно, не так сильно, как в начале.       Объяснять не пришлось, Элис понимающе кивнула, поднялась и бесшумно отошла к двери, постояла и сказала лишь:       — Дай себе время, Лопа. Переведи дух. И спускайся, мы тебя ждём.       Пенелопа лишь благодарно качнула головой, промолчала. И вдруг поняла кое-что важное. Кое-что, так долго не осознаваемое. Она обрела смысл жизни, обрела настоящую семью в лице Элис и их группы.       Улыбнулась.