Святое сердце Ким Сынмина

И его сердце с треском сломается, как те хрустальные кости, обольётся свежей кровью, взывая животную грусть на поросшую мхом могилу, рассечёт тонкую плоть гнустными осколками…

25.01.2001, Орóко Натáри. Каждый день – как преждний. С вечером приходит боль, с болью – смерть. А после смерти просыпается новый день. Яркий, спокойный, смахивающий на маленькую радость в скудной мрачной жизни. Ян не как все – никогда не ждал восхода яркого небесного светила, что в полдень оставляло на щеках и плечах болезненные поцелуи, прожигая тонкую человеческую кожу. Он предпочитал оставаться со смертью. С бессонницей. Они предлагали сонливый чай с лавандой или малиной, грустно-болезненно посмеивались, гадали на картах и древних костях. Любили, но по-своему. Но ведь любили. И за это Чонин безмолвно благодарил. Оникс, опять взявшаяся из неоткуда (вроде как она вылезла со шкафа), ютилась под боком. Тёрлась тёплой снежной шёрсткой, оставляя белый пух на одежде. В том месте отдавало приятным теплом и уютом. Так по-родному и так по-домашнему. Огромный подоконник, ставший второй кроватью, уже трещал. В местах виднелись неглубокие трещины, некоторые из которых были залеплены мелом и водой. На нём годами терялись и находились вековые укращения, тетрадки на пружинках и в ярких обложках, дешёвые наклейки с волшебными артифактами, пожелтевшие записки с напоминаниями и лекарства. Чаще всего встречались жаропонижающие, обезболивающие и снотворные. Бледные стопы щекотала холодная мелочь под одеялом, хотя Ян помнил, что сегодня (кажется) собирал её по всему дому в свинку-копилку. Ночь опять возвращалась, понемногу выпуская на синеватый небосвод яркие звёзды. Маленькие белые огоньки, которые для парня были целым миром. Всем и немного больше. От осознания, что надвигается ещё одна пора мучительного одиночества, у Чонина заскрипели протезы. Противно и как-то болезненно. Когда-то там были обычные, немного шершавые и узловатые пальцы. А после жестокого детства и таких же одногодок с десяти остались только восемь. Двое других, что так и похороненны в старой лесной хижине, заменились железными. Будто серебристые кости, коими можно выцарапать глаза, что с опаской посмотрят в их сторону. По началу было трудно привыкнуть, но пройдя с такими самое страшное и дрожащее прошлое, они стали как родные. Что в протезах любил Ян, так это пугание детей. Люди не любят то, к чему они не привыкли или чего не понимают. Мелкие улыбашки точно не привыкли видеть вместо пяти одинаковых пальцев три нормальных и два железных. Телефон, что покоился где-то в воздушных простынях и скомканых подушках, зазвонил. Ян удивился, но всё же слез с окутанного ночью и уютом подоконника. Поплёлся к кровати и ещё миниту искал телефон. Вызов уже закончился, когда то древнее подобие телефона всё же нашлось. И был он с незнакомого номера. “ты ведь Ян Чонин из 10А?” “выгляни в окно, если да” Это существо, из-за которого комнатную тишину резали звуки приходящих сообщений, уже начинало нервировать. Но на холодную, по-зверски зимнюю улицу Чонин всё же высунул нос. С восьмого этажа под старым, изрисованным графити, подъездом, стоял парень. Тёмная куртка, похожая на зефир, была растёгнута, а на чёрных волосах оседали снежинки. Головой вниз с подоконника Чонин, вместе с любопытной Оникс, созерцали чёрноволосого, что понемногу превращался в ледышку. “выйди на улицу.” “только оденься теплее, тут снег.” Мятная куртка, ещё влажная от снежного заката, неаккуратно натягивалась на выцветшую домашнюю футболку. Оникс всё ещё сидела на тёплом подоконнике, заинтересованно наблюдая за застывшим внизу парнем. Входная дверь тихо приоткрылась, чтобы не разбудить и без того злых взрослых. Противно проскрипела, от чего глубоко внутри зародилось желание её выломать. Чонин тихо выходит с душной квартиры на, будто пережившую войну, лестничную клетку. Та всегда завалена мусором и обрисована, сколько не старайся привести её в порядок. Старый лифт снова не работает, посему старшекласснику приходиться идти с восьмого этажа пешком. Ноги гудят. В коленях будто скопилась вся жидкость, перебиваемая в организме, мешая нормально ходить. Они болят, а Чонин слышит, как коленные чашечки хрустят. Возможно ли такое? Но интерес был куда сильнее. Железные, уже немного поржавевшие, двери подъезда бегло открываются. Звуки старых механизмов медленно коробят нервные клетки, оставляя на лице молчаливое раздражение, а в голове – противный осадок отзвука. На снежной улице, под небольшой крышей, стоит Ян. В летних конверсах, закрашенных старой гуашью и расписанных цветущими фломастерами, в весенней куртке и пижамных клетчатых штанах. На голове почти что гнездо после неспокойного вечера, а глаза опухли после слёз. В белоснежных волосах запутываются такие же белоснежные кристаллы. Некоторые, падающие прямо перед глазами, открывают собой что-то неизведанное в сознании. Пленяют незащищённый детский разум, ненадолго отвлекая. Парень в куртке-зефирке и с чёрно-белыми волосами (белыми – от снега, а чёрными – от природы или краски) всё так же стоял, покрываясь морозом. Телефон в его руках был мокрым от снега. – Значит, всё же, Ян Чонин. - устало бормочет тот. – Ты чего поздно ночью хочешь? Холодно. – Я говорил одеться по-теплее. Его голос не раздражал нервные клетки. Наоборот – успокаивал. Подрагивающий от холода Чонин наблюдал за черноволосым, что стоял в нескольких метрах от него и загадочно оценивал взглядом. Обводил каждый выпирающий силуэт. Он впервые видит его в мёртвом Натари. Орóко Натáри – место, откуда приезжие не уходили. Потерянный посёлок на краю Сеула был окутанный тьмой и легендами (о смертельных заморозках, жесточайших подростках и безумии). Над ним не светило солнце, а под гнусной луной часто слышались болезненные вскрики и слёзы. – Ты кто? - внезапно задаёт вполне логичный вопрос Чонин. – Я тебя раньше не встречал. – Ты не мог встретить того, кого тут не было. - незаинтересованно отвечает черноволосый. Ян обречённо вздыхает. Прикрывает уставшие от тусклого света фонаря тёмные янтарные глаза, опуская голову. Шея болит от недавней драки, а холодные капли воды болезненно впитываются в царапины на ней. Жжёт, будто огнём крестят. С белоснежных волос снежинки мелодично стряхивает тощая ладонь. Холодная и немного дрожащая. Воздушно и до невозможного ласково, будто поцелуи небес. – Ким Сынмин. Твой новый одноклассник, чтобы не задавал вопросов. Чонина, по правде, больше всего интересовал один единственный вопрос – что паренёк потерял в Богом забытом Натáри. Тут не живут, а выживают. Не будь у тебя чего-то в защиту свей жизни – постарайся уйти отсюда. Что невозможно. Жить ли расхотелось Сынмину с таким тощим телом, или он – очередной дурак, захотевший испробовать на себе вкус смертельно-обжигающей судьбы. В Натари действительно мало кто живёт обычно – Чонин по себе знает, как никто другой. – Ты дурак, если сюда приехал, Ким Сынмин. - фыркает Ян, демонстрируя железные пальцы-кости. – Бывали случаи похуже моего. Тёмный силуэт парня в куртке-зефирке застыл, психотравмирующе умолк. Кажется, начал обдумывать пролетевшее мимо ушей предупреждение местного. Голова парня расслабилась, опуская взгляд в пол. Глаза, видны через очки в золотистой оправе, прищурились. Ночной ветер усилился – снег метёт в лисьи глаза, заставляя отвернуть лицо. Отгоняет в несильно, но тёплый дом. Кричащая луна сияла, как и тусклые фонари. Только ярче их. Озаряла снежно-болотные мрачные улицы и редкие затоптанные клумбы, зимой к которым никому нет дела. Гиблое это время для всех. Она небрежно откидывала свет на изрисованные стены домов, открывала мрачные силуэты деревьев. Детям те скидывались на древних и давно забытых монстров и мифических существ, коими их всегда пугали. – Я бы не приехал, если бы не знал, что тут да как. У меня были на это причины. - спустя, кажись, вечность молчания, отвечает на предупреждение Сынмин. Какие, чёрт возьми, могут быть причины, чтобы идти на встречу неминуемой смерти? Чонину не понять, хотя он и сам не стремился жить. Просто существовал, играясь с белоснежной Оникс, иногда избивая подростков в тёмных, скрытых даже от Луны, закоулках, коллекционируя наклейки и переводные татуировки. Он охранял свою комнату и драгоценный подоконник, что сопровождал его все шестнадцать лет. Оникс ютилась под ногами только пять. Забавная была история их знакомства – почти всех только родившихся животных убивали самыми зверскими и бесчеловечными способами: топили, сжигали, скармливали диким псам или готовили. Натари и правда не место для людей. Тут живёт нечто с подобием человека, но без души и совести. Тут не живут – выживают. Оникс была маленьким, слепым, как и все, котёнком, которого Ян случайно нашёл около своего дома. Она, дрожащая от переохлаждениях, пряталась под скамейкой и жалостно скулила. Звала на помощь. Ещё доброе (да и сейчас – не меньше, просто закрытое для посторонних) сердце Чонина не смогло бросить её. Сейчас Оникс – грациозная белявая кошка, вечно оберегающая Чонина. Своеобразный талисман взамен за спасение крохотной жизни. – А чего ко мне среди ночи пришёл? - не чувствуя онемевшие от мороза пальцы, бормочет Ян сонным голоском. Быстро прячет ладони в карманы весенней куртки. – Сегодня полнолуние и мы оба не уснём. - спокойно, без доли утайки, отвечает Сынмин. – Погуляем? Чонин вздыхает, а с языка слетает заветная для черноволосого фраза: «Естественно». Ночной Натáри выглядел мёртвым. По-настоящему. Будто огромная психбольница или камера для экспериментов – ‘Какие люди на самом деле?’. А душевнобольными здесь были все. Жалкое исключение – маленькие, ещё не осознавшие всю жестокость смертного города, дети. Радостные и светлые, любящие звёзды и всё самое неземное. И то любит их в ответ. Дарит магию в секундах и любовь в шуршащем целлофане. Холод не чувствовался на отмороженных пальцах, зато пробирался под одежду и кожу. Долго же придётся потом отогреваться со старой чашкой кофе-порошка, около батареи. Ян подрагивает от мерзкой погоды и снега, что летит в лицо. Сынмин – хранитель зимы, похожий на Луну и скрывающий множество тайн, – чувствовал себя хорошо. Ему от чего-то было тепло и уютно около превращающегося в ледышку Чонина. Замороженные улицы сменялись на новые, совершенно незнакомые Сынмину. Но тот смотрел на чарующую зимнюю, донельзя кровавую сказку и глаза его сияли. Ещё ни одна звезда не светила для Чонина так ярко. Синее небо в это время окутывали тучи. Тяжелые и страшные: предвестники детсткого страха. Тёмные, будто плетённые птицы устрашающих размеров. Охотились за непослушными подростками, как Ян и Сынмин. Вылавливали и убивали по приказу жестокого Натáри. – Пошли ко мне? У меня есть торт. И ещё что-то было, но я забыл, что. - Сынмин снимает золотистые очки, потирая переносицу. Прищуривает глаза из-за снега и вытирает влажные стёклышки, оставляя незаметные разводы. Зевает и тихо ждёт ответа. А у Чонина всегда есть железные пальцы с засохшей кровью и карманный нож. – Можно. Твои родители не будут против? – У меня их нет. Чонину от чего-то завидно. Его родители – чудесный пример жителей Натáри. Жестокие и эгоистичны. Единственное, что они научили Чонина – куда лучше всегда бить человека, чтобы по-больнее. И то, он научился этого на собственном опыте и со многими новыми шрамами. А Сынмин, видимо, не сильно переживает по этому поводу. Лицо от этого нисколечко не изменилось – всё так же морщится от холода и снега. – Завидую. - всё же говорит Ян. Как отрезал. Сынмин лишь устало хмыкнул, продолжая идти тёмными улицами. Было до жути интересно, где обитает новый знакомый. Двое парней всё ближе подходили к окрестностям города. Почти всегда спокойным, с редкими поездами и заброшенными магазинами. Там всегда было тише и людей почти не было. Разумный выбор. Четырёхэтажный дом, в котором, видимо, обитал Ким, был ограждён старым, немного проржавелым и не высоким забором. Его освещала Луна, из-за чего тот своеобразно сверкал. Белесо отражался в потрёпанных очках. Обычный дом Натáри. Блестяще железные двери подъезда шумно открылись, впуская парней на (ого!) завораживающую лестничную клетку. Та была чистая и без привычного Яну мусора, без графити и матов на стенах, без сыплющейся штукатурки и обрисованных ступенек. Без пятен крови в углах. Чистый, с однотонными стенами цвета слоновой кости , деревянной лестницей и красивыми дверями. – Я не помню, чтобы кто-то планировал ремонт. - тихо удивляется Чонин. Такого в посёлке он еще не видел. – Это я сам. Меня нервирует беспорядок и всё старое. – Поэтому ты приехал сюда? – Конечно. - отрезает Сынмин, поднимаясь длинной лестницей. - Некоторым здесь не место. Ступенек было будто миллионы, хотя потолки не такие высокие. Ким Сынмин, хранитель вечной зимы, жил на третьем этаже, любил блеклые цвета и минимализм. В тайной квартире, что не подлежала власти Орóко Натáри, царили звуки, какие-то обереги, множество старинных книг и тайников. Этим всем правил петрикор. Тут всё было будто под воздействием магии. Холодильник, полностью заклеен заметками, наклейками, магнитиками с разных стран и какими-то фотографиями, тяжко открылся. Болезненно завыл. Чонин, минуту назад осматривающий спальню Сынмина, сразу оказался рядом. Заглядывал и рассматривал, чем же можно перекусить в гостях у нового друга. И Сынмин, отправивший Яна изучать дом, чтобы спокойно достать что-то перекусить. Спокойно не вышло – сейчас беловолосая бестия лезет, отодвигая Сынмина, всматриваясь в содержащее холодильника. – Бери всё, что душе угодно. - сдаётся тихий владелец квартиры. Флегматично падает на мягкий стул (Чонин такого ещё никогда не видел), закидывая в рот дешёвую карамельку. Ломкие на вид пальцы поправляют волосы, закидывая назад. Непослушные пряди всё же спадают на лицо, прикрывая узкие глаза. Шелковистые, наверное. В Чонина они давно сухие – вечные покраски. Пока что ничего их не спасло. Чонин ещё раз рассматривает внутренности холодильника. Останавливается на трёх кусочках пиццы. Аккуратно вытягивает, стараясь не нарушить порядок, и отправляет в дряхлую на вид микроволновку. Та сначала будто пережёвывает еду, выдавая несвойственные миру (и ей тоже) звуки, прежде чем начать её разогревать. Любопытное лицо Яна прилипает к дверце прибора. Заворожённо наблюдает, как бортики пиццы немного приподнимаются, а сыр медленно, будто на зло голодному ученику, плавится. Всё же минута проходит быстро. В следующее мгновение на столе, перед Сынмином, оказывается белая тарелка с едой. – Ты тоже бери, нечего так смотреть. - пережёвывая снек, мямлит Ян. Худые щёки сейчас больше похожи на хомьячие и это ужасно забавляет Сынмина. – Ты в моём доме мне мою еду предлагаешь? – Не выёбывайся. Сынмин недовольно фыркает, но кусочек всё же берёт, отлепляя от тарелки тянущийся сыр. Признаёт этим победу Чонина. Тот гордо и довольно улыбается, запихивая бортик в рот. Быстро и неряшливо пережёвывает. Последний кусочек (тот был больше всех) новые друзья поделили пополам. В этот вечер новая квартира впервые услышала смех. Зима даровала окнам трихиты и дендриты, подкидывала снежные бури и минус тридцать за окном. Отмораживала пальцы и носы жестоких подростков, чьи руки утопали в крови.

***

Когда в понедельник Сынмин пришёл в школу с Чонином – его не тронули. Не подошли ближе, чем на два метра. Причина была ясна всем, кроме самого Сынмина – Яна боялись. Два железных пальца, с лёгкостью ломающие нос и руку, раскладной нож в кармане штанов, что видал всё самое жестокое в Натáри. Парень дотягивался ко ста семидесяти пяти, а то и всех восемьдесяти, сантиметров; а не смотря на вид хрупкое телосложение, он выделялся силой. И всегда – умом. С лёгкостью сломает что-то. Или кого-то. Учителя флегматично ходили по классам, иногда спотыкаясь на неровном полу, рассказывая несвязный бред (точно не то, что должны учить десятиклассники), а в Чонина опять кто-то бесстыдно кидал бумажки: с пожеланиями смерти, любовными признаниями или вызовами встретиться после занятий. Ни на один лисий взгляд не соизволил упасть. Ян то сидел в телефоне, играя на скорую руку непонятные гонки и боевики, то мило сопел, зарываясь в свой же локоть. Тогда виднелась только белоснежная, как и зимняя улица, макушка. Сынмин нервно поправлял волосы, хрустел пальцами, отвлекая преподавателей, и что-то шептал Чонину. Ему было страшно. Впервые и по-настоящему. Хоть школа пока не казалась такой потрёпанной и ужасной, как про неё бегло (и совсем чуть-чуть) рассказывал младший, он чувствовал, что она ещё не показала когти. Шипы, что вопьются в шею, мучительно медленно убивая, вглядываясь и пробуя новую плоть и кровь, что соизволила явится в месте рождения Смерти. Даже в слове ‘смерть’ её меньше, чем в диких глазах подростков и взрослых. В Сынмине что-то трескалось. Небось это была его уверенность. Уверенность в том, что это всё бред. По рукам бежала нездоровая дрожь, а шея горела. Его всего лихорадило. От это, наверное, и сознание нездорово и как-то инфернально сжималось, нещадно выкидывая в предглазье блеклые созвездия и силуэты. Узкие глаза, прикрыты пушистыми ресницами, слезились, а сами глазницы не природно покраснели, показывая миру тонкие капилляры. Бегали от учителя к Чонину, от Чонина к окну. За ним зима убивала леденящим снегом и громкими чёрными, будто тёмный опал, тучами. Брюнету показалось, что в этом триклятом городе солнце никогда не показывает своё золото. Оно тут не греет, не дарует жаркое и такое долгожданное подростками лето. До отвращения лживое, как и всё другое. Потом глаза встретились с чьими-то кошачьими за третьей партой. Случайно. Те смотрели уж больно заинтересованно и бесстыдно. Будто хотели снять с Сынмина всё, что хоть как-то могло защитить его. Лёгкая (от чего-то казалось, что ещё и ужасно коварная) улыбка сияла на точёном лице парня. Красивом, будто действительно божьим творением. Нижняя часть хряща, вместе с мочкой уха, выглядывали из-под ярко-рыжих волос. Точно крашенных, если только парень не был ведьмой. Демонстрировали многочисленные проколы: итальянские замки, напоминающие маленькие гвоздики, серёжки-кольца, блестящие на свете тусклой лампы где-то в конце класса, штанги в хрящах с острыми наконечниками. Даже ими, наверное, можно порезать. На языке, что виднелся в приоткрытом от интереса рте одноклассника, взор Сынмина заметил и прокол самого языка. Серебристая штанга плавно качалась от лёгких движений. Парень, по правде говоря, не выглядел устрашающим – просто извивался от интереса к новенькому. Скорее всего. Глаза были спокойны, как Тихий океан, будто только после сна. Так и было, потому что в следующее мгновение он грациозно уложил руки одну на другую, медленно положив на них уставшую голову. И сразу уснул. Множество его серёжек, цепей, да и будто сами волосы создавали мелодию. На видимом сквозняке их раздувало, а они в ответ недовольно играли. Что-то, похожее на безмолвные грёзы. Что-то на подобии колыбельной, коей мать Сынмина ни разу не наградила в детстве. Далёком, как и мир сейчас. Противный звон, режущий чувствительный слух, вывел из внутреннего царства. Он остался сидеть неподвижно, пока другие монотонно уходили с класса, а некоторые оставались, сладко дремая или не разборно общаясь. Тень с кошачьими глазами и рыжей макушкой резко поднялась, подходя к парте. Старый пол жалобно скрипел. Зеркально отличался от той мелодии серёжек и ярких волос на уроке. Он самодовольно уселся на парту, которая так же недружелюбно скрипнула. Будто сейчас развалиться – всё в этой ублюдской школе было ужасно старым. – Йенни. - слащавый, грациозный голос заставляет обратить на себя внимание, въедаясь в клетки мозга. – Знакомь нас. Чонин, в ответ на просьбу-приказ, шмыгнул проколотым носом. Маленький серебряный гвоздик сегодня украшал бледное лицо. Выделялись ещё тёмные, как бездна, глаза. Уставшее, как и раньше. Спокойные. Глаза устало слиплись, а после последовал тихий вздох. Одноклассник понял – его нагло проигнорировали. – Минхо. - промурлыкал он. Хитрый, но заинтересованный взгляд рассматривал Сынмина. Снова. Уже ближе, всего в полуметре от него. И намного выше. – Сынмин. Уголки рта с проколотым языком приподнялись в нечитабельной усмешке. Острый взгляд, такой же веленевый, как и усмешка, смотрел в лицо Синмину: то ли пробовал что-то рассмотреть, то ли попросту задумался. Младшего лихорадочно напрягало то, что этих людей сложно понять. Ким Сынмин с детства любил психологию. Ему до чёртиков в глазах и дрожи в руках нравилось понимать людей, их мысли, желания и закономерность мышления. Иногда такого неординарного и спонтанного, что хотелось схватиться, изучить, как работает. Тут же было сложно. Люд здесь был диковинным и экстраординарным. В какой-то мере было страшно переходить ту их призрачную, хрустальную черту — убьют ещё. Чонин, кстати, был исключением. Его спокойный нрав и необычайный интерес с новому другу не казался опасным. Только по-детски пленительным. Здесь же все, кроме него, казалось, делились на два типа. Как всегда у буйных подростков. Стадо и одиночки. Первым было лучше, а вторым – комфортнее. Моментами. Иногда кратковременными, а иногда — такими ожидаемыми. Только вот стадо, как обычно, делилось на касты. Высшими, понятно, считали сильнейших в банде. Они и были самыми жестокими, придирчивыми и заносчивыми. Они больше всего пугали, но и больше всех бесили. – Йена, идём сегодня после школы? - кропотливо хлопая длинными и, на первый взгляд, пушистыми ресницами, спрашивает Минхо. С глаз будто осыпается что-то волшебное, сверкая в свете сероватой лампы (единственной в огромном и угрюмом классе). Его взор в одночасье оказывается прикованным к белой макушке, видневшейся с-под локтей. Он терпеливо ждал, несмотря на то, что давалось ему это тяжело. Но его упёрто игнорировали, выводя хрупкое самообладание из себя. Рыжие волосы небрежно были закинуты назад, открывая бледную кожу на лбе. Уже в, наверное, сотый раз – волосы непослушно спадали на хризобериллы в глазах Минхо. На тонких, длинных пальцах осталось пару наземных пылинок. – Ты дурак? Что ты снова натворил? - раздражённо, но сонно, отвечает Ян. Он почти уснул, посему не очень доволен внезапному предложению. – Я сломал ему руку и ребро. Нечего было скалиться на меня своими зубками не прорезанными. - злобно выплёвывает Минхо. Сынмина такие слова заставили пересмотреть его статус как ‘безобиден и спокоен’. Ничегошеньки не безобиден. При чём говорил он с настолько неземным спокойствием, умиротворением и, кажись, удовлетворением, что по телу прошёлся холод похуже, чем был на убивающей зимней улице. Чонин устало вздохнул. Ещё, наверное, закатил глаза. Монотонно и с огромными усилиями приподнял тяжелую голову, показывая только лисьи, совсем не заинтересованные глаза. Убийственно презрительным взглядом обвёл Минхо с ног до головы и обратно, параллельно о чём-то хрипло рассуждая. Но не вслух. – Сынмин, ты с нами? - воспринимая меланхоличные действия Яна как положительный ответ (коим он не был), приободрено щебечет Минхо. – Варианта просто посмотреть нет? - предположительно смотрит Сынмин, на пол фразе получая разочаровывающие лёгкие мотания головой в разные стороны. Волосы от того в разные стороны отлетают, хоть и немного. Но как же красиво. – Тогда ладно, что уж терять. – Многое, поверь. - зевает Чонин. Его белые (или седые) волосы на неизвестно откуда взявшемся сквозняке медленно раздувает к потрескавшемуся окну. Может ветер был и вовсе не от мира сего. Или, как раз наоборот, выл в мир иной, где они трое сейчас о чём-то неприметном болтали. Чужие голоса успокаивали встревоженную душу Сынмина. Как бальзам на кожу после пламенного ожога. Они были его исцелением и защитой от страха и ненастья в этой никчёмной школе. Но теперь ему было действительно безмятежно спокойно. Слишком для не осознавшего ничего здесь ребёнка, но достаточно для него самого.