Святое сердце Ким Сынмина

Острое лезвие веками окровавленного карманного ножа с выцарапанным изображением древнего, почти незаметного вонгви быстрым мгновением проходится по костлявой ладони. Снова безбожно выбивает душераздирающую боль и очередное кровоизлияние. 27.02.2002, Орóко Натáри. — Они сбежали. Суки! Они реально сбежали! Минхо негодовал. Ужасно негодовал. А дурное настроение за полдня успело сыграть злую шутку с нездоровой нервной системой. Перенесённая ‘встреча’ с понедельника должна была состоятся сегодня — в леденяще зимнюю среду, морозную вьюгу, задувающую снежные кристаллы непосредственно в ещё бьющееся сердце дикого подростка и, по совместительству, самый нелюбимый день недели Ли. Рыжие патлы казались белоснежными, как у Яна, едва показывая другим настоящий цвет пышных янтарных волос. Кстати, снова крашенных. Недовольный одноклассник — Хан Джисон, по совместительству и лучший друг (а ещё: психолог, таролог, сказочник, аниматор и многое другое) самого Минхо, — вчера вечером, беззаботно слушая бесконечный параграф с истории о эпохе нео-конфуцианства Китая и вместе с тем лопая приготовленный старшим чизкейк, красил его. Сонно зевая, пачкая руки ядовито красной жижей, от которой разъедало кожу, и вредным взглядом высказывая всевозможное недовольство. Но покрасил ведь чудесно — на утро даже следов краски на коже головы не было. Минхо даже не поблагодарил, но зато принёс ещё одну порцию чизкейка вместо слов. Так легче, так понятнее. Маленькие меловые кристаллы чуть ли не полностью окутали Минхо, мерзко примерзая к коже, одежде и дурманящему сознанию. Голова от недосыпов, Джисонового бубнежа на физике, бредовой болтовни преподавателей и леденящей погоды ужасно болела. Хотела расколоться на две части или потрескаться на миллионы и миллиарды ошмётков. Возможно — просто быть отсечённой с шеи самым сумасшедшим палачом. Да хоть в эту несчастную голову со всей силой и ненавистью засадить шприц с синильной кислотой или кинуть украденным на стройке кирпичом. Минхо шёл до ужасна недовольный. И, от части, от ужасной усталости. Всего его силы последнее время пропадают в тёмную бездну, будто по неведомому контракту передаются кому-то другому. С огромной радостью и маниакальной улыбкой на лице он был готовый убить первого попавшегося несчастного. Этим несчастным стал Сынмин. Естественно, кто же ещё? Тот неохотно пообещал Минхо помочь с высокомолекулярными соединениями, а так же, по возможности и смотря на оставшееся время, — с принципами квантовой позиции по физике. Хотя парню в очках с золотистой оправой и чудными отношениями с местной зимой казалось, что придётся прорабатывать всевозможные темы заново. Где-то с класса седьмого или восьмого. Смотря, когда Минхо забросил скучное и весьма нервотрёпное занятие, состоящие из криков равнодушных родителей и вечной зубрилки того, что казалось к чёрту ненужным. А сейчас этот дурак с бесчисленными проколами и мягкими рыжими волосами хочет поступить в мединститут. На смелое это заявление Сынмина, что старший — дуралей, особенно — в среду, особенно — сказанное Минхо, он чуть не лишился головы. Или языка — тут уже зависит от юмора старшего. Кошачья морда, недовольно хмурясь, плелась за королём зимы в его скромное (не совсем…) жилище. Небольшое размерами, но будучи огромным миром для подростков, оно манило к себе даже в снах. То самое, в котором теперь ужился Чонин, изредка уходя домой — взять что-то или для галочки, чтобы родители по несмышлёной ошибке не заказали ему памятник на кладбище. Впрочем, какое им дело к сыну-беспризорнику? Она, эта злобная морда, косилась на каждого, невзначай проходящего местного. Злобно и как-то мёртво-убийственно. Будь то недовольный подросток, идущий со школы, ребёнок, что держит безразличную мамку за усохшее запястье, или старик, чудом ещё живой. Въедалась взором в каждую невидимую пылинку на асфальте или потухшую вывеску, прожигала превратное солнце. Взгляд смягчался, а на душе болезненно теплело, лишь когда он замечал костлявых бездомных котов, больше походивших на скелеты, обтянуты кожей. Таких он хотел забрать домой. В лицо снова дул студеный ветер, заметая в глаза не столько замороженные кристаллы воды, сколько песок и зёрна грязи, покрывавшие весь город. А Минхо никак не может зайти в тот старческий магазинчик за углом своего дома, чтобы купить очки. Не для зрения — для красоты. Ему они к лицу чуть меньше, чем Сынмину, но добавляют какого-то летнего подросткового шарма. — Ты-то когда забросил учёбу? Чтобы я хоть немного понимал, с чего начинать. — спрашивает Сынмин. Брезгливо поправляет очки, снова съехавшие с переносицы. Закидывает в рот кислую конфету, вторую отдавая в руки Минхо. — Где-то в классе восьмом. Второй семестр, вроде. А до этого всё помню. — Тогда не всё так плохо, как я предполагал. — саркастично посмеивается младший, в ответ слыша отчетливое цоканье Минхо. — Всего-то два года нагнать. Минхо промолчал. В прохладном доме Сынмина, где теперь царил холод, который можно было сравнивать с морозной улицей Натáри, они задерживаться не стали — тот всегда спешил оказаться на крыше жилого дома, которую постарался привести в порядок в первую очередь. По словам парня она показалась ему чем-то особенной в самом начале, как только он ступил на её старый кирпичный пол. Даже сквозь зимние ботинки чувствовалась ее прохлада. А она и вправду оказалась какой-то особенной. На первый взгляд, конечно, не было ничего необычного. Возможно, именно вера в слова Сынмина придавала какого-то магического шарма этому месту. Тихому, снежному, будто действительно волшебному. Про него небось и вовсе забыли. Людям не к этому. А душевно искалеченным подросткам, что всего лишь хотят покоя и любви — самое то. Место, где действительно можно отдохнуть от всего: учёбы, родителей, жестокости и ненависти. Потому дряхлую, довольно своеобразную мансарду подростки, не долго думая, захватили под свою власть. Честную, заботливую, любовную. Без кровавых драк и болезненных криков — мирно, подписав не названный договор с заморозками и вьюгами. Ещё один укромный уголок, таинственной кровью и силой отбитый в Орóко Натáри. Зима ведь отдала его на любовь в обмен. С каждым новым днём (а казалось, что минутой) в четырёх дряхлых стенах появлялись всевозможные безделушки. И не только. Сначала приносили подлинно нужные вещи. Пледы, например, старые, без половины перьев, подушки, посуду, нагло сворованную у родителей. Потом откуда-то здесь появилось электричество — Минхо, сидя на холоде два дня и почти целую ночь, каким-то образом провёл удлинители. Простыл, конечно, но с гордостью. Так в халупке на крыше очкастого новенького загадочно начали появляться энергосберегающие лампы, древние тостеры, запасные зарядки и иногда — ноутбук Джисона, любящее дарованный ему мамой на пятнадцатилетие. Единственный, у кого родители остались добрыми и душевными. Потом и всякий хлам начал появляться: книги, которые Сынмин читал в послешкольное время, никому не нужная канцелярия, учебники, всякая одежда, которая использовалась совсем не по своему первичном предназначению — она представляла собой огромную, тёплую и разноцветную кучу шмотья, в котором Чонин обожал дремать. Как Сынмин успел подметить, Ян чаще всего зарывался проколотым носом в его белое худи с изображениями Микки Мауса на спине. Оно было в два раза больше самого Кима, но было всего лишь немного больше обычной одежды Чонина. — И что ты мне предлагаешь? - кривляется Минхо, закатывая янтарные глаза и вваливаясь в кучу старых покрывал и пледов. Рядом мирно сопел Джисон. Учуяв родной запах шерсти и мяты сразу полез в объятия, к части груди, где беспрерывно стучало сердце. Упокоил усталую голову, что казалась тяжелее кирпича, на сплетенный им самим солнечный свитер. Стал вслушиваться в тихое, но спокойное сердцебиение старшего. А Минхо уставший до чёртиков, что даже двинуться не сила. Учебная неделя выдалась крайне тяжёлой. Будто им назло впихнули именно в этот промежуток времени самые несуразные и мудрёные темы. Мозг кипел, как и старый чайник на плите. Его ставил Чонин ещё к их приходу, но он успешно удалился ‘на перекур’, и так и не вернулся спустя пятнадцать минут. — Ничего. Оставь уже его. Сынмин, предварительно положив очки в золотистой оправе на небольшой комод, поремонтированный косо-криво, лишь бы живо, плюхается в мягкое кресло, стащённое с его кухни. Выдыхает тихо, но слышат все. Даже Джисона передёрнуло. — Ты ведь не уверен, что это он сделал. И, если судить по твоим словам, зачем ему убивать любимого? Он ведь был его смыслом жизни. — Сынмин усталый и не слишком предрасположен к разговору. Но раз его другу хочется выговориться и вспомнить давно умершего брата, то он беспрекословно поддержит. — Я скучаю. А он единственный, кого я подозреваю. Минхо больно. Где в груди, где сейчас грустно сжимается сердце, пропуская редкие удары. Порядком под сердцем. Там что-то нещадно режет, мечет, плачет. Плачет горькими слезами за покойным братом. — Он был таким солнцем… Здесь, в Натáри. Да и вообще… - по мраморному лицу старшего стекает одинокая слеза, которую холодные дрожащие пальцы сразу стирают. Джисон под боком прижимается ближе, охватывает теплом, немного, но всё же успокаивая дрожь в теле. Служит тёплым комочком, как кот, что греет, не жалея доброты и нежности. Джисон, хоть иногда и умеет ужасно достать, всё равно ближе всех к сердцу. От сдерживания колких эмоций, что Минхо так не хочет показывать жестокому миру, все внутренности смешиваются в одну липкую и противную массу, переворачиваясь и обмазывая кожу изнутри. Скверно, однако. Аж тошнит. Во рту появляется привкус яблочных и вишневых конфет, а ещё — мармеладных апельсинов, которые они в детстве всегда покупали в ларьке у дома. Сласти волшебно таяли во рту, мимолетно давая языку возможность запомнить вкус. И даже сейчас, когда тело брата срослось с обочинами города, когда сам Феликс мирно покоится на одном из серых облаков над домом Минхо, когда ларек с лучшими сладостями в городе давно закрыли и сменили на новый, видно, принадлежащий тузам, магазин очков и других похожих вещей, Минхо помнит вкус тех конфет. Но в горле легкий привкус кислоты смешивается с противным комом и слезами. Брат действительно был его светом в жизни. Хрупкой, но яркой надеждой, смыслом бытия и мелкой, сногсшибательной радостью. Улыбчастый Феликс даже сейчас остаётся лучиком для Минхо. По-доброму, но принуждает жить и стараться, даже если только для себя. Но он старается для друзей — болтливого щекастого Джисона, ворчливого Чонина, что на самом деле, где-то в уголках души, очень доброго, и Сынмина. Последний, как ни странно, стал не слишком позитивной, но неотъемлемой частью жизни. Ежедневной привычкой, не забытым ритуалом, призывом. Чем-то успокаивающим, как запах лаванды. Чем-то, поглощающее негативные эмоции, отдавая взамен злые шутки и гору сарказма.

***

А потом послышался до звона в ушей мелодичных хруст ребра. Казалось, что любовно играли на фортепьяно, а не избивали Джисона. Тот хрипел, лупил со всей дури и от души в ответ, нервно смеялся и моментами поглядывал на Минхо, который так же махал кулаками, разбивая всем лица в своеобразный и совсем не вкусный фарш. Из него бы получились противные котлеты, но не хуже, чем с школьной столовой. Яркая кровь смешивалась с порочным мясом, расплываясь перед глазами. Минхо занимался боевыми искусствами. Тхэквондо — не сильно смешная шутка, особенно, когда она не на твоей стороне. Но Джисон обязательно потом посмеется. Радостно, но кряхтливо и скудно. Тот тихий и забытый всеми проулок недалеко от двора Чонина, что ещё несколькими минутами ранее пустовал, в котором можно было услышать тихий, но до сжимающегося сердца душевный плач зимнего ветра, сейчас милосердно наполнялся кровью. До краев и больше, будто вот-вот лопнет от внеорганизмовой жидкости. Ветер из уважения скулил тише, но ещё печальнее. Просил прекратить, возможно, или кого-то оплакивал. Никто этого никогда не узнает. Сынмин, восторженно наблюдая за кровавой оперой, и не заметил, как набросились уже на него. С чем — непонятно. Было не видно. Но сильно. Возможно — с кирпичом или старой древесной битой, обернутой в серебряный лист металла. Золотавые, как восход солнца, очки мгновенно превратились в смесь разбитых осколков тонкого стекла и оправу, что лежала прямо под ногами. Ее точно уже сломали. Сынмин почти что ослеп, а потом только и почувствовал ужасно жгучую боль в руке. Будто заживо ампутируют, даже не вколов анестетик. Жестоко, однако, даже для такой драки. Или нет — он в такой ситуации впервые. Боль эта, жгучая и сковывающая, как наручники, бежит по дрожащему от холода и страха (за себя или друзей) телу, начиная ломать все хрупкие кости. У Сынмина, возможно, появился третий локоть. Или он наконец увидит живую кость — как посмотреть. Кровью обливаются серые кроссовки, в которых ужасно холодно зимой, а одежда обретает грустный окрас телефона Яна. Такая же кроваво-красная. Боль парализует руку, мечет мышцы, скулит костям. Сияющая лейкоцитами кровь вытекает с глубочайшей раны, впитываясь в потресканный древний асфальт. Тот принимает её радостно и со всей душой, оставляя в себе навсегда в памяти. Чтобы оставить от них хоть что-то. Чтобы рассказывать об этой драке байки следующим поколениям. Чтобы просто запомнить. Как Минхо помнит яблочные и вишневые конфеты, а ещё — мармеладные апельсины. Как Минхо помнит Феликса. Раз — и на век. Весь Натáри той ночью услышал крик, который ещё не таился в его злостных воспоминаниях. Душераздирающий и громкий, но такой тихий — от шока. Сынмин себя не слышал, но кровавая бойня остановилась на болю секунды. Больше десятка пар глаз минутно уставились на истекающего кровью знатока зимы. А потом антракт закончился. Сынмин продолжил истекать кровью, истерично и в панике коленом проходясь по рёбрам. Мелодичный хруст костей заставляет на долю секунды замереть. Устало насладиться, будто долгожданным отдыхом на тёплом пляже. Чужие рёбра плачут от боли, а Сынмин пяткой раздрабливает череп парня. Тело понемногу начинает остывать — на утро его найдут совсем замерзшего и синего. Или белого. Будто снежинку, что сейчас пролетает перед Сынмином. Тот видит её не чётко, но наслаждается едва заметной красотой и мастерством зимы. Странно, подмечает он, что радости скрываются в самых маленьких вещах. Сбитое дыхание и мечущееся сердце утихают. Сынмин, едва отличая реальность от галлюцинаций, перестает задыхаться. Ком в горле до сих пор не даёт глотнуть слюну, что накопилась под языком; но его будто кто-то ласково распутывает. Парень прикрывает слепые глаза, медленно полнимая голову к луне. И к снегу — скоро снова начнется метель. Но пока Сынмин благодарит зиму за лёгкую прохладу, которая трепетно успокаивает тело. Руки он не чувствует. Она повисла в воздухе, словно уже не принадлежит телу. Физически она ещё не отделилась, однако это только ‘пока что’. Она жалобно ноет, призывая хотя бы взглянуть на нее, и Сынмин, отрываясь от зимы, подчиняется. Луна, кажись, ярче светит. Как-то… мрачно? Свет ее уже без прежней желтоты, исключительно белый. Как в старых больницах, где свет — последнее, на что объективно обращают внимание. Но белый свет — залог больниц. Без этого сияния и само понятие этого здания медленно теряет свой смысл. Слова и голос покидают тело. Чувства притупляются и уходят в пятки. Глаза расширяются. Сынмин ещё никогда не видел живую кость. Та торчит, как осколок льда в айсберге. Слишком белая и слишком холодная. Тускло блистает каплями крови при свете луны, раскошеливается на боль и страх, коего Сынмин ещё не испытывал. Боль не чувствуется, но ее видно, смотря на кровавое месиво. Какое-то неправильное. Оно выглядит не так, коим его представлял Сынмин. Неправильное ему больно не по душе. Шок пройдет только на утро — тогда и появится бешеная боль. Это единственное, что парень смог вспомнить. Потом пришло и осознание, что происходит сейчас. Оно пришло окончательно при взгляде на Яна. Бледного, как холст бумаги, истекающего кровью. Он крепко прижимал руку к животу, одежда на котором насквозь была пропитана кровью. Его или нет — не имело значения. И зубы сжимал так, будто желал их переломать. Чонин смотрел на него. Пристальный лисьий взгляд тёмных глаз блестел в свете луны, упиваясь невесомо в руку. Впитывался в кожу, пронзая насквозь. От него, взгляда этого, холод бежал по спине — мурашки давно убежали в пол, прячась в древнем асфальте. Сынмин понял, что кричал не он. Это душераздирающее нечто принадлежало Яну. Его услышали все, и даже покойники. Даже те души, что уже давно обрели заслуженый покой. Он принадлежал тому Яну, у которого пару минут назад были протезы двух пальцев. Скоро, к сожалению, будет три. Сынмин судорожно осмотрелся, но кроме их четырех никого в кровавом переулке не было. Только они, светлые кости давно умерших, которые будто из под земли явились, потемневшая кровь, снег, ветер и луна. Холодный, как мертвец, Чонин, хромая, подбежал к старшему. Вцепился мертвой хваткой, затрагивая скорее кости и противные внутренности, что измазали с середины, нежели одежду. Холод пробежался по коже. Одежда была насквозь пропитана чем-то. То ли кровью, то ли снегом, то ли чьими-то слезами. Мерзкий холод обдувал не тело, а то, что было в нем: сознание и душу, намертво сцепившиеся друг в друга. Тусклая, но всё еще чисто белая луна освещала их детские страхи, навевала потусторонние грёзы и неземной покой. Она залечивала душевные раны, чудесным образом сразу успокаивая телесную боль. В углу, харкая кровью и вытирая с бледного лица слёзы, сидел Джисон. Тихий, слишком не читаемый, как для Джисона. Одной рукой, более целой и живой, держался за голову. Вторую держал за головой, пока Минхо, сидящий напротив него на корточках, что-то шаманил. Кажись, перематывал грудную клетку Хана. Движения были плавными, но четкими, пальцы покрывались дрожью, но дело не покидали. Джисон опирался спиной в холодную, почти замерзшую стену спиной. Находился в полу-лежачем, но, скорее, в полу-мертвом состоянии. Хрипел что-то неразборчиво на ухо старшего, на что он кивал и продолжал перемотку. — У него треснули два ребра. Пара лишних движений и они окончательно сломаются. Минхо поднимается, расправляя затерпевшие ступни. Кривится, кажется, немного. Томно выдыхает, смотря на сумрачное небо с почти невидимыми из-за снегопада звездами. — У меня рука сломана, кажется. - тихо отзывается Сынмин, мельком бросая мёртвый взгляд на руку. — А Чонину… — Я по крику всё понял. Молчи. Не говори этого в слух. Или всем станет только хуже. - фыркае Минхо. ‘Было бы куда хуже. Нас чудом не убили.’ — думается хранителю. — В больницу бы что ли, а то и помереть недолго.