я любил тебя в четверг, но я семь пятниц на неделе

Боря даже расстраивается, когда не застает Рауля в спа-салоне, хотя это последнее место, где он хочет находиться. Слишком здесь все… Характерное. Сразу ясно, что тут примерно происходит. Хотя девочка на ресепшне очень серьезная — спрашивает имя и не удивляется, когда его слышит. Называет адрес с каким-то сдержанным неодобрением. Непохоже, что ревнует. Рауль что, жаловался на него тут? Когда Стас открывает дверь, то не удивляется тоже: — Привет, Борь. Рауль к нам погостить приехал, остался на пару дней. Хэнк неловко пожимает плечами, но проходит внутрь. Он пару раз и с парадного заходил — ничего нового. У Кудиновых стоит звенящая тишина. Наверное, все разошлись по делам, думает Боря и тут же чуть не сталкивается нос к носу с Илюшей. Тот смотрит недоверчиво и очень обиженно, как будто Хэнк совершил главное предательство в своей жизни, набрав Рауля тем вечером. Боря приветственно кивает и поднимается наверх. Осторожно стучит, но ответа не получает. Приоткрывает дверь — Рауль поднимает голову и, закатывая глаза, все-таки улыбается. — Никак дорогу не забудешь? На Борю наваливается вся тяжесть событий того вечера, и лицо Рауля немного смягчается. — Я хотел поговорить, — ему неуютно стоять в этой комнате, возвышаясь над кроватью. И даже пистолетом не прикрыться. Рауль меланхолично смотрит в окно: — Ну, рассказывай. Еще кого-то убили? Нет, а что тогда? Боря поникает и тяжело вздыхает. Он сам понимает, как это выглядит — несколько раз приходить и просить помочь. И пропадать, и снова просить. Да и сейчас он тоже пришел просить — просто уже другого. — Ну, ты же сам тогда сказал, — это «тогда» было еще до Илюшиного побега. Может, оно уже не работает? — Прийти домой, поговорить, подумать… — Подумать всегда полезно, — кивает Рауль, все так же обращаясь к окну, — Особенно перед ЕГЭ по литературе. И что надумал, пупсик? Он снова поворачивается, хмурясь, и Боря не может понять, о чем он думает. — Я не должен был так себя вести в машине, — выпаливает он то, что занимает все его мысли. У Рауля было тогда такое странное выражение лица. Похоже на то, что он видел у Илюши пару минут назад. Боря мысленно улыбается — его бы тут быстро убили за такие сравнения. Про то, как он вел себя на базе, оба не вспоминают. Непонятно, кто там на нервах был… Безумнее. Но и об этом когда-нибудь придется поговорить. — Да нормально ты себя повел, — Рауль врывается в его мысли, — Все по справедливости. За сестренку мы, надеюсь, в расчете? Хэнк сам не понимает, что его настораживает в этой фразе. А может, просто откликается задвинутая на задний план боль из-за Оксаны. — Я говорил с ней, — Боря отводит глаза, — Очень неприятный был разговор. Она смотрела с удивлением. Оно затмевало и отвращение, и все остальное. Только удивление и испуг. — Борь, он мог что угодно тебе наговорить. Он найдет, что сказать, если ему это будет нужно. Но вот если не будет нужно — он тебя выкинет. Не ходи, пожалуйста! Она аккуратно держала его за руку, как будто ожидая, что Рауль причинил ему столько же боли, сколько ей. Боря не знал, как объяснить, что всю боль в этих отношениях причинял он сам. Зато Оксана прекрасно знала, что он не услышал ни слова. — И что, — кривилась она, — Будете вместе моего ребенка воспитывать? — Не хочешь перед ней извиниться? Рауль пожимает плечами: — Так мне не жаль. Что сказать-то? Боря злится, но уговаривает себя: Рауль не может по-другому. Если бы он так не считал — то и сцену в машине воспринимал бы совсем иначе. — Придумаешь что-нибудь, — огрызается он. — Ну да, — понимающе тянет Рауль, — Я же тут всегда что-то придумываю. Хэнк не выдерживает и садится на кровать. Рауль немного сутулится, но не меняет положения. — Знаешь, — говорит он очень отстраненно, — Илюша мне сказал, что я не могу никого любить. Что меня надо в психушку положить на такие мысли. — Илюша? — холодеет Боря и даже немного теряет смысл сказанного только что. — Он меня знает всю жизнь, — Рауль нервно стучит по полу, — Но ты меня знаешь лучше. Сам я так и не разобрался. Ты бы в такое поверил? — Да, — серьезно кивает Хэнк, хотя верить, по правде говоря, очень боится, — Разве ты бы стал еще перед кем-то так унижаться? — Я бы скорее застрелился, — слабо улыбается Рауль и поднимает брови, о чем-то вспомнив. — Кстати, пистолеты же так у Стаса в багажнике и лежат. Надо будет захватить, мало ли что. Ну вот, видишь, не зря пришел. Он ощутимо расслабляется. — Нормальный критерий, да? — Боря решается — ложится и кладет голову ему на колени. Это очень неуютная поза, но Рауль спокойно запускает пальцы в волосы. — Все это описывают как-то не так. — Да, — выдыхает Боря, — Я про себя так же думал. Не знаю, что чувствую. Думаю о тебе все время, я говорил тебе… …У крематория. Рауль пожимает плечами и ерошит его волосы: — Ну, ты же пришел? Хоть и злишься? Тоже нормальный критерий. Боря немного успокаивается. — Надо валить отсюда, — говорит Рауль, кажется, сам себе. — Мне здесь быть… Опасно. Стены помнят. — Ну, поехали, — наверное, ему тоже неуютно, что у них все здесь происходило. — Кстати, ты что, отцу про нас сказал? — вспоминает Боря. Своему он, конечно, не говорил. И так прекрасно знал, какой ответ услышит. «Ну, приводи, познакомимся. Нет человека — нет проблемы». — Надо было как-то убедить, что я против Игоря ничего не имею. И что, если бы знал, обязательно рассказал бы. Стас после Илюши совсем размяк. Остаться предложил вот. А я взял и остался. Это ты, наверное, меня приучил вечно возвращаться. Боря не знает, как это прокомментировать. Рауль редко говорит про чувства, поэтому, когда начинает — получается не очень понятно. Открыто для интерпретаций. — А ко мне вернешься? — Помнишь, ты мне говорил, что она по ночам плачет? — вдруг перебивает Рауль, и Боря краснеет. Он правда так говорил — когда еще ничего не знал про них с Оксаной. — Мне жаль, что ты это слышал. Лучше бы вы оба спокойно спали. Нормально, засчитает? Боря фыркает: — Ну, лучше, чем ничего… Наверное. Рауль молчит. Кажется, на эту идею ушла вся его способность формулировать мысли. — Если мы, — мнется Боря, — Проходим по критериям… Может, все-таки попробуем еще раз? Рауль поворачивается. Вглядывается в лицо и вдруг улыбается — впервые за весь разговор, широко и искренне: — Ну, один раз можно. Помнишь, что должен мне свидание на безлюдном пляже?