Нет, нет, только не это!

Шерлок долго и неуклюже возится в районе его истомленного паха, и Джон понимает: еще минута, и сердце не выдержит, категорически откажется выполнять свои повседневные функции. Потому что так издеваться над сердцами нельзя. Но терпит из последних сил, уговаривая своего бунтаря: держись, бога ради, держись, я и сам уже не могу. Шерлок неловок не только потому, что все это у него в первый раз, и что страх подкачать, разочаровать, сделать что-то не так затмевает разум (черт, в чем-то он все-таки прав относительно дебилизма). Неловким изящного, грациозного Шерлока делает страсть. Он настолько этого хочет, что даже не может. Поэтому и копошится так долго, устраиваясь между призывно раздвинутых бедер, поэтому и дышит так пламенно. Кудри мягкой волной пробегаются по окаменевшему члену, и Джон вскрикивает, крепко прижав к сердцу ладонь: не выпрыгивай, умоляю, нам с тобой и без этого хватает проблем! — Шерлок… И получив своеобразный сигнал, Шерлок наконец приступает. Господи, что он творит! По нехоженой тропе Шерлок идет вслепую, спотыкаясь о кочки и время от времени падая. Но как же это прекрасно! Невыносимо прекрасно. Он давится, глотая слюну и невольные слезы, царапает тонкую кожу зубами, но вибрирующий в его горле стон сводит Джона с ума. Его желание толкнуться глубже и больше не останавливаться, яростно врываясь в это невероятное горло, так огромно, что он забывает даже о сердце. К черту сердце, авось не выпрыгнет, не до него уже, честное слово. Вся жизнь Джона Уотсона сосредоточена сейчас в переполненном кровью органе, на который Шерлок неумело насаживается ртом. Ртом, который Джон обожает, который… — Джон. Джон! Джон непонимающе смотрит — где он? — Прости, конечно, но, возможно, ты делаешь что-то не то? Взгляд Джона, резко вернувшегося с небес на землю, мечется по собственному телу: господи, неужели, опаленный фантазиями, он позволил себе… Нет, все в порядке. Член, принявший привычную стойку, надежно спрятан трусами и джинсами, руки — вот они, над столом и даже, кажется, что-то держат. — Что тебя так смущает? — Ну, не знаю… Яичница с мармеладом — это и в самом деле вкусно? А  сливочное масло на яблоке? Джон удивленно разглядывает собственный завтрак. Да уж… Но из положения выходить как-то надо. Вернее, не как-то, а с честью. — Я всегда делаю то, что считаю нужным. — И он с аппетитом хрустит густо смазанным яблоком, едва не скривившись от странного сочетания вкуса: то ли водянистое масло, то ли маслянистый сок. Редкая гадость. …Вчера, когда Шерлок ушел… Не так, как обычно — стремительно, ярко, фыркая как молодой жеребец, — а растерянно и тихо… Да еще и в дверях обернулся… Да еще и посмотрел с обидой и болью… Так вот, вчера, когда Шерлок ушел, Джон долго разговаривал с фонарем. Он поведал ему все трудности своей жизни с Шерлоком. Объяснил, насколько невыносим тот бывает порой. Как умеет трепать нервы и выводить из себя. Каким насмешливым и язвительным может быть. Как сильно он обидел его, решив, что секс с ним, будто зараза какая-то, опасен для его гениального умственного здоровья, и как сильно он, Джон, его любит. И не знает, что делать, потому что заело, заклинило, застопорило! Потому что собственное упрямство иногда считает абсурдным и ничем не уступающим своей абсурдностью строптивости Шерлока. Фонарь внимательно слушал, молчал сочувственно, продолжая сеять вокруг себя желтую муть. Джон ответа не ждал, потому что, обладай фонарь даже более развитым интеллектом, он был бы не в силах объяснить лежащему в одинокой постели Джону, по какой немыслимой прихоти тот взял и прогнал сейчас Шерлока, который пришел к нему сам (ради чего, собственно, и была затеяна вся эта неразбериха), который лег рядом (бросился), прижался доверчиво к его обнаженной груди (прикоснулся губами к соску, и уже от одного этого можно было кончить, теряя рассудок) … Джон пребывал в тоске и отчаянии весь остаток ночи, тщетно пытаясь уснуть, но почему-то ему даже в голову не пришло встать и отправиться к Шерлоку, который, Джон был в этом совершенно уверен, тоже не спит, тоже мается и, может быть, терпеливо ждет. Да потому что заело, заклинило, застопорило! Утром он все-таки задремал, получив короткий час телесного, но никак не душевного отдыха, и проснулся дрожащий и мокрый, с твердой уверенностью, что Шерлока дома нет. Но Шерлок был дома и сидел за кухонным столом, явно рассчитывая на завтрак… — Чем намерен сегодня заняться? — Джон задает вопрос только лишь для того, чтобы отвлечь Шерлока от своего кулинарного извращения. — Продолжишь свой труд? — Нет, — голос спокоен, даже бесстрастен. — С этим покончено. «С этим покончено…» Джон холодеет, потому что всем своим дрогнувшим существом понимает, что покончено именно с ним. — Выводы сделаны. Хватит. — А твой… блокнот? — Я его удалил. — Удалил? — Сжег в камине. И вообще, Джон, это было глупо и скучно. Джон потрясен кощунственным, как ему видится, сожжением блокнота. Сожжена его душа, расплавлено его сердце, а все его естество, пылающее страстью и скрученное адской мукой, превращено в серый унылый пепел. — Но… твои записи, твои мысли… — Глупые мысли надо безжалостно уничтожать, Джон. Заканчивается завтрак в гробовом молчании, только вилка Шерлока доскребывает остатки яичницы, да зубы Джона хрустят тошнотворным яблоком. Выходной день начинается бесподобно. Джон лениво просматривает газеты, делает записи в блоге, готовит жаркое, не прекращая при этом зевать — бессонная ночь не прошла для него даром. Шерлок — рядом и тоже зевает… Наконец оба не выдерживают и расходятся по своим комнатам. Шерлок — немного подумать, Джон — чуть-чуть подремать. Через пару часов заспанный, слегка помятый вид Шерлока и совершенно измученный, но тоже помятый вид Джона красноречиво говорят о том, что их планам сбыться было не суждено. Джон так и не может уснуть — все думает, думает, поглядывая на фонарь. Днем разговор с ним выглядит дико, хотя в томительно-тревожную ночь он вписался вполне нормально и даже обыденно: лежит человек на кровати и откровенничает. А с кем откровенничает, дело десятое. Встать и зашторить окно выше его сил — дремать так дремать, нечего променады по спальне устраивать. Но, несмотря на резь в глазах, на раздирающую рот зевоту, уснуть Джон так и не может. Обстановка на Бейкер-стрит его очень волнует — блеснувший едва-едва свет в конце их слишком уж непроницаемого тоннеля снова погас. Символичное сожжение блокнота становится для Джона удручающе жирной точкой, завершающей их так и не начавшийся роман. Как быть дальше, Джон не представляет. Он уже начинает жалеть о том, что так опрометчиво поддался на сексуальную провокацию Шерлока. Ведь знал, знал, что за фрукт проживает с ним на одной жилплощади! Но кто устоит?! Кто устоит против этих проклятых чар?! Когда тело, одним своим видом поражающее практически насмерть, вдруг прижимается к вашей спине, а в ваше ухо вместе с щекочущим кожу дыханием вливается «Джон, я тебя очень хочу…», устоять невозможно. Тем более, что сакраментальная фраза «я не гей» вот уже несколько месяцев для вас неактуальна. О чем только он думал в ту роковую минуту?! Дружили бы и дружили сейчас. Преступников ловили. Ссорились. Мирились. Хорошо! Ну продолжал бы он мечтать о несбыточном, мало ли о чем может мечтать человек? Мечтал же он в детстве жениться на Королеве Англии, представляя, правда, в ее роли смешливую и синеглазую кассиршу соседнего супермаркета. Ну продолжал бы он представлять Шерлока голым, покорным, доступным… Десять минут жарких метаний в кровати, и мечта наполовину сбылась. Но Джон находит себе тысячу оправданий. Ни о чем он тогда не думал. Не мог. Развернулся и впился в губы. И вот результат. Полный тупик! А Шерлоку переключить свое внимание на что-то другое — раз плюнуть. Позвонит сейчас Лестрейд, и бирюзовые глаза загорятся знакомой страстью. Какой Джон?! Какая любовь?! Даже не говорите! От этих двоих один только вред. * Шерлок уходит в свою комнату с намерением выбрать верную линию поведения. А она ему жизненно необходима, потому что уже тогда, в ту злополучную ночь, оставив ошеломленного Джона переваривать его, Шерлока, распроклятую глупость, он пожалел о своих словах, едва только за ним захлопнулась дверь. И так ему захотелось вернуться с веселым криком: «Сюрприз!», а потом запрыгнуть в кровать и прижаться к Джону, и, может быть, закончить дегустацию потрясающе сексуального тела, а может быть, просто уткнуться носом в плечо, уютно устроив руку поперек мягкого живота, и проспать до рассвета, наслаждаясь теплом и надежной, спокойной силой. Так захотелось, хоть плачь. Но он не вернулся. За мозги свои идиотские испугался. Вот и лежи теперь со своими мозгами. Один-одинешенек. Потому что Джон тебя не простит, и это он очень ясно дал понять нынешней ночью, прогнав тебя из своей постели как нашкодившего кота. Больше у Шерлока нет никакого плана. И никаких надежд. Он засыпает мгновенно, не успев закончить начатую мысль о надежде. Видимо, гениальный мозг в периоды перегрузки отключается гораздо быстрее, чем тот, которому можно дать название «мозг обыкновенный»… * Обедают поздно, потому что ни у того, ни у другого нет аппетита. Ближе к вечеру Шерлок переодевается в один из своих шикарных костюмов, и Джона посещает бредовая, но на тот момент кажущаяся совершенно обоснованной мысль: Шерлок отправляется на свидание. То, что он явно перепутал Шерлока с самим собой, потому что кто как не он бесконечно давно бегал на свои бесконечные свидания, а Шерлок там не был ни разу, в его опечаленную голову не приходит. Желудок скручивает болезненный спазм — доигрались… Спросить, куда Шерлок уходит, Джону не позволяет гордость — пусть идет, в конце концов, это его личная жизнь. Не спросить и остаться в неведении — смерти подобно. Так что, лучше спросить, черт с ней, с гордостью. — Ты куда? — Пройдусь. От целого дня, проведенного дома (рядом с тобой, скучный, занудный, несимпатичный, немодный, нестильный, неинтересный Джон Хэмиш Уотсон) в голове настоящая каша. Вот, Джон, как опасно ты на него влияешь. Даже без секса в мозгах у человека какое-то скользкое месиво. Наверняка овсянка… Но вздох облегчения вырывается слишком шумно: с овсянкой на свидании делать нечего. Шерлок вздох понимает по-своему: хоть отдохнуть без тебя часок-другой. Ходишь тут… — Да, иди. — Вздох (естественно, облегчения — наконец-то!) — Иду. — Вздох (облегчения, чего же еще  — наконец-то!) «Куда мне идти без него?..» «Что я тут буду делать один?..» Шерлок натягивает пальто. Джон яростно ударяет по клавишам ноутбука. И вдруг… — Не хочешь прогуляться со мной? — Хочу. — Тогда одевайся. В дверях они сталкиваются плечами и застывают, будто приклеенные. А потом неуклюже, но очень дружно разворачиваются друг к другу лицом, оказываясь очень близко: Шерлок возвышается над взъерошенной макушкой Джона, Джон упирается взглядом в его приоткрытые губы. В следующую секунду Джона едва не сбивают с ног — так безудержен натиск. Его целуют, обнимают, прижимают, хватают за все подряд, гладят прохладными пальцами и куда-то тащат. Впрочем, не куда-то. Тащат целенаправленно, как можно ближе к дивану… Джон кажется самому себе маленьким, игрушечным, очень мягким. Не-стойкий и не-оловянный солдатик. Плюшевый, теплый, но готовый так же быстро расплавиться в бушующем пламени рук и губ. А руки в это время пытаются снять с него сразу все: куртку, ботинки, штаны. Джону тоже хочется чего-нибудь снять, содрать, отшвырнуть подальше, и он про себя матерится последними словами: какого дьявола надо было одеваться в пальто и куртку?! Напяливать на себя этот чертов пиджак?! Эту рубашку?! Господи, помоги! Два десятка пальцев дергают бесконечную вереницу пуговиц, и Джон готов уже их отгрызть, лишь бы добраться, наконец, до горячей кожи, до сладкой ямочки между ключиц, до аккуратных, шоколадных сосков, которые он не доцеловал, не доласкал той памятной ночью… — Джон… Джон… — стонет Шерлок, путаясь в рубашках, штанах и носках. — Шерлок… Шерлок… — стонет Джон, путаясь в том же самом. До дивана они добираются с жутким грохотом, натыкаясь на мебель и откуда-то взявшиеся на их пути стены… Много стен… Много мебели… А диван где-то на Северном Полюсе, а может быть, в одной из самых отдаленных галактик. Наконец полуголые тела нащупывают что-то мягкое и погружаются в эту мягкость, падают в нее, вдавливаются, врастают. Лежать друг на друге и целоваться — это прекрасно. Наткнуться лихорадочно блуждающей по телу ладонью на плотный, горячий выступ — потрясающе. И кажется, сердце все же не выдержит (это у Джона), и кажется сейчас лопнут по швам идеально скроенные штаны (это у Шерлока) … Будет очень жаль, если все-таки лопнут. Шерлок слегка отстраняется, и даже такое короткое прерывание сладостного контакта становится для Джона кошмаром — холодно, одиноко. Он тянется следом, приподнимается в гибком изломе — соединиться, слиться, прикоснуться ноющим пахом. Но когда дрожащие пальцы, быстро расстегнув серебристую змейку молнии, торопливо, а от этого очень неловко пытаются избавиться от тесного плена ткани, он жестким, властным перехватом останавливает блудливую руку и произносит короткое «нет». На минуту ему кажется, что Шерлок потерял сознание — так отяжелело лежащее на нем тело, так похолодела зажатая в его ладони рука. Но Джон непреклонен. Он так решил, и поэтому будет именно так. — Джон… — Вставай, Шерлок. — Джон! — Вставай, говорю. — В голосе металл, который не расплавить ничем — ни слезами, ни горестными мольбами. — И иди в мою спальню. В мою кровать. Буду делать из тебя окончательного дебила. Тело обретает космическую невесомость. Горячие губы вжимаются в такое же горячее ухо и тихо бормочут, выдыхая охвативший их ужас: — Так ты говоришь, распробовал не до конца? От одной только мысли, что еще будет пробовать Шерлок, Джона охватывает лихорадка. Губы, руки тянутся сами собой — погладить, вплестись пальцами в кудри, протолкнуть в теплый рот язык и опьянеть от медовой слюны. А потом сорвать с него остатки его дизайнерских тряпок и… Но нет, сейчас Джон очень суров. Успеет еще распробовать. Ох, успеет… Но там, и только там, где этот дурень хотел от него отказаться… — Иди, иди. Поторапливайся. — Он слегка подталкивает распластанного Шерлока натренированным телом, с трудом подавляя желание обхватить его бедрами, и ласково добавляет: — Штаны по дороге не потеряй. Никогда еще Шерлок Холмс, выдающийся детектив двадцать первого столетия, не был таким послушным.