Чёрно-белое.

      Спустя несколько мгновений после принятия решения о новой прогулке коты в спешке ретировались к себе в комнату; Дизофф прихватил с собой и книгу, которую Сода так нахваливал, и скоро за толстыми стенами послышались голоса и застучал дверцей шкаф. Кухня же сохраняла тишину — ту неприятную, смущавшую и неуютную, как в диалоге, где одна тема завершилась на неловкой ноте, а другую начать никто ещё не решался.       Ханты постояли с полминуты, ожидая хоть от кого-то слов, и когда Дима уже собирался прервать затянувшуюся паузу приглашением также пойти собираться, молчание нарушил Деадем.       — Ты в порядке? — он обнял Джо и осторожно усадил его обратно на диван. Смятение на его лице было слишком заметным, чтобы Паша позволил себе его игнорировать.       — М?.. Да, всё хорошо... — он чуть тряхнул головой, упирая взгляд в пространство между ними. — Просто... Чем больше над этим думаю, тем тяжелее становиться... В принципе тяжелее. Не могу объяснить.       — О чём именно ты думаешь? — по-прежнему тихо уточнил Деадем, опустившись на колени перед Димой и мягко взяв его ладони в свои.       — Об этом... — он склонил голову в сторону стола, кивком указывая на оставшуюся маленькую фотокарточку. — Только подумать, что они пережили... И что мы тоже... Это... — он закрыл глаза и глубоко вдохнул. — ...кажется чем-то невообразимым. Я, наверно, за последние лет пять впервые над этим так серьёзно задумался.       — Пять лет... — в памяти от упоминания даты сразу всплыло старое неприятное «событие». Паша чуть помрачнел, глядя на всё не поднимавшего взгляда Спина. — Мы можем остаться дома и поговорить. Да и ты нормально не спал, как пришёл. Отдохнёшь, а там мы и обсудим, что дальше делать. Не нагружай себя, — он чуть поцеловал руки Димы, слегка сжав их. — Хотя бы не в одиночку. Что бы ни случилось, я рядом, выслушаю и помогу.       — Спасибо... — он кивнул, отводя взгляд в сторону фотографии, и после посмотрел прямо в глаза старшего ханта. — Спасибо, что ты у меня есть.       — И всегда буду, — Деадем улыбнулся и поднялся во весь рост, не отпуская рук Джо. — Всё-таки идём, да?       — Ага... Да ты и сам согласишься, что на свежем воздухе куда легче дышится, хах, — Дима встал с дивана следом и, негромко выдохнув, обнял мужа в ответ, положив голову ему на плечо. — Паш... Мы хоть и обещали, что больше ту тему не поднимем, но она тоже покоя не даёт... Я не хочу каждый раз восьмой год в памяти зачёркивать из-за этого... — он сделал паузу, пока Деадем, невольно щурясь и прижимая к своей груди ладони младшего ханта, ожидал его слов. — Надо что-то с этим делать.       Паша чуть прищурился, точно сопротивляясь собственному решению, какое стоило вынести ещё давным-давно, но в конце концов с трудом выдохнул и кивнул: всё-таки, но Дима был прав. Вопросы создавались для их решения, а не откладывания до победного, пока объект вопроса сам не исчез бы из памяти с ходом лет.       — Ты точно уверен, что сейчас лучшее время?.. — с приглушённой ноткой сомнения уточнил Деадем, на что получил быстрый кивок, лишённый любого рода колебаний. — Тогда иди вещи собирай, а я за ними.       — Я с тобой, — чуть качнув головой, возразил Джо, наконец восстановив между ними дистанцию. — К тому же, у нас половина всего необходимого осталась там же у пруда, практически ничего собирать и не нужно, — он ухмыльнулся и, ловко проскользнув мимо стола, вышел в коридор. Паша последовал за ним.

***

      По пути в комнату Соде несколько раз успело показаться, что белый кот во что-нибудь, но всё же врежется, из-за чего сам Эффект уже хотел оторвать друга от чтения; даже если отвлекать его казалось Саше отвратительным поступком. Но — к лучшему — подобного не произошло, и чёрный кот только отметил, насколько хорошо Дизофф ориентировался в пространстве сравнительно большого коридора. Возле двери Саня наконец сам решился убрать книгу от лица и обратить внимание хотя бы на дверную ручку, как с её щелчком обернулся к Соде, будто, очнувшись от текста, вернулся в реальный мир. Щёки за взъерошенными белыми волосами чуть зарделись, когда он понял, что слишком уж зачитался, оставив старшего на попечение собственных мыслей.       — И-интересная книга, т-так затянула!.. — с еле ощутимым стыдом поспешил оправдать своё молчание Дизофф, пока его, мотнув головой, не перебил Сода.       — Можешь читать столько, сколько захочешь, я не обижусь, — тихо усмехнувшись, возразил Саша, толкая дверь спальни за спиной белого кота, чтобы не стоять в проходе. — Да и я сам её нахваливал, так что ничего страшного, если она тебя увлечёт. Наоборот, я только обрадуюсь! — с доброй улыбкой закончил Эффект. Дизофф прошёл в комнату, ведомый какой-то собственной, до конца не сформулировавшейся мыслью — но спустя пару секунд он вдруг остановился возле стола и оставил предмет разговора в потёртом переплёте прямо на его углу.       — Мы можем вместе её почитать! — воодушевлённо поделился Саня придуманным развлечением, когда слова наконец связались красно-чёрными нитями в цельную фразу. — Ты же не против? — он чуть наклонился вперёд по старой привычке, заглядывая Соде в чёрные глаза.       Их цвет ощущался иначе — не закованными во льды чернилами, не страхом потухшего угля, не копотью от внезапного пожара и не грозовой дымкой, не завесой тумана глубокого мрачного леса; ещё не мерцали блеском чёрного полированного мрамора, не блестели звёздными отражениями на глянцевом полотне пруда, не расступались чернотой, как тени перед масляной лампой... Но первая прорезь света, скомканная линия восхода на востоке — так далеко, что и не достать, не разглядеть, не стоя на возвышенности; мягкая внутри и острая на гранях, тонкая, будто маленькая швейная игла, а в ушке нить, тянувшаяся вниз, за пределы обозримого, где лежало солнце, чтобы вытащить его из-под земли, из-за горизонта, но ещё слишком хрупкая, чтобы суметь это сделать — рдела где-то в этой темноте ослепительно-белым, полуматериальным блеском.       — Я не против, — согласно кивнул Сода, несколько смущённо моргая из-за образовавшейся паузы.       — Вот и отлично! — он пару раз хлопнул в ладони и заулыбался ещё ярче прежнего. — Тогда осталось только собрать вещи... — на секунду Дизофф задумался, прокручивая в голове последний поход и про себя перечисляя все оставленные в тот день вещи. — Как я помню, кроме тёплой одежды ничего с собой брать не нужно. Днём, конечно, жарко, но вечером может быть очень холодно, даже у костра, — он быстро проинструктировал Сашу, согласившись с воспоминаниями, что всё остальное точно находилось у пруда.       — В Мене тоже прилично холодно вечерами, но и днём особо теплее не становится, — вполголоса добавил чёрный кот, не столько продолжая диалог, сколько озвучивая короткий факт просто так. — Что предложишь взять?       — Куртку или толстовку, — он чуть заметно кивнул; Эффект выдохнул в сторону, без слов показывая, что едва ли утащил из старой квартиры что-то теплее подаренной олимпийки. — О... Если ты не брал, я могу поделиться своими!       — С-спасибо... — закрывшись локтем и стыдливо почёсывая затылок, отозвался Саша, рассверливая взглядом корки книг на полке. Тяжёлая заинтересованность ткнула его в сборник пушкинских сочинений, в тонкий переплёт зарубежных переводов и высоченный атлас за восьмой класс в твёрдой обложке.       На недолгое мгновение он вдруг захотел потянуться к нему рукой и проверить, как на карте выглядела и обзывалась его небольшая, неродная, осквернённая и всеми порицаемая столица, клацала ли она зубами высокоэтажных домов на страницах новомодных изданий; скрывалась ли поодаль от неё такая желанная всеми, в пустых надеждах достижимая Новая Америка, за жизнью которой из его прежней квартиры Сода наблюдал с интересом и сожалением...       Лишь одёрнувшись, он гукнул под нос, что архипелаг, вшитый в мир около шестидесяти-семидесяти лет назад, конечно, присутствовал между старшими родственницами, но было ли на его землях то, что находилось в настоящий момент?       Вписанные сбоку на белых полях имена, чёрные монументы и пометочки под звёздочками, что всё давно разрушено? Нет, бумага хранила оптимизм, думала, что до сих пор Верхняя Земля таковой не называлась, что оставалась обжитой со своим многотысячным населением, а померкшая в токсичном дожде Рива продолжала каждый день будить рабочих жизнерадостной птичьей трелью. Хранила бумага и какую-то немую надежду внутри, из-за продолжительного сна не видевшая, что случилось в мире вокруг. Что — случалось там, далеко...       — Эй, Саш? — из размышлений о насущном, не занявшим, как оказалось, и пяти секунд, его вывел голос Дизоффа. Он силился разглядеть, что именно привлекло внимание Соды, но не мог различить полностью.       — Ага, я здесь, — с улыбкой, которая едва напрягала щёки, отозвался Эффект, вникая в разговор и отпуская все странные мысли дальше по течению, куда-то восвояси.       Секунду он поколебался, стоило ли заострить на атласе акцент разговора, но всё-таки отказался: в нём не было интереса и желания, так как действительность он прекрасно понимал и сам. Пространство острова — всех островов, даже Старвии — там замерло, как будто карты — это мемориал прошедших лет. И какими бы массивными ни были изменения, что, по известным Соде документам, сдвинули на несколько эфемерных сантиметров целый мир, они не могли пробиться, отразиться на спрятавшихся в бункере листах бумаги.       Его пальцев коснулся холодный воздух, от которого он тут же поспешил отбиться, но запустившее нервные импульсы касание выставило более быстрых кандидатов; Сода лишь умудрился не осознать их — вместо этого кивнул Дизоффу, чтобы прекратить бесполезную трату времени и наконец пойти и найти себе кофту по размеру.       Постарался отгородиться от ненужных потоков идей Саша по причине того, что знал, к чему они вели — к каким словам, к каким людям.       Ко многим оставшимся в Риве, к сотням — оставленным в столице: и все остались навсегда. К тем негласным, но общепризнанным сожалениям, наверняка нашедшим себе пристанище в сердцах каждого, кто жил здесь задолго до катастрофы или находился в самое время её начала, что люди — это не бумага, не напечатанные отчёты и не лакированные атласы, что вот уже второй десяток лет были неизменными; люди менялись, стали совсем не теми, даже сохранив все прежние качества и не отказавшись от прежних моральных ценностей. Они прятали раны и стреляли в небо, тянули улыбки и сострадание с теми же искренностью и тяжестью, с какой пара скалолазов держала друг друга на канатах, убеждали, что руки и тела чисты от оставленных жизнью шрамов — и верили, что чужая кровь, вылитая на ладони, не затмила свет в сердцах.       Они верили, что смогут всё вынести, и у них получилось, потому что выжигали собственноручно все пятна и всю тьму на себе и в других; нет, Саша знал, даже тогда, что бесследно эти сражения не прошли, и лишь убедился за годы одиночества в Мене, что не ошибся в своих суждениях — это убеждение вызывало в нём ещё больше восхищения и давало силы жить дальше.       Наконец нашарив руками плотную длинную ткань, чёрный кот вытащил из шкафа яркую зелёную кофту в тёмную полоску и примерил, чтобы убедиться в верности размера. Рукава с тёмно-зелёными резинками едва доставали запястья, сама длина чуть налегала на хвост; Сода поправил кофту на плечах и осмотрел ладонь, вспоминая момент расставания с Данилом, когда и получил его прощальный подарок.       — Он тогда сказал, что пост главы — это спичка, которая поддерживала огонь и возвращала его в людей, идущих следом... — не осознав того, вслух сказал Саша, сжав ладонь. Только после сказанного он понял, что озвучил воспоминание из простого желания поделиться им.       — Наверно, очень большая спичка, раз за ними последовало столько людей, — Дизофф положил обе ладони на протянутую руку, поддерживая друга. Сода слегка сжал их и поднял взгляд, улыбаясь с эмоцией светлой тоски.       — Я не знаю, — честно признался чёрный кот. — Я так и не смог полностью понять его за те года... Наверно, потому что мы все видели лишь его свет.       — Значит, он стал хорошим лидером, — Саня улыбнулся в ответ, представляя себе второго главу как человека огромного сердца.       — Да... Несомненно... — Эффект кивнул, пряча за опущенной головой тёплую, немного мутную слезу. Некоторое время помолчав, чтобы утихомирить чувства и воспоминания, Сода усмехнулся и предложил проведать, если ничего больше собирать не нужно, как дела со сбором шли у хантов.

***

      Помещение кладовой на секунду моргнуло рыжей, немного тусклой лампочкой, прежде чем осветить ею все полки; несколько клочков пыли поднялись от движения двери и вылетели вон из маленькой комнаты, будто вырвавшиеся на улицу мушки, но упёрлись в стены тамбура. Разноцветные коробки блеснули от света глянцевыми стенками, а за центральной перегородкой показались чёрные плитки стены, выложенной канистрами. Ханты осмотрели помещение беглым взглядом, примерно вспоминая положение необходимой коробки, но ничего знакомого на глаза не попалось.       — Придётся искать, — Дима дёрнул плечами и закрыл нос и рот воротником майки, пока не улеглась пыль, и прошёл к одной из полок, заставленной самыми различными банками и коробками.       — Скорее всего, она где-то на верхних полках, — Паша подошёл ко второму стеллажу, осматривая заставленные металлические полки. За их плотно выложенными рядами даже не было видно задней стены, что казалось, будто картонные нагромождения уходили вдаль на многие метры. — Я точно помню, что убирал её подальше от глаз.       — Прости уж, что так внезапно решил прошлое поворошить, — невзначай отозвался Джо, снимая несколько ящиков с самой верхней полки, чтобы хотя бы посмотреть, есть ли что за ними, кроме пыли и крошек от декоративного кирпича.       — Не стоит, — Деадем отставил в сторону несколько коробок, по весу прикинув, что внутри лежала запасная бытовая химия, и подошёл к Диме, помогая с грузом и обнимая его. — Наоборот, разобраться с этим даже лучше. Особенно сейчас, раз уж решили, что до конца года попробуем добраться до порта.       — Думаешь, получится?.. Столько лет ведь уже ушло...       — Получится, — кивнул Паша, прижимая Джо к себе. — Если столько лет получалось, несмотря на трудности, то и сейчас ничего не изменится.       После перерыва на продолжение раскопок и с тем нескольких минут поисков нужный ”футляр“ всё-таки был обнаружен: серая, немного голубоватая коробка из-под обуви завалилась за полку и умудрилась застрять между двумя этажами, из-за чего достать её оказалось ещё труднее, чем найти. Но через громыхание металлом по металлу и о картон, покрытый пылью внешний обивочный слой впервые за долгие годы вновь прикоснулся к человеческим рукам, покинув место заточения — ни Паша, ни Дима понятия не имели, когда эта коробка сдвинулась так, чтобы просочиться между полкой и стеной и намертво там встать.       Крышка налезла на коробку так сильно, что даже показалось, будто кто-то её приклеил на жидкие гвозди; поскрипев глянцевой, но заметно поцарапанной и потрёпанной бумагой о надёжно прижатые бортики, Паше удалось одной рукой открыть коробку и в другой удержать её саму на весу. В картонном гробу, пыльный и всё ещё, спустя долгие-то годы, со следами от рук и несколькими чёткими отпечатками пальцев, блеснул на жёлто-оранжевом свету чёрный матовый металл двух пистолетов: в один угол забился Ярыгин, в другом расположился Глок. А между ними только клочки пыли и невесть откуда взявшиеся рыжие крошки кирпича. Чёрные дульные отверстия моргнули пробежавшей холодной тенью и уставились наружу, как испуганные крысы, выбравшиеся к палачам из залитого подвала.       — А патроны к ним остались?.. — риторически из-за сомнения уточнил Дима, аккуратно вытащив из коробки Глок. Ненатурально холодный металл кривой привычкой уже знакомо лёг в руке, заставив поёжится. — Надо же, до сих пор помню, как держать.       — А твои винтовки ревновать не начнут? — с тихой усмешкой отшутился Деадем, доставая второй пистолет и с тем отставив коробку в сторону на пол. Рукоятка также прильнула к ладони по старой памяти, будто вложенный осколок.       — Тю, — Дима с секунду поцелился в стену кладовой и опустил руку с оружием. — Они девочки понимающие, обижаться за пару пуль не будут, — он улыбнулся и отложил Глок обратно на полку, дулом к стене. — Так что по патронам?       — Ящик либо полон, либо пуст, — качнул головой Паша, многозначительно указывая куда-то за спину к одному из деревянных коробов. — Меня больше волнует их состояние. И-       — Не моё, — Джо ткнул его пальцем в лоб, озаряя непритворной улыбкой. — Можешь не переживать. Кобура-то от них где?       — В шкафу в нашей спальне, — точно ответил хант, после взяв отложенный Глок и расположив оба пистолета в руке, так что один остался висеть спусковой скобой на указательном пальце. В другую руку Деадем взял ладонь Димы и спустил к губам, нежно целуя. — Возьму с собой, к вечеру разберу и посмотрю по состоянию. Если я правильно понимаю, что ты задумал.       Всё ещё было видно, как частицы прошедших лет неприятно отдавались в памяти и никто не хотел поднимать тех тем, но уже чувствовалась скрытая под старинной пылью истина: эта глава осталась позади, они давно пережили все неурядицы юности.       — Ещё не забыть бы взять еды с собой, — наклонившись за коробкой, чтобы поставить её обратно на полку, вдруг заметил Дима. Убрав опустевший картонный ящик куда подальше, он отряхнул руки от пыли и кивнул в сторону двери. — Возьмёшь для инструментов сумку, а я пока еды соберу.

***

      Спустя некоторое время, промежутком примерно в минут сорок, все необходимые вещи и еда были собраны и приготовлены; только патроны для пистолетов остались дома — с одной стороны, оружие надо было проверить по боепригодности, с другой же, разорвать их по старости в руках никто не хотел; ввиду чего решение перебороть старые страхи снова было отложено, но уже по более приемлемой причине.       Погода за пределами бункера оказалась немного пасмурной, но всё-таки тёплой: над островом висела светло-серая, почти белая прослойка туч, изрешечённая, как старая тряпка, голубыми прожилками неба. В них часто проскакивало солнце, заливая бледно-белыми лучами зелень травы и крон, но быстро скрывалось и появлялось уже в совершенно другом месте.       Западные участки острова в принципе славились своим мягким климатом по самый октябрь, откуда вплоть до последних дней февраля начинался трескучий, въедчивый мороз. Мена и земли на востоке, напротив, сохраняли большую плавность температур: с апреля по конец августа было исключительно прохладно, но терпимо; зимы хоть и оставались морозными, но в сравнении с другой половиной острова были заметно лояльнее.       Долгое время казалось, что пасмурность вообще закрепилась за территорией архипелага, силясь наряду с прочими факторами добить выживших, но к третьему году пришла в норму окончательно; по крайней мере, та часть, какая уцелела после серии взрывов на вышедшей из строя промзоне. Оставшиеся тучи пали вечной бессмертной жертвой заводов и до сих пор не рассеялись.       Слово за слово разговор, заведённый даже не столько с целью скоротать время, сколько из искреннего интереса, вновь вышел к фотографии: хоть бумажная карточка и осталась дома в отличие от книги, она не могла и не собиралась покидать мысли так просто. И вот в центре внимания оказался человек, долгое время даже после своего отбытия с острова остававшийся среди бетонных стен городских улиц и в редких невольно брошенных на ветер словах — быть может, пару из них он даже отнёс адресату, никак не желая доставлять ответ.       Большинство же посланных фраз лишь плавало в просторах Всемирного океана — кто-то бутылками с посланиями выбивался на берега заброшенных клочков суши, кто-то глубоководными кальмарами бороздил воды, навсегда теряя цель, кто-то скользил водомерками меж хлеставших волн и штормов, разбирая за десятки тысячи метров искомый голос, а кто-то просто тонул гранитной галькой у самого берега, даже не удосужившись покинуть пределы Новой Ливии. Но в общей сумме с острова в плавание на заведомый проигрыш ушли сотни желаний и мечт от всего лишь трёх человек — быть может, среди трупов и под пулями, далеко от достижимого и изученного, к тем лицам обращались ещё тысячи упований...       — А вы как с Данилом познакомились? — наконец озвучил Сода вопрос, назревший ещё час назад. На его памяти не было упоминаний со стороны младшего главы о старых друзьях, оставшихся или оставленных за пределами Верхней Земли, но он не исключал, что мельком отпущенные во тьму запутанного в звёздах неба слёзы обращались к тем, с кем общался раньше.       — Я с начальной школы его знаю, — с усмешкой ответил Паша, припоминая события давности почти тридцати лет. — А вот с Димкой мы оба сошлись уже позже. Ну и в армии вместе были; хотя его позже в другое подразделение перевели. Я домой вернулся с пригорода, он — со Старвии.       — Хм... — Саша слегка задумался, вспоминая сплошные тексты из учебников, пока его не нагнал ступор. — Странно. Я почти ничего не помню про неё.       — Про третий остров? — уточнил Деадем, получив в ответ утверждающий кивок. — Оно и не удивительно, на самом деле, — он помотал головой, выражая неописуемое чувство в отношении последнего из Тригла. — По рассказам Данила, весь остров был... как свалка, мягко говоря. Половину территории подогнали под учебку, а на второй остались бедняки, оторванные от реальности. Я не имею ни малейшего понятия, каким образом это вообще получилось.       — Зато я больше не задаюсь вопросом, на кой хер правящие организовали военный призыв, — очень недовольным тоном отозвался Дима, всё время разговора больше слушавший диалог, чем участвовавший в нём. — Даже польза нашлась...       — Увы, не поспоришь... — Паша повёл плечами и кивнул медленным движением, что не ушло от внимания чёрного кота. Он одарил старшего ханта вопросительным взглядом. — Чего?       — Почему «увы»? — сразу же переспросил Эффект, внезапно для себя открывший военное прошлое близкого человека. Конечно, он был наслышан — и даже принимал в них участие — об организованных главой курсах ведения боя, но теперь хотя бы понимал, откуда вообще пошли эти... весьма специфичные и довольно широко направленные знания. Ответ не был неожиданным; скорее, был удивителен сам факт, что никто не заговорил о корнях. Саша даже не был уверен, знала ли хоть единая душа об этом «прошлом».       — Почему «увы»... — повторил Деадем, задумчиво оглянувшись по сторонам, а после повернулся лицом к Соде. — Потому что здесь мы проходили начальную военную подготовку на мишенях, — он нахмурился, вспоминая редкие рассказы друга в то время, когда апокалипсис не развёл их по разные стороны. — А там умирали люди, — одними губами, не издав и звука, ответил на поставленный вопрос хант. Саша, тем не менее, умудрился понять последние слова.       И вместе с тем закрыл все дыры в претензиях, почему никто в первой группе не слышал об этих моментах истории. Свидетели молчали, не знавшие — не узнают никогда. Во всяком случае, не в ближайшее время точно.       — А кто второй глава? — низводя с пьедестала внимания фотографию, спросил Джо. — Сколько ни пытаюсь, никак не могу вспомнить его лицо. Будто в первый раз вижу.       — Ну, — Эффект усмехнулся каким-то печальным шёпотом, но не скрывая ухмылки. — Его даже зная не узнать. Хотя... С моей стороны было бы плохо отзываться о нём как-либо нелестно. Я просто предположу, что вы действительно раньше не виделись, — он кивнул то ли диалогу, то ли собственным словам. — Андрей наш старший лидер, как я говорил — но тем не менее он младше Данила на пять лет... — он приложил палец к губам, копаясь в воспоминаниях, и тут же уточнил: — ...если я не ошибаюсь в числах, разумеется. Но он точно был младше. Как сам Данил мне пересказывал, поэтому военнообязанным стать не успел. Оно и к лучшему, наверно, — Эффект пожал плечами, обращая взгляд в небо. — Всё-таки, на его долю выпало более чем достаточно мучений.       — И всё же пережитое не помешало им повести за собой столько людей, — оторвавшись от чтения книги, к разговору присоединился и Дизофф.       — Удивительные люди, — согласился Сода. Он хотел закончить свой описательный монолог на большем количестве информации, но промолчал, дёрнув хвостом.       Воспоминания проливались чернилами — тёмно-синими, как задёрнутое дождевыми тучами ночное небо. Причины, вопросы и ответы, в отношении старшего главы он давно нашёл и не видел надобности лишний раз тревожить, считая это неуважением.       Почему этот человек нашёл в себе волю стать лидером для сотен — нашёл желание, сгорающее стометровым сильнейшим пламенем, опалявшее черноту небес над убитым городом? Потому что оставил в нём всех, кого знал сам. Почему сквозь кровь и терзания безустанно вёл к свету выживших, до последнего принимая беженцев из оппозиции?..       Потому что продолжал верить в людей. Верить в то, что спасение возможно. Что они, два главы, объединённые по прошлому лишь общим увлечением, были единственными, кто мог обеспечить этим людям... саму жизнь.       Даже если предоставленный и сделанный выбор заставил бы впоследствии положить за эту цель собственные.       — Расскажешь, когда придём? — негромко обратился к нему Деадем, выдёргивая из размышлений. — Я хочу знать, что стало с моим другом... — он вдруг улыбнулся и поспешил поправить себя: — ...с нашим.       — А, да, конечно! — тут же ответил Саша, закивав головой. — Не то чтобы я много знал, на самом деле... — он опустил взгляд, цепляясь им за круглые листочки на травах, мягко шуршавших под ногами.       — Посмотрим, — Паша кивнул и поправил рюкзак на плече.       После нескольких минут дороги озерце, уже успевшее полностью опустеть, оставив после себя лишь щебёнчатое дно, показалось меж лиан; белые солнечные лучи зеленели от листвы, из-за чего фильтр поляны казался слишком выкрученным. Вскоре Эффект понял, что именно хотел устроить, как для всех во благо, так и на всеобщее спокойствие, Деадем: Саня с книжкой расположился в домике на дереве, Джо ушёл спать в расставленную палатку, а чуть поодаль возле пока что пустовавшего кострища они и нашли место для разговора. Некоторое время Паша потратил на разборки с едой, остановившись в выборе на жареных овощах и шашлыке из недавно пойманного фазана. Сода следил за ним с выражением лица, будто увидел сошедшее с исторических книг чудо; в моменте он окончательно осознал, как сильно к самостоятельной жизни, без магазинных пищевых благ, приспособилась его новая семья.       Через полчаса от огня остался залитый соком и жиром пепел, а элементы походного обеда превратились в изумительное блюдо, расфасованное по шампурам небольшими кусочками.       И лишь когда вопрос приготовления еды для всех был решён, кулинар подобрал пару поленьев и поставил их возле кострища, приглашая чёрного кота составить компанию.       — Я так понимаю, ты догадался, да? — усмехнувшись, риторически обратился к Соде Деадем, разводя веткой остатки пепла в сторону.       — Догадался, что ты догадался? — рассмеявшись, передразнил Саша, но всё-таки ответил на поставленное обращение прямо. — Да. Вы с Данилом даже похожи в этом нежелании тревожить людей рассказами.       — Подумай сам, — Паша дёрнул плечами и положил одно из поленьев между широких кирпичных обломков. — Санька ещё ребёнок, а Дима и так уставший после выхода в Верхнюю Землю. Я сам себе бы не позволил, чтобы их кто-то потревожил.       — Хех... Да, я не спорю. Только... Одну вещь я рассказывать не буду, — Сода вздохнул и положил руки на успевшие остыть, но ещё тёплые кирпичи, окружавшие пепельную выемку. — О том, что на самом деле произошло в ту первую неделю, — он поднял взгляд и прямо встретился с Деадемом глазами. — Это не то, что хоть кто-нибудь хотел бы знать. И выяснять не советую, — серьёзным предупредительным тоном добавил Эффект. — Не понравится.       — Пока нет нужды отвоёвывать всю Синицу, вряд ли у меня появится такая возможность. Так что претензий не имею. И внимательно слушаю, — он вытащил из кармана бушлата коробок спичек и оставил на коре полена, намекая, что этому разговору без порицаний дозволено занять весь день.

***

      Несмотря на лёгкость поздних августовских вечеров — точно смилостивившихся над ними обычно холодных, а последние два месяца явно более миролюбивых — в коридоре подъездных стен расходилась прохлада; такая, что любая верхняя одежда лишь мешалась, а её отсутствие доставляло дискомфорт. Однако сама обстановка располагала к этой дисгармонии привычного, желанного и логичного: всё вокруг — всё внутри и всё снаружи — казалось неправильным... С недавних пор. Хотя за два месяца и можно было привыкнуть — многие не смогли этого сделать. И шли на безрассудные поступки, забываясь в шагах и растворяясь по периферии зрения в разрушенном городе.       Он и сам не обдумывал полноценно то, на что шёл; то ли бежал от изменений, то ли неосознанно желал оказаться там, куда стремился. От прошлого осталась лишь плёнка на глазах и померкшие картинки в воспоминаниях, а люди — игрой воображения. Больше не чувствовался якорь на сердце, который держал его в порту спокойствия, размеренной жизни. Больше не было причин держаться за этот порт — держаться в принципе.       Наверно, именно эту причину Данил так усердно и пытался найти всё лето; бегал по городу обособленными группами незнакомых лиц, но этого было мало — мало для сердца, выброшенного, как Элли, в незнакомую страну, где не было доброго волшебника.       Были только люди, со своими руками — без чуда в них. Только со сталью и порохом, с выбитой верой в спасение где-то прямо в черепе и надеждой на лучшее.       Лучшее, тем не менее, никак не наступало.       В серых тучах промелькнуло рыжее закатное солнце, облизнув на мгновение череду многоэтажек и заглянув в окно. Тёмный, слегка блестящий свет отвлёк от внутренних монологов, зато притянул внимание к окружению — архитектуре, которую приезжие оглашали «европеизированными сталинками», с белыми коридорами, тёмными серо-зелёными лестницами из бетона и тонкой крашеной арматуры; с этой неестественной для непривыкшего глаза смесью лёгкости в белой плитке и бездушия в серых панелях напольной кладки... — но, впрочем, он не застал иных чудес дизайнеров, и подобный стиль не резал глаза. Он резал куда-то глубже, не так поверхностно, как смотрели прочие из группы.       За отошедшие на страницы истории дни скелеты домов и их отделка ещё не успели переломаться, из-за чего возникало тухлое чувство, что никакого апокалипсиса за окнами не было: ни погибших друзей, ни разрушенных в перспективе кварталов, ни рыскавших в паре десятков километров хищных мутантов. Не было страха и слёз, не было боли. Даже какой-то зелёный суккулент на подоконнике вестибюля чувствовал себя вполне уютно.       Данил вздохнул, отвернулся от цветка и прислушался к шуму с верхних этажей; тихие голоса едва доносились через несколько лестничных пролётов, разобрать их было трудно. Парень опустил голову, отсчитывая новые минуты, и обернулся к открытому окну на шум поднявшегося ветра. На чистом стекле едва проглядывало неузнаваемое отражение.       Он сжал руки в кулаки и наконец поднялся со скамьи, потушив вскипевшую злобу в резком движении. Квантум не имел проблем с тем, кем стал — во всяком случае, не жаловался ни людям, ни себе. Он злился за тех, кому повезло меньше — как, например, даже их лидеру. На исходе минуты Данил покинул вестибюль и поднялся по лестнице на шестой этаж; голоса тем временем стихли.       Прямых причин встать рядом с человеком, под одной рукой собравшим больше тысячи человек, может и не было: только какая-то отдалённая, покрытая белой пылью идея о прошлом повела к нему за руку. Сотни людей бежали от умершего прошлого, искали новые пристани: в вылазках отдельно от указаний, лишь бы помочь, в других людях... После двух месяцев беготни сам Квантум наконец нашёл своё новое предназначение для жизни — во всяком случае, выбор был сделан.       Он остановился возле железной тёмно-зелёной двери без номера и, прислушавшись, чтобы уж точно не помешать разговору, постучал, приоткрыв дверь. Металл ощущался неправильно-тёплым, как будто был лишь пластиковой репликой.       — Андрей? — парень зашёл в комнату, соединённый с коридором прихожей чей-то рабочий кабинет, и тут же столкнулся взглядами с серыми глазами лидера; они были такими же чёрными, но под линзами становились серыми, с едва заметной жёлто-коричневой радужкой. Второй — и по совместительству единственный из троицы не обращённый — человек кивком пригласил войти в помещение, чтобы не стоять в проходе. — Я... хочу кое-что обсудить.

***

      Беда пришла, откуда не ждали — не столько неожиданно, сколько вопреки упованиям, лишь бы этот миг наступил когда-нибудь позже. Выжившие едва приладились к новому миру, за весь август только-только успело стабилизироваться, насколько это было возможно, положение людей во главе; а плана спасения не было и в помине. Ни один человек ещё не отвык от старого, будто бы навек разрушенного мира — потому что казалось, что и спасения-то нет. Что оно попросту невозможно. Ни один из оставшихся островов архипелага даже не подозревали, что на их жизни красным перманентным маркером вычеркнут жирный крест; весь остальной мир вряд ли бы когда задумался, что и он карандашом внесён в список смертников.       Но проблемы не собирались заканчиваться, едва начавшись: вопрос продовольствия и жилья к грядущей — грядущим — осени, зиме; вопрос о том, что делать дальше... Как жить? И ради чего? Список с каждым днём пополнялся всё больше, а теперь его возглавлял новый пункт.       Пункт, возникший в одном из наименее населённых южных секторов — на границе с северо-восточным и медицинским корпусом. Со стратегической точки зрения, оккупация была в самой выгодной из доступных позиций: маленькое количество людей и, как следствие, обращённых и заражённых; доступ в условиях теоретической неизбежной войны к единственному на весь город госпиталю с нормальным оборудованием; а самое главное — возле перешейка секторов рядом с главным течением реки. Перебраться к порту, не столкнувшись силами, практически невозможно. Этим пунктом и стала «оппозиция» — позже устоявшееся среди первой группы название «Общества спасения».       От искомого всеми прочими «спасения», однако, кроме названия ничего не было: небольшая, культоподобная группа людей занималась в первую очередь не поисками способов протянуть оставшуюся осень до первых морозов, а выискиванием мутировавших с целью истребления.       После первой — и единственной — мирной встречи глав и «Общества», и первой группы Андрей сдержался лишь физически, чтобы не обозвать каждого по ту сторону идеологии чёртовыми фашистами.       Будучи, впрочем, не единственным человеком, стоявшим во главе тысячи людей на три сотни противоборствующих, за него высказались два оставшихся.       Первый декабрь огласил с собой и первое временное перемирие. С обеих сторон умерли десятки людей, а еды и материальных ресурсов едва хватало на дни. По итогам первой зимы обе стороны лишились ещё ста двух и тридцати трёх человек соответственно. По итогам второй — практически в полтора раза больше от одной лишь нехватки тепла и питания. В результате же боевых действий первая группа недосчиталась двадцати восьми человек за два года, а оппозиция — девяноста семи перебежчиков, следовавших за радикальной идеей поневоле, и ровно сотни погибшими.       К апрелю второго года «позиционная» война наконец-то сдвинулась с мёртвой точки больше, чем на пару сантиметров. Главным параметром, за чьим владением в первую очередь шёл бой, была медицина — качественная, сумевшая бы предоставить широкий спектр услуг и, самое важное, стерильность. По отдельным секторам были распиханы только аптеки, хотя их важность также невозможно отрицать, но полноценных помещений, пригодных для хирургии, не досталось ни одному дому; это, на самом деле, не удивляло — «Синица» заняла столько места в центре Мены, что палат в ней хватало на весь город; открывать при бесплатной, качественной, «государственной» медицине частные клиники — прямой путь к банкротству.       Но вот, удалось потеснить оппозицию вглубь северных секторов, отбив приграничные с медицинским корпусом территории; а среди выживших оказалось немало работников сферы, в особенности важных хирургов и медсестёр. В общей сложности правое крыло огромного здания, зачищенное от мутантов, заняли полторы сотни человек; скоро от группы выделились отдельными волнами на весь майский период сорок с лишним обращённых, которым новые элементы тела мешали сильнее прочих. Задолго до них, сразу в неделю завоевания, возвращать себе былой, насколько это было возможно, облик отправился первый человек.

***

      По закрытому окну ударило несколько зелёных берёзовых листьев; понемногу деревья отмирали из-за недостатка влаги, но ещё, под влиянием С-41, умудрялись держаться — как люди; а сами выжившие брали пример уже с деревьев и «умирали стоя». Солнце заливало белый, слегка голубоватый кафель помещения, и вся атмосфера в целом выглядела жизнеутверждающе, как бы сильно вопреки реальности это ни было и каким бы парадоксом ни стояло.       Кроме двух мужчин солидного возраста, топтавшихся у дверей в обсуждении с женщиной, едва ли не старшей на всю палату, в комнате находились ещё три человека. Разговор подходил к концу.       — Я всё ещё против, — намеренно недовольным тоном отозвался один из них. Андрей качнул головой в ответ, то ли отрицая, то ли что-то подтверждая — полностью понять их междуусобный язык жестов не представлялось возможным.       — У нас нет столько времени, — тихо и невнятно возразил глава, прибегнув к речи, что заставило говорившего на несколько мгновений умолкнуть; вслух Андрей говорил редко — вернее, практически этого не делал, так как последствия обращения мешали не только ходить, но и произносить слова. — Ничего не случится, Алекс. Ничего плохого. Я тебе сам это обещаю, — с прежней невнятностью дикции продолжил парень, успокаивая не столько себя, сколько приближённого и самого близкого друга. После затянувшихся секунд тишины с подоконника, неожиданно даже друг для друга, вскочили сразу двое. Замглавы молча проковылял до койки и крепко сжал в ладонях руку Андрея; скоро из тучи раздумий вынырнул и последний.       — Алекс прав. Это слишком рискованно. Если ты недосчитаешься возможности ходить, то мы все будем хромать на одну ногу... — Данил замолчал, смирившись с жестокой твёрдостью в своём голосе: если иных возможностей раздробить безрассудство в щепки не было, он раздробит его самолично. — Я возьму управление на себя, пока ты не восстановишься. Так что даже не думай проводить обе операции одновременно.       В чёрных глазах сверкнул еле заметный блеск, которому сам оратор не придал внимания: он был занят совершенно иным делом. На счастье Квантума, сил спорить у старшего по положению коллеги не нашлось — Андрей только смиренно кивнул; рациональность перевесила не его чашу весов.       Спорить со вторым главой Андрей не мог позволить себе не только из личных чувств, но и по нахождению в одном дырявом корыте: он был рад, что младший глава не пострадал от обращения слишком серьёзно, но в первую очередь и сам имел при себе вторую пару ушей и полосатый хвост. И пытаться выстоять на своей позиции было равносильно тому, как доказывать право на протез руки военному ветерану.       — Всё будет хорошо, — тем же шипящим шёпотом отозвался Андрей вслед уходившему Данилу; парень переговорил с врачами и, стоя уже на пороге, вдруг застыл на месте.       — Идём, — он обратился к Алексу; вместе они покинули комнату.       Выдержка едва не расползалась трещиной по всей маске спокойствия на лице, но остановилась, дав скол несмазанной слезой. Переживал не один замглавы, но потерять волю над эмоциями сейчас был критично.       — Тут есть ещё кабинеты. Надо осмотреться, вдруг найдём что-то полезное, — чтобы отвлечься от беспокойства, предложил Квантум. Алекс ничего не ответил словами, только понуро кивнул. С другой стороны, он был счастлив, что три часа препирательств остались не без плодов. Просто устал; как и все...

***

      До самого вечера замглавы копался в ящиках целого этажа кабинетов и служебных помещений; дело дошло и до кладовок, двух комнат охраны с неработающими экранами видеослежки и каким-то полуразрушенным офисом местного начальства. Среди чеков, справок и документов — перевести текст последних на понятный язык могли только прежние работники Синицы — нашёлся один единственный журнал, пригодный на роль источника информации. Во всяком случае, незашифрованной и понятной простому человеку.       Белая худенькая папка подписывалась длинным названием как введение к «проекту №68», на имя некоего старшего научного сотрудника Артемьева, с припиской карандашом на форзаце от высшего по званию коллеги: «Остальные тома проси напрямую у Вигулина из 164-ого, только он всё равно не даст». Всего же томов, судя по списку из введения, было ещё двадцать.       К великому сожалению проснувшегося в душе замглавы сыщика, упомянутая дверь принадлежала противоположному крылу, и в прежнее мирное время закрытому от посторонних посетителей. А скрытой за семью печатями тайны ему вовсе не сулило узнать — уже никогда.

***

      Холодало; середина сентября обглодала листья с деревьев и занесла тротуары редкой, жухловатой жёлтой массой. Теперь улицы напоминали бойню... ещё сильнее; всюду перемешивались лужи красной и оранжевой крови. Бои велись, практически без пауз, с июля; нервотрёпка и взбешённость, постоянные смерти начинали давить на психику пуще прежнего, побуждая на безрассудные поступки. Лишь бы всё поскорее и как можно беспощадно закончилось...       Концентрацию подбила череда выстрелов, донёсшихся с улицы; крики утонули в лабиринте домов, так и не достигнув верхних этажей. Они больше не летели ввысь — они таяли и расползались по кирпичам переулков, как туман. За два года небо забилось яркой кровью и порохом, потому не пропускало ни единый звук за пределы поля сражения. Хотя на крышу двенадцатого этажа, третьего по высоте во всём квартале, они бы не пробились так и так; она, последние несколько минут, была отвлечена совершенно другим боем.       Данил шагнул назад, мельком оглянувшись за спину и с трудом различив движение чёрно-зелёных точек: вдали, метрах в двухстах, не меньше, отходили последние отряды хантов под прикрытием нескольких стрелков с крыш. Он даже позволил себе ухмыльнуться: по крайней мере, другие точно спасены. За свою жизнь он ручался только гневом и кулаками; как бы, тем не менее, глупо с его стороны не было выходить напрямую с главой оппозиции. Рассудительность, предпочтя сотрудничеству предпобедные усталые банкеты, уступила место эмоциональному бензиновому смузи: чистейшей ненависти в ядерной смеси с желанием самолично размозжить насмешливое, даже сейчас, лицо. Можно было обойтись и проще, но выпускать пар потом будет не на ком. Оркестр сломанных костей гораздо благозвучнее на живом теле.       На радость Данила, не он один оказался ведом чувствами, что в драке насмерть являлось просто фатальным образом мышления; его противник, хоть и остался с пистолетом в руках, в рукопашном бою по количеству принятого и нанесённого выходил в минус.       Андрей проводил через прицел последних ушедших за пределы сектора людей, только на секунду расслабившись и разжав ладони с желанием их размять, как в наушнике послышалось шуршание и едва различимый голос. Затем единичный выстрел, резанувший по уху, и тишина. В неприлично-долгие семь полных секунд. На восьмую через вставший в горле ком прорезался тихий, но всё же крик.       — Данил! — забыв про все позывные, он позвал в микрофон и вцепился руками в ободок гарнитуры. — Что произошло?!       Недалеко от младшего главы без сознания валялся вырубленный от падения с резким ударом затылком о пол лидер оппозиции, а сам Квантум с тёмно-рыжим пятном на груди лежал в метрах трёх и прерывисто дышал. Когда первоначальное оцепенение спало, он разобрал сквозь писк в ушах крики; и крики он вполне себе различал даже без наушника, чудом уцелевшего после падения. Вскоре вернулся и контроль над телом, а вместе с ним и боль, но первым делом Данил тихо рассмеялся и поспешил успокоить друга.       — Я у него пистолет вырвал, — без зазрения совести отчеканил он в крошечную таблетку микрофона, поднимая над головой раненую ладонь. — Сука, никак не отдышусь... — сквозь смех невольно озвучил парень.       В наушнике послышался вздох, ещё два вздоха и только на четвёртый раз осмысленные слова, но их разобрать Квантум не успел. Он поднялся на ноги, взял покрепче целой ладонью отлетевший пистолет, подошёл к бессознательному противнику и со всей силы, размахнувшись, зарядил ему прикладом прямо по лбу.       — ...слышишь меня? — наконец различил чужие слова Данил и, сам того не замечая, кивнул. Только после этого согласился вслух. — Жди меня на месте и зажми чем-нибудь рану, я поднимаюсь к тебе. Не хватало ещё тебя лишиться, дурак.       — Жду, жду, — кивнул Квантум и уселся подальше от тела, рядом с распахнутой дверью в помещении выхода на крышу. После резкого удара с тела сошёл весь ступор, и от боли потянуло в сон.       Философия борцов за геноцид, с большей долей вероятности, оборвалась. А через двадцать минут закончилась на двух расстрелянных магазинах. Тратить патроны попусту не хотелось, хотя на душе стало значительно легче: будто гигантский гранитный валун раздробили в порошок и высыпали в точке Немо несколькими мелкими горстями.       По крыше, стоило Андрею подняться на последний этаж, пронёсся ветер, что-то взвывший на своём, непонятном для остальных языке. Что-то о... победе. И смертях.       Первых из многочисленных будущих.

***

      За рассказами время пролетело так быстро, что серые тучи разошлись, ночь тёмной синевой успела повиснуть над всем лесом, а звёзды проступили яркими созвездиями, путаясь в зелёной листве. Костёр уже не трещал так громко, а лишь похрустывал, но слабое пламя продолжало гореть над ветками и золой; его света вполне хватало даже для темноты ночи. Свежо, в меру прохладно, даже как-то спокойно; тихо угукала одинокая сова всего в метрах тридцати от поляны, ветер не подавал никаких намёков на желание взбунтоваться.       — Данил вообще особо не распространялся о том, чем главы занимались, — в конце концов, вздохнул Сода. Из всех историй жизни человека, заменившего ему отца, он знал едва ли хотя бы десятую часть — и то в основном через подслушивание косвенных диалогов.       — Его можно понять, — ответил на непрямое обращение Деадем и кивком указал в сторону уже уснувших. — Приходится носить в себе какую-то тайну, чтобы близкие люди не переживали... — он замолчал, прикидывая, что случилось бы, если они с Димой не обсуждали все проблемы напрямую. Но молчал не долго; прямо над поляной показался тонкий, как волос, серовато-серебряный месяц. Ещё вчера прошло новолуние. — Спать не хочешь?       — Не знаю... — Саша дёрнул плечами и тоже посмотрел на небо, цепляясь взглядом за лунную изогнутую ниточку. — По-моему, сейчас едва десять будет... — он качнул хвостом в раздумьях. Над пересохшим прудом пролетела сова, что-то ухнув на прощание. — Да мне в любом случае больше нечего рассказывать... Пойду тоже спать, наверно. Может, и Данил приснится, — он тихо рассмеялся, чтобы никого не разбудить.       — Спокойной ночи, — кивнул Паша, проводив взглядом Соду до домика на дереве, а после достал из снятой сумки оба пистолета.       Света костра едва хватало, и он подкинул ещё поленце; ворох искр огненными мушками поднялся вверх и разлетелся, рассыпавшись и растаяв, а пламя быстро принялось за угощение, с громким, но умиротворяющим потрескиванием обгладывая кору. Где-то вдали в лесной тишине растаял совиный смех, всколыхнулось несколько ветвей.       Первичный осмотр дефектов не выявил, но безопаснее было разобрать их дома при свете лампы и уже точно удостовериться; а сейчас хотелось по большей части просто занять руки, чтобы за кропотливым делом быстрее пришла сонливость. Мысли и внимание плясали где-то далеко в Верхней Земле, расстилаясь на все прошедшие года. Их дорога монотонна, но сравнительно безопасна, и каждый год казался тем же, что был прежде. Эта медленная версия стала казаться такой привычной, что все остальные темпы равнялись на неё как на эталон, но всегда находилось «но», выделявшееся и ярко блестевшее многоцветным расслоением белого света.       Дело заключалось в простой мысли: как человек, которого ты всю жизнь знал близким другом, бежал наперегонки с жизнью и смертью ради сотен других людей.       — Ничуть не изменился, — Паша повертел в руке Глок для вида, хотя и знал прекрасно, что обращался далеко, далеко не в адрес пистолета...