Чёрно-белое.

      Незаметно пролетело ещё несколько часов, за которые Дизофф успел прочитать в хаотичном порядке чуть больше двух третей глав, пока Сода, задерживая дыхание от интереса, увлечённый и чтением, и атмосферой в комнате, и своим воображением, сидел, стараясь не двигаться, слушая тихие рассказы. Где-то в моменте его увлекло, под мысли о кошках Ултара, представление Мены во времена первых лет, будто потерянных за чередой многих сменённых жизней и мировоззрений.       Город, ни разу не видевший ни снег, ни дождь, но тем не менее всегда холодный, покусал за пятки каждого удостоившегося топтать его земли; и если сам Саша, «чёрный кот Мены», видел себя отщепенцем обоих миров, неким безработным посредником, то на два оставшихся лица он смотрел снизу вверх, заглядывая в поисках ответов куда-то за веки. К счастью ли, к сожалению, но он умудрялся их там найти: невысказанных слов, потаённых в чёрных глянцевых, будто стеклянных, шариках набралось столько, что он всегда удивлялся, не наблюдая немых, но кричавших слёз.       Казалось временами, что он жил очень интересную действительность, лавируя между тремя полуаксиоматическими состояниями с искусностью воздушного гимнаста. То счастливая жизнь, темнейшие пятна которой не превосходили светло-серые оттенки; то заволоченное бесцветными сумерками выживание в кругу таких же серых, но источавших эмоции и свет людей; а после существование где-то между мирами, между снами и мыслями, погружённое в великолепнейший оттенок чёрного космоса, где все звёзды давно обратились в траурные дыры.       Нос слегка щекотало, постоянно вырывая из мыслей в реальность и обращая внимание на маленького чтеца у него под левым боком. Сода не был уверен полностью, но, глядя на Дизоффа последние дни, он начал думать, что реальность наконец-то дала оборот циклу, вновь возвращаясь в исходный пункт. Эта парадоксальная ленточка вилась перед глазами, как игрушка перед котёнком, и Саша не мог отвлечься: он желал тепла, но одновременно боялся. Та распустившаяся мягкими, слабыми лепестками низенькой примулы часть его «я», заволоченная пепельными дюнами, шептала, что люди тоже звёзды, и в ответ вторило красными пятнами на белой марле, скрывшей следы ранения на ноге, из-за которых возможным представлялось только заметно хромать, что если люди — звёзды, то Эффект обратился в чёрный коллапсировавший пробой уже несколько лет как. Дрожь несостыковок — тяги и личного же самого себя отталкивания — шелестела за спиной густым осенним гербарием; жить, не обращая внимание на неё, хоть и можно было, но исчезать она тем не менее не планировала.       Когда мысли начали заходить далеко за пределы учебников физики и биологии, прочитанные уже после «катастрофы» на острове, он незаметно мотнул головой, внимая каждому слову Сани и глядя лишь на него, глядя букву в букву на те же слова, которые он произносил. Несмотря на возвышенно-мрачные темы рассказов, на душе становилось теплее и теплее; он точно коснулся звезды, такой радостной и горячей... Вся тьма и весь тлен меркли перед ней, а после быстро вспыхивали, как тополиный пух или седые венцы одуванчиков; хватило бы света и тепла на пробуждение тюльпановых луковиц, скрытых в глубине сердца, Сода бы без сомнения расцвёл.       Он усмехнулся в мыслях: учитывая, как много он краснел и смущался, чёрный кот даже соглашался с собой, что давно уже цветы в нём дали побеги, а момент появления бутонов — лишь вопрос времени... И всё же хриплый шёпот накрывал растения снегом, вгоняя в страх и сомнения, в опасения и скудоумные терзания: чёрный буран хоть и отступал, но ещё не сдался окончательно, чтобы позволить зажить спокойно.       — Фу-ух... Я давно так много вслух не читал... — Дизофф с негромким выдохом отложил книгу в сторону и встал с кровати, разминаясь. Сода большей частью своего внимания выслушал, как он дочитывал последние строчки «Дерева» и кивнул. — Тебе понравилось?       — Ну... Думаю, да. Он пишет весьма своеобразно и интересно... Но слог тяжёлый, это точно...       — В целом, согласен... — Саня на секунду задумался, обратив взгляд куда-то в потолок и еле щебеча себе под нос числа. — Я когда лет в... тринадцать, наверно? — читать это начинал, тоже к концу забывал, а с чего вообще абзац начинался, — он тихо рассмеялся, осматривая свою книжную полку по левую руку от Соды. — Может, привык со временем? Ха-ха, знаешь, если покопаться, я тебе Шекспира найду! — Дизофф вскочил с места и за секунду оказался возле выложенного разными поэмами и романами участка стены; чуть присел, осматривая нижные ряды, а после довольно вытащил тонкий сборник сонетов в твёрдом переплёте. Эффект дёрнул бровями от удивления, принимая протянутую книжку. — Паша с Димой много книг приносят, вот и эту где-то в Верхней Земле нашли. Наверно, я раза с третьего только понял, как надо читать... эм... такие серьёзные произведения. Вот.       — Зарубежные проза и поэзия один предмет споров, — чёрный кот пролистал сборник до середины и открыл на случайной странице.       Короткое произведение не вызвало прямых ассоциациаций в памяти, как те же ужасы любителя опиума, зато навело на другие, совсем не связанные размышления: хоть они оба говорили на одном языке и технически являлись россиянами, могла ли Новая Ливия считаться островным аналогом того же Калининграда? Она будто потерялась настолько далеко, что даже родственные узы двух «миров» представали светом прозрачного эфира, а не красными плотными канатами; так, для выживших, родившихся на Новой Ливии, сама Россия — была ли тем самым зарубежьем?       Прилив тоски, точно волной из пыльно-старого романа, окатил воображение: Саша вдруг ощутил, как скучал по тому статичному покою, изъевшему стены старых домов щебёнчатой сеткой и гулявшему немигавшими автомобильными, фонарными и магазинными бликами ярких разноцветных вывесок и жёлтых ламп по окнам и лоджиям.       Но чёрный кот тут же согнал эти хмурые страсти: здесь он встретил Данила, Пашу и Диму, а также Саню. Если отбросить фон, сколько всего случилось в Мене, он не жалел. Эффект собирался было прокомментировать короткий текст, попавшийся в книге, чтобы не выглядеть незаинтересованным, но в это время тишину комнаты прервал стук в дверь; оба кота синхронно повернулись на звук, а потом Дизофф быстро прошёл к ней и открыл.       — Саш, там тебе небольшой подарок, — с незаметным выдохом передал Паша, оборачиваясь от двери и приглашая Соду проследовать за ним. Он выглядел почти хмурым, но больше от тревожного ожидания, чем из-за действительно случившейся беды. — А, и хотелось бы обсудить кое-что... — Деадем остановился, осознав, что слова его звучали угрозой. — Не парься, просто... интересно узнать, как там Данил поживает.       Эффект замер на месте, точно фигура с раскадровки анимации, пока заглючивший мозг продолжал стандартной громкостью воспроизводить имя раз за разом. По прошествии секунд семи, показавшихся временем от рождения до смерти новой звезды, он моргнул и уставился в одну точку в щели двери, а дальше выбежал из комнаты, без малейшего понимания глядя на ханта. Выражение лица Соды представляло собой что-то похожее на текстуру рассыпчатых грозовых туч, ещё не издавших звук молний, не проливших мелкий тёплый дождь, но уже склубившихся в непонятную серо-синюю массу.       — Кто? — только и выдавил Саша, затаив дыхание. Осознание влепило пощёчину, когда он вспомнил, что в день встречи с хантами забыл одну — последнюю — фотографию под подушкой. У него сразу возникла куча вопросов, но рациональность быстро и без слов ответила на каждый из них.       — Ага, — только и кивнул Деадем, продолжив идти на кухню. Сода без промедления отправился следом, и последним к маленькой процессии присоединился Дизофф. — Мы и сами удивились, поверь.       На кухне, расположившись на диване и зевая через каждые полсекунды, сидел, дожидаясь остальных, Дима, глядя между фотографией, дверью и границами реальности — он проснулся, вспомнив, что нашёл у Соды в квартире, так и не выспавшись. Он кивнул и махнул рукой, улыбаясь.       — Давно не виделись, Саш, — он поднялся с места и прошёл к котам, взъерошил Дизоффу волосы и предоставил на всеобщее обозрение чудесные находки, по большей части Эффекту. — Я чуть задержался, зато вернулся не с пустыми руками, — Джо негромко усмехнулся.       На пустом столе красовались книга, обращённая лицевой стороной обложки вверх, с поблёскивавшим полуживым узором, а также небольшая фотокарточка. Сода заворожённо протянул ладонь к фотографии и взял её, осматривая уже в руках. Забытая, но самая любимая из всех, какие у него остались с тех, по ощущениям, допотопных времён. Наваждение быстро слезло, он проморгался и вернулся к книге, о которой так много в последнее время говорил.       — Вот и она, — он передал книгу Дизоффу, всё то время выглядывавшему из-за спины, а фотографию вернул на стол. — Там, правда, на полях мои заметки... — Саша чуть опустил голову, отпуская возвратившуюся книжку в продолжение плавания её судьбы, и внимал уже другим лицам. — Так... Значит, вы тоже с Данилом знакомы, да?       — Знакомы, — Паша согласно кивнул и сел на диван, обращая всё внимание на фотографию. — Давно, наверно, это было...       — Ага... Этой фотке около семи лет. Она последняя из всех, что у меня остались.       — Последняя? — послышался уже голос Димы. — Что-то... случилось?       — Нет! Ничего не случилось! — Сода тут же принялся мотать головой. — Это сделано перед нашим... ну, я думаю, прощанием? В тот день они, — он по очереди ткнул пальцем возле обоих мужчин, стовших по бокам на изображении, — собрали выживших и прошли к порту Двоих. Рядом с Данилом стоит второй глава, Андрей; а посередине — я...       — Глава? — Паша склонился вперёд, уперев голову на сложенные ладони.       — Да. Я могу рассказать, что было в те времена... Кажется, вы не застали происходившего в Мене.       Саша прошёл ко второй части дивана и немного неловко сел на край, прикрыв глаза. Первые годы Верхней Земли были самыми насыщенными на события цвета углей — раскалённо-красные и безжалостно-чёрные; за всё оставшееся пребывание в городе от самого падения воинственных противников не произошло особых открытий, если не брать в расчёт один поход, итоги которого Соде никто так и не удосужился открыть.       Не был бы Эффект вездесущей тенью, способной прокрасться в любой уголок Вселенной, пусть позже и посаженной на цепь, он бы не узнал, что за весть прошлась вороньим пером по первой группе — и открыл он себе истину сам. Истину, что действительно произошло в тот роковой день, ставшую чернильной печаткой из бронзы, измаравшей некоторые листы книги его жизни и протёкшей на все дальнейшие семь лет.       — Ну, мы к двадцать шестому, кажется, только в западных ошивались, — Паша глянул на Джо, и тот утвердительно кивнул. — Там было пустовато.       — Мы нашли только некоторые карты и записи, видимо, как раз и оставленные остальными выжившими... — добавил Дима, усевшись рядом с Деадемом. — С тех пор понеслась вся эта тема с новыми названиями... — он качнул головой, вздыхая. — Я бы сейчас обычным «столица» обходился.       — Ничего не мешает снова сменить название? — Сода слегка обернулся, глядя на хантов.       — Это уже скорее дело привычки. Да и документы расшифровывать было удобнее, когда знаешь, что «Верхняя Земля» — это Мена, а не Рива или какой-нибудь другой отшиб, — Спин тряхнул головой, намекая, что тема не стоила развития. — Так... что у вас происходило?       — Если вкратце, то... наверно, правильнее будет сказать, гражданская война? — он закрыл глаза и без особых эмоций уставился перед собой. В комнате повисла тупая, как некачественный нож, тишина. — Я не уверен, как правильно это обозвать.       — Гражданская... что? война? — первым от шока очнулся Дима, с максимальной степенью недоумения глядя на чёрного кота.       — Вроде того, — Саша чуть дёрнул головой, вычёркивая перед глазами картины минувших лет. — Если брать хронологически, то последовательность такая. К середине июня Андрей собрал оставшихся людей в «первую группу хантов», чтобы обеспечить выживание и общими усилиями пробраться к порту и далее к Новой Америке. Под конец июля к Андрею присоединился Данил, ставший младшим главой. Где-то к сентябрю-октябрю первого года в верхнем южном, ближе к нижнему северному сектору, появилось новое образование, и главы его назвали «оппозицией».       — Оппозицией? — тут уточнил уже Саня, половиной внимания погружённый в книгу.       — Часть людей, не присоединившихся к первой группе, решили, что никто из выживших не заслуживал... подобного звания. Они встали под началом единственного человека и объявили войну, приглашая всех под гнётом обвинений на смерть.       Сода на секунду прервал рассказ, чтобы отдышаться. День возвращения шестидесяти человек после двух недель отсутствия был врезан в памяти довольно ярко.

***

      Небо было серым — скучно- и скучающе-серым одновременно; поддразнивало высунуться из окна и закричать, чтобы развести тучи голосом, но Сода лишь отвернулся, опуская взгляд вниз и фокусируя его на пыльном стекле, грязном от редкого сырого тумана. Он потёр пальцем пятна с другой стороны, грустно вздыхая и протягивая ладонь к оконной ручке, силясь достать и подтолкнуть вверх пластиковую рогатку.       Она поддалась с трудом, и Саше пришлось знатно похрипеть, чтобы открыть окно, несмотря даже на то, что обычно он не интересовался ни окнами, ни внешним миром, а старшие запрещали ему без разрешения к этим самым окнам подходить. Под сильным дуновением ветра стеклянная дверца резко распахнулась и чуть не ударила его пальцы — Эффект мог бы залезть на подоконник и без особых затруднений двинуть ручку, но предвидел, что окно его просто столкнёт. К тому же, чувствуя, что с минуты на минуту должны были прибыть главы с недавней вылазки, он боялся показаться им на глаза.       Свежий ветер, запряжённый переплетениями неприятных запахов, пробрался в не по размеру большую комнату, сразу захватывая её в свои владения. Оконная дверца пару раз стукнула по крашенному откосу, белый цвет с которого отлетал с каждым днём всё сильнее, и замерла насовсем. Саша из интереса попробовал потащить её на себя, но та, закономерно, совсем не сдвинулась; мальчик повёл глазами, представляя, что его найдут с открытым окном, и бросил последние попытки, обращая внимание на происходившее на улице.       Опустошённые перешейки уже не таких опрятных, как два года назад, бетонных джунглей моргали, глядя на него в ответ. Сода закрыл глаза, отторгая всю уличную вонь и с мыслями, что где-то за границами города с небес, как и должна, лилась вода, предаваясь воспоминаниям о дожде.       Далёким воспоминаниям... но ещё живым. Он хранил их как мог, на всякий случай даже записал всё, что знал о дождях, в тетради — а потом попереписывал ещё несколько раз, чтобы уж точно наверняка.       Дождь — это маленькие капельки воды, стучавшие по крышам, по окнам, по стенам, по тротуарам и по лужам. Они стучали по всему, до чего могли добраться, они стучали по волосам и по плечам, по шуршавшей от каждого движения куртке, по гладкой олимпийке, пятнистой от дождя. Дождь — это обыденно, это привычно и это...       То, по чему Сода скучал — очень сильно. С тем, как дожди ушли из его жизни, он будто начал жить по-новому. Что-то романтичное, лирично-грустное было в ночных ливнях, вселявших благой трепетный страх, от которого плед казался ещё теплее, а горячий зелёный чай дымился в маминых руках ещё заметнее, когда она открывала какие-нибудь серьёзные произведения и осторожно клала книгу на колени, чтобы не пролить его на страницы. Шёпот знакомого голоса, мелодично повествовавшего о жизни персонажей французских и немецких трагикомедий, вгонял в сон: Эффект с трудом различал слова, так что едва понимал рассказы матери, что позволяло ему уснуть, тем более убаюканным дождём-погремушкой.       В светлые спокойные ночи, конечно, ему приходились по душе только обычные детские сказки, понятные и простые, или лёгкие рассказы; но дождливые часы будто окружали его таинственным куполом, которого нельзя было касаться, чтобы «не пострадать». Пусть дождя Саша не боялся, как и гроз, но само чувство страха попросту нагоняло атмосферы.       Дождь был их маленькой сказочной феерией... Которую однажды пришлось не отпустить, переступив порог взрослых лет, а потерять — даже, точнее, оказаться обокраденным. Дождь у него забрали без согласия и без разрешения — наверно, навсегда.       Он прекратил блуждание по воспоминаниям, вновь позволяя глазам лицезреть мир вокруг, и обернулся к небольшому проёму в стене. С собственного позволения обои на ней оказались сдёрнуты — кое-кто настоял, что в ближайшие месяцы бумажная обивка слезет вслед за краской — и одним из первых рисунков было изображение голубым мелом тучки с каплями под ней. Одна его маленькая знакомая — Ксюша была на целых шесть лет младше чёрного кота — нарисовала под дождём разноцветную поляну цветов, когда Сода позволил подруге оставить свой след на новоявленном бетонном холсте.       Будто знал, что в будущем останется жить там же... Правда, тучка оказалась слишком большой, так что прочие рисунки и записи скоро перекрыли большую часть как её, так и цветов.       Вдруг внимание зацепилось за длинную процессию человек на шестьдесят, относительно медленно шедшую между хрупко возвышавшихся домов. Густой мрак, исходивший от каждого из толпы, чуть ли не ощущался физически — гарью, чёрным всёзаволакивавшим дымом, от которого першило в самих лёгких, что хотелось засунуть руки в бронхи и счесать напряжение. Больше половины людей волочились, хромая на обе ноги или вразвалку, нехилая часть висела на чужих плечах, мотая головой, а позади, в самом конце толпы, несли сразу в несколько рук — Саша поспешил отвернуться, закрывая лицо ладонями — трёх человек с красными пятнами, разошедшимися по чёрной ткани одежд в области живота и груди.       Через долгие две минуты толпа остановилась поодаль, пара человек вышла вперёд; и один из них, следуя молчаливым наставлениям другого, принялся раздавать приказы. Эффект предпочёл бы не слышать ничего из произнесённого, но оказался виноватым лично, что открыл окно. Сколько уши не затыкай, сколько кофту по макушку не натягивай — от правды не спрятаться, когда слух был готов различить даже перешёптывания звёзд далеко за пределами известной человеку Вселенной.       Вместе с известиями о победе это были указания о захоронении погибших.

***

      — В конце концов, решающий выстрел остался за Андреем, и дальнейшие года шла только зачистка секторов, чтобы люди добрались до порта в целости и сохранности. Но было это больше семи лет назад.       Сода замолчал, всем видом показывая, что рассказ окончен; но тут его в висок тюкнула подобно молодому дятлу мысль, что звучала эта история очень, возможно слишком чётко относительно дат.       — Меня Данил ни до чего не допускал, так что это всё с его рассказов, — поспешил добавить Эффект.       — Так, сейчас они все эвакуировались, да? — уточнил Деадем, пока остальные молча осмысляли всё озвученное Сашей.       — Да. Уж не знаю, что да как сейчас у них, но, судя по тому, что происходит на Новой Америке, вся группа добралась в целости и сохранности... А вы чем занимались первые годы? Кажется, встречаться раньше нашим сторонам не доводилось.       — Да у нас-то... — Паша с Димой переглянулись, после чего Деадем посмотрел уже на Соду. — ...едва ли что-то интересное было. Первые два года сидели тут, в бункере, потом решили как-то на «большую землю» выбираться. К Риве не сунешься, там миниатюрный апокалипсис, вот и решили ко второму порту идти... А не застали мы вашу «группу», наверно, из-за времени. К году девятому мы только с левым южным разобрались; к тому времени уже никого на острове не осталось.       — Действительно... — Сода задумчиво согласился. — Значит, просто разминулись. Они с северных начали, а вы с западных.       — А ты с ними почему не ушёл сразу? — после недолгого молчания спросил, оторвавшись от чтения, Дизофф. После всего повествования чёрного кота, ему стало интересно, почему он остался на все семь лет.       — Да... — Соду немного вогнал в ступор этот вопрос — знал ответ, но он был настолько глупым и странным, что признавал его действительностью Саша только сам себе; и Данилу, когда отказался уйти с ними. — Не хотелось, видимо. Что-то тянуло остаться, а я... То ли спорить с собой не хотел, то ли не смог. Как-то так.       — Подводя итоги... — к разговору присоединился Дима, более бодро поднимаясь со своего места. — Путь к порту сейчас относительно свободный. А мы, при должных усилиях, сможем пройти к нему до наступления зимы, — он приложил руку ко лбу, вздыхая. — Надо это всё осмыслить. Предпринять что-то новое.       — Можно ещё раз сходить на прогулку, — Деадем поднялся следом. — Скажем, в поход на пару дней. На свежем воздухе всё обдумаем и решим, что дальше делать, — он чуть приобнял Диму, уже загоревшегося идеей в этом году завершить весь их многолетний путь.       Дизофф воодушевлённо закивал, радостный, что снова сможет посетить леса и, как и обещал, прочитать старшему коту одну из книжек, а Сода лишь согласился, больше заряжённый общим энтузиазмом.       Он мельком взглянул на фотографию, оставшуюся на столе — вдруг показалось, что оба главы, стоявшие по бокам, улыбнулись.