Кофе, коньяк и молочный шоколад

Чонгук сидит в своём кабинете уже битый час. Время около девяти вечера, а это глупое заседание всё никак не закончится. Пусть он и взял импровизированный отпуск, чтобы хотя бы неделю медового месяца побыть со своим омегой, но он уже официально вступил в должность и совет директоров не может принимать без него всех решений. Гук устал слушать эти абсолютно ненужные сейчас ему отчёты о проделанной работе. Сделали — молодцы, куда более важно то, чего они не сделали, но пока об этом тактично молчат. Когда он появится в офисе, они этого себе позволить уже не смогут, а сейчас он даёт им и себе поблажку. Он просто хочет в постель к своему мальчику и неважно, что на протяжении этой сладкой недели они от туда не вылезали. Чимин, видимо, настроение своего мужа чувствует и полностью разделяет, потому что дверь в кабинет приоткрывается. Гук кивает ему, давая молчаливое согласие войти, а сам дает указания внести необходимые корректировки в план. Чимин проходит вглубь кабинета и застывает напротив стола в ожидании. Чон завершает мысль, передает слово заместителю и временно отключает микрофон, переводит взгляд на мужа. — Ты что-то хотел, котёнок? — Ты здесь уже так долго, когда ты закончишь? — Очень надеюсь, что скоро, потому что сам уже задолбался, — потирает переносицу тремя пальцами. — Ты ещё не успел выйти на работу, а уже на ней задерживаешься, — куксится недовольный. — Сладкий, я бы с удовольствием предпочёл им тебя, ты же знаешь. Я скоро освобожусь и возмещу причиненный тебе ущерб, я обещаю, — во взгляде тепло с озорными огоньками. Чимин послушно кивает и разворачивается на пятках, направляясь в сторону двери, но замирает. В голове проносится идея. Безрассудная? Несомненно. Рискованная? Более чем. Будет ли он жалеть? Это уж вряд ли. Омега поворачивается обратно, встречается с вопросительным взглядом мужа, улыбается лукаво и медленно опускается на колени перед его рабочим столом. Чон вскидывает бровь в непонимании и на него тут же обрушиваются вопросы «что-то не так господин Чон?" , «нам нужно что-то исправить?». Звук по необходимости он отключать может, а вот камеру нет. На него устремлены десятки глаз его совета директоров, которые очень хотят угодить новому начальству. — Нет, всё в порядке. Я сообщу, если меня что-то не устроит. Продолжайте, — бросает Гук, наблюдая как его малыш заползает к нему под стол, и отключает звук. — Сладость? Ты что удумал? — Ты устал, я помогу тебе, — миниатюрные ладошки ложатся на чужие бёдра. — Но вам стоит держать лицо, господин Чон, иначе нас поймают с поличным. — Чимин прав. Камера захватывает лишь лицо и часть груди, всё что ниже пояса скрыто из объектива и единственное, что может их скомпрометировать — это его не сдержанность в выражении эмоций. Проворные пальчики бегут по напряженным бёдрам вверх, останавливаясь на линии пояса, аккуратно выдергивают заправленную чёрную рубашку мужа и нежно скребутся по коже, дразнят. Чон расставляет ноги шире, давая омеге больше доступа. Чимин подползает вплотную, приподнимает полы рубашки и лижет кончиком языка чувствительное место под пупком, проходится вдоль косых мышц, засасывает кожу, кусает. Мышцы пресса часто сокращаются, выпуклость в районе паха становится всё очевиднее. Он утыкается в неё носом, ластится и с нажимом целует сквозь ткань брюк. Воздух в кабинете тяжелеет. Усилившийся терпкий запах коньяка оседает горечью в носоглотке, альфьи феромоны заполняют все внутренности, заползают в самые дальние уголки, подначивают, заставляют подчиняться и бесконтрольно течь. Чимин тихо лязгает бляшкой ремня, вжикает молнией (благо звук на ноутбуке все так же отключён) и приспускает чужие штаны вместе с бельём, высвобождая чужую возбужденную плоть. Чонгуку пришлось привстать, чтобы помочь омеге стянуть с себя одежду, но со стороны это выглядело лишь как попытка найти более удобное положение, чтобы сесть. Гуку приходиться смотреть на монитор, чтобы складывалось впечатление, что он слушает. Да и поглядывать, чтобы посторонним глазам ничего лишнего видно не было. От вида перед глазами омега теснее сводит коленки вместе, стараясь сдержать выделения естественной смазки, аромат которой действует на альфу как доза метамфетамина: давление резко подскакивает, сердце бьется как сумасшедшее, а зрачок застилает радужку и во взгляде лишь тьма. Не пугающая, нет, манящая, всепоглощающая. Наспех облизав вмиг пересохшие от предвкушения губы, омега обнажает головку, и кончиком языка круговыми движениями спускается вниз. Губы мягкие и теплые — всё ближе и ближе, и, наконец, касаются бархатной кожи на самом его кончике. Омега рокочет удовлетворенно, обдавая вибрацией весь ствол. Он любит это чувство. Ему нравится ощущать его тяжесть на своём языке, вкус, принимать его всего в себя. Сверху доносится рваный выдох сквозь стиснутые зубы, рука сама собой ложится на чужой затылок, пальцы вплетаются в шёлковые пряди, не давит, но это только пока. Медовые губы обхватывают головку, омега легко водит головой из стороны в сторону — всё медленнее, медленнее, а потом замирает на короткий миг, чтобы так же медленно опуститься, вбирая член почти весь, языком поглаживая его по сторонам, чувствуя, как он скользит между нёбом и языком, все глубже и дальше. Чимин не может утихомирить внутреннего омегу, тот рокочет, мурлычет, хочет отдаться своему альфе всецело, хочет услужить. Потом так же медленно вытаскивает его, дует слегка, играя на контрасте температур. Чона от этого передергивает. Держать лицо становится всё труднее, дыхание сбивается, хватка на затылке усиливается. Чимин даёт волю своему языку, который теперь весь член облизывает, гладит, посасывает с таким блаженным выражением лица, что спустить можно только от этого вида. Они наслаждаются. К коньяку предполагаемо примешивается запах молочного шоколада, его омега возбужден и безбожно течет. Аромат патокой заливает альфе лёгкие, не давая сконцентрироваться ни на чём кроме его малыша. Лоб Чонгука покрывается бисеринами пота, легкая испарина и учащенное дыхание не остаются незамеченными. Из динамиков доносится слегка писклявый, елейный женский голос «Господин Чон, вам нехорошо? Вы выглядите неважно», «Я могу для вас что-нибудь сделать? Может вам что-нибудь привезти?». Чимин реагирует мгновенно. Рычит утробно, феромонов выпускает вдвое больше, что дыхание спирает напрочь и резко наращивает темп. Чонгук с трудом держит голос ровным, чтобы ответить секретарше: «Всё нормально, Миндже, но, думаю, нам стоит оставить остальные вопросы на следующий раз. Заседание окончено». Гук терпит какое-то время, пока члены совета прощаются с ним, а Чимин скользит руками по яичкам и основанию члена, а сам плотно обхватывает его губами и ртом, и совершает ритмичное всасывание и движения головой. Омега недоволен, даже слегка грубоват, но аккуратен, следит за зубками, чтобы не поранить, не причинить боль. Когда Чон чувствует кольцо пышных губ особенно плотно, когда отточенные движения сопровождаются мычащими стонами снизу и новой порцией ароматной смазки, отключается последний сотрудник и Гук с громким стоном изливается омеге в рот, с силой приближая его к себе, утыкает его милым носиком себе в живот, не давая отстраниться, заставляет испить до последней капли, а Чимин и не собирался поступать иначе. Он любит вкус своего мужчины с пьянящими нотками алкоголя в нём. — Котёнок, это было…вау, но мне всё-таки придётся наказать тебя за подобный беспредел. А если бы кто-то понял? — Чон сидит в кресле, развалившись, и не торопится одеваться, вся одежда застряла где-то в районе щиколоток. — Да уж, беда. Особенно, если бы это была твоя секретарша, — фыркает омега, поднимаясь на ноги. Горло саднит, колени болят, наверняка останутся синяки, а из заднего прохода всё еще сочится естественный лубрикант. — Ревнуешь, — ухмыляется Чон. — Я не … — было начал оправдываться Чимин. — Это был не вопрос, сладость, — перебивает Чонгук. — А сейчас подойти ко мне, — властно, но с нежностью. Омега подходит к мужчине и тот усаживает его на колени лицом к потухшему монитору, забирается руками под кромку домашних спортивок уже порядком вымокших, бегает кончиками пальцев по внутренней стороне чужих бёдер. Каждый миллиметр тела в его руках напрягается в томительном ожидании, предвосхищении. — Ты хотел бы, чтобы они смотрели? Хотел бы, чтобы все видели, как я люблю только тебя, как я беру тебя прямо здесь, беру без остатка и отдаю взамен всего себя лишь тебе? — шепчет на ухо, опаляя ушную раковину горячим дыханием. Чимин вмиг покрывается мурашками, а небольшой аккуратный член призывно дёргается, что не ускользает от внимания альфы. — Мой маленький, порочный котёнок, — всё так же шепчет, кусая за мочку порозовевшего ушка, оттягивая. Чон заставляет омегу подняться, придерживая, раздевает, скользит теплыми ладонями по телу и усаживает на колени уже лицом к себе, по-хозяйски устраивая их на чужой попе. Мнёт, гладит, оттягивает, собирает влагу пальцами и медленно толкается двумя внутрь. Омега стонет, ерзает призывно, просяще. Ему этого не достаточно, а альфа действует размеренно, медленно, дразнит. Толкается пальцами не торопясь и имитирует секс, толкаясь тазом, касается своим членом чужого. Испытывает обоих. Вскоре добавляет третий, а там и четвёртый палец, параллельно вылизывая поставленную им метку. Омега скулит, в родных руках извивается, умоляет. Чонгук входит в тёплую тесноту, бережно заполняет собой и омега давится стоном. Он начинает двигаться сразу, не даёт привыкнуть, это и не требуется, эта неделя была насыщенной на подобные ласки, излишне долгие прелюдии ни к чему. Темп медленный. Пока что. Ему нужно сохранить дыхание, чтобы донести до его омеги кое что важное. — Я уволил Миндже сразу как приступил к обязанностям. Она еще ребёнок, который надеется устроиться в жизни за счёт дополнительной «работы» в моей постели. Но место уже занято, навсегда. Ни она, ни кто бы то ни было, не сможет вытеснить тебя ни из моей постели, ни из моего сердца, — Чимин уплывает сознанием от стимуляции, но пока в состоянии слушать, смотрит в глаза с обожанием. — Она дорабатывает последние две недели и на её месте будет опытный помощник-бета, который старше меня на 10 лет. Тебе не стоит ревновать ни к ней, ни к кому другому, пусть это и тешит мое самолюбие, — заканчивает с ухмылкой, резко толкаясь до упора и сцеловывая с губ очередной стон. Чимин на это ничего не отвечает, лишь вгрызается в сгиб между шеей и плечом альфы, обновляя еще и так свежую метку. Подтверждает их друг другу принадлежность и плавится в любимых руках, скулит от активной стимуляции простаты, потому что альфа больше не медлит. Он вколачивается в податливое тело резко, быстро, рвано, при этом нашёптывая слова любви и обожания на грани слышимости. И всё смешивается в безумный калейдоскоп из жесткости и нежности, а главное безграничной любви.