Полумесяц целует созвездия

      — Может, Гун Цзяо? Или Чжу Мэйфан? Ляо Цзинхуа? Она как раз из богатого рода.       Цзинь Лин сделал глубокий вдох: знакомый ему с детства запах цветущих лотосов ласкал ноздри, навевая вечернюю дремоту. Закатное солнце окрасило приемные покои клана Цзян в спелые малиновые оттенки; все лаковые поверхности зала превратились в пылающие маревом зеркала, так и притягивающие скучающий взгляд. С улицы заманчиво доносился приглушенный стук деревянных мечей, звон стали и дружеский смех. Цикады заводили свою заливистую трель, предвещая начало сумерек.       Цзинь Лин скрестил ноги по-удобнее и локтем оперся на столик, едва сдерживая зевок. Все его тело ломило, каждый сантиметр кожи чесался. «Черт бы побрал эти дурацкие одежды», — раздраженно думал он, глядя в окно. «И эти украшения в волосах… только челка из-за них портится».       От отчаяния Цзинь Лину хотелось поскорее уже разрубить парочку-другую мертвецов, или убежать куда глаза глядят, или просто напиться: что угодно, чтоб хотя бы на время отключить голову. Теплые вечера были так притягательны… он всем сердцем хотел быть там, на улице, купающимся в малиновых лучах заката и беззаботно тренирующимся с друзьями. Жаль, что вся его компания разбрелась кто куда…       Недовольный Цзян Чэн, прерывая пространный поток мыслей племянника, резко ударил ладонью по столу. По всем покоям прошелся трескучий раскат его гнева. Цзинь Лин успел скучающе подумать, что для полноты картины только молний не хватало, но их уже метали прищуренные серые глаза его дяди, стоящего напротив.       — Думаешь, я тут для себя распинаюсь? — прорычал Цзян Чэн, то ли по привычке, то ли с реальной угрозой поправляя Цзыдянь на указательном пальце. — У меня есть куча других дел, но я трачу свое время на тебя и на твои проблемы, Цзинь Лин. Если ты думаешь, что я буду бороться за твое внимание — ты явно меня с кем-то перепутал.       Цзинь Лин тут же сел ровно, сложив руки на коленях и выпрямив спину в знак уважения. Его голова лениво наклонилась в сторону, и со спокойной улыбкой он произнес:       — Дядя, ты сам вызвался зачитывать мне эти имена. Я ведь уже не раз говорил, что не собираюсь жениться. Когда уже ты меня услышишь?       Цзинь Лин знал, словно по учебнику, что сейчас Цзян Чэн закатит глаза, на пару секунд драматично отвернется, устало вздыхая; затем в отчаянии коснется пальцами переносицы и сделает глубокий вдох перед тем, как заговорить снова. «Безответственный, глупый ребенок», будет всем своим видом немо кричать он. «За что это мне?»       Обычно этого небольшого ритуала Цзян Чэну как раз хватало для того, чтобы набраться сил и выдать новую поучительную тираду: Цзинь Лин наблюдал за этой последовательностью с самого детства. Так вышло и в этот раз, и он нехотя был вынужден слушать, заранее зная, как будет отвечать.       Много раз скажи «нет» — когда-нибудь от тебя точно отстанут.       — Ты не собираешься делать ничего, как и всегда, — издевательски процедил Цзян Чэн, — но хочу тебе напомнить вот о чем: эта дура Хао Судзы уже вовсю настраивает твой клан на то, что ее сын имеет право зваться главой также, как и ты. И твои люди, для уважения которых ты не делаешь ровным счетом ничего, уже потихоньку начинают ей верить.       Цзинь Лин угрюмо усмехнулся. Ему и в самом деле не нравилось думать о Хао Судзы: эта женщина средних лет с отвратительным лицом, напоминающим иссушенный лимон, повсюду таскала с собой своего бестолкового сына и рьяно утверждала, что он — последний ребенок Цзинь Гуаньшаня, рожденный за год до Цзинь Лина. Каждому встречному она показывала непонятные старые письма, якобы написанные рукой бывшего главы клана пятнадцать лет назад, и верещала, что тот клятвенно обещал их сыну свое нагретое местечко на троне.       — И что же решит появление у меня жены? Разве это закроет Хао Судзы рот? — неуверенно спросил Цзинь Лин у дяди и тут же прокашлялся, чтобы скрыть свою детскую робость перед ним. — Я так не думаю.       Хао Судзы бы никто не поверил, если бы не одно «но».       Это «но» заключалось в том, что клан Цзинь в последнее время находился в плачевном состоянии: после смерти Цзинь Гуанъяо прошло уже четыре года, но всплывшие тогда на поверхность грязные подробности, имеющие кровавый след длиной в десятилетие, ослабили его как внешне, так и изнутри. Из ниоткуда то и дело появлялись новые наследники — внебрачные сыновья и дочери, — претендующие на роль главы с изрядной остервенелостью. Подчиненные кланы отказывались повиноваться и со скандалами отделялись, стремясь напоследок отхватить себе кусок побольше.       Все неустанно делили власть, хрупкую и запятнанную, словно жалкий пожелтевший клочок бумаги. Цзинь Лин уже порядком уставал от этих распрей, но советов со стороны упрямо не просил. До пустых сплетен ему не было никакого дела. Иногда ему казалось, что до будущего клана Цзинь — тоже.       Дядю Цзяна, впрочем, было и вовсе не обязательно просить, чтобы получить парочку настойчивых советов. Он решал все самостоятельно, а потом провозглашал свое мнение, будто неоспоримую истину: громко и с чувством.       — Ты укрепишь свое положение, — уверял Цзян Чэн. — Докажешь свою серьезность. Жена и дети — вот что сделает из тебя, наивного мальчишки, настоящего мужчину в глазах твоих противников. Это твое законное место, Цзинь Лин. Ты должен за него побороться.       Еще одно «но», о котором Цзинь Лин предпочитал забывать: для многих он был всего лишь маленьким ребенком, по печальному стечению обстоятельств получившим роль главы. Разве случайность равняется заслуге? Если подумать, Цзинь Лин не герой, Цзинь Лин не такой и великий заклинатель, да и воин из него — абсолютно посредственный.       Цзинь Лин — всего лишь родственник по-настоящему великих людей, жалкий отблеск их сияния. Если есть кто-то поярче — почему бы не дать ему шанс?       — Но тебе не пришлось жениться, чтобы укрепить свое положение, дядя, — аккуратно заметил Цзинь Лин. Тон его голоса снова прозвучал не так, как должен был: упреком вместо простой, невинной констатации факта. Цзян Чэн в ответ презрительно выгнул бровь, скрещивая руки на груди.       — Были другие времена. Никто не хотел становиться на мое место, когда весь Юньмэн сгорел дотла. Мне не нужно было ничего доказывать. Я хотел быть главой, Цзинь Лин. Не пытайся сравнивать.       Цзинь Лин, на самом деле, и не собирался пытаться. Его волновала вопиющая несправедливость: во главе всех кланов сидели заклинатели, не связанные никакими узами брака. Почему именно он должен стать исключением? Почему просто нельзя отослать эту Хао Судзы куда-нибудь подальше?       — Но я все равно не хочу жениться, — более настойчиво повторил Цзинь Лин, пожимая плечами на манер упертого дурачка, против которого все аргументы — как горох об стену, и неохотно добавил: — Я найду другой способ показать, чего стою.       В голове Цзинь Лина дорожка до леса, где сегодня должна была состояться долгожданная Ночная Охота, маняще освещалась золотыми светлячками в знак приглашения. Мысленно он уже был там: шел по протоптанному, знакомому пути. Мертвецы молчат. Мертвецы не пытаются его поженить. Им вообще плевать. Они всего лишь хотят его убить и даже не ради власти — подумаешь, проблема.       Губы Цзян Чэна искривились в усмешке. Он недовольно закатил глаза и злобно рассмеялся.       — Конечно, не хочешь. В списке претенденток ведь нет ни одной фамилии Лань.       Цзинь Лин тут же вернулся в реальность и почувствовал, как его уши начинают гореть откуда-то изнутри, пока жар, наконец, не перекинулся на раковины и не сконцентрировался в мочках. Несмотря на то, что за последние годы Цзян Чэн упрекал его Ланями также часто, как призывал к серьезности, каждый раз это выбивало из колеи, как в первый.       Цзинь Лину эти извечные разговоры про Ланей не нравились. Слишком темными были эти дебри его души, слишком сильный всплеск эмоций вызывали, и он даже не хотел знать, почему. Не хотел лишний раз признавать. Это бы все испортило, пережевало бы все его будущие перспективы в кашу.       — Боги, дядя, причем тут Лани? — нараспев спросил Цзинь Лин, старательно изображая скуку и равнодушие. Словно защищаясь, он скрестил руки на груди. — Каждый раз одно и то же. Я с девушками там даже не знаком. Откуда ты это берешь?       Цзян Чэн снова изогнул бровь и покачал головой. Он самодовольно произнес:       — Я о девушках и не говорю. Этот твой…       По телу Цзинь Лина пробежали мурашки. Так далеко они еще никогда не заходили. Они никогда еще не переходили на личности, говоря про «абстрактных» Ланей. Иногда Цзинь Лин просто убеждал себя, что дядя ревнует, ведь племянник проводит в Гусу намного больше времени, чем в Юньмэне. О том, что Цзян Чэн может что-то видеть, заметить по влажному блеску в глазах, Цзинь Лин не задумывался.       Теперь ему правда стало страшно.       — Мой… кто? — невинно спросил Цзинь Лин, как никогда усердно изображая идиота. Дышать сразу стало тяжелее, слова стояли костью поперек горла, будто его затянула какая-то крепкая, душащая лента. Наверняка белая, с идиотскими вышитыми облаками.       — Мне назвать тебе имя? — Цзян Чэн и посмотрел на Цзинь Лина, как на настоящего идиота. — Прости, но я его не помню.       У Цзинь Лина непроизвольно сжались кулаки. Жар уже медленно, но верно перекидывался на его щеки. Он молчал, проглотив язык. Любое неаккуратно сказанное слово могло потенциально стать опасным оружием в руках Цзян Чэна, и им обоим это было слишком хорошо известно.       — Я не слепец, которым ты меня считаешь, но учти, что и другие тоже, — уже более тихо добавил Цзян Чэн, наклонившись к племяннику. Его глаза блеснули сталью. — Ты глава клана. Наверняка ты смотришь на Вэй Усяня и думаешь, что мог бы также, но это не так, Цзинь Лин. Люди в жизни не примут обрезанного рукава в качестве своего лидера. Заруби себе это на носу.       Цзинь Лин и не знал, что ответить: его сердце до краев переполняли возмущение, обида… он был и сказочно зол, и адски смущен одновременно. Все смешалось в грохоте пульса в ушах, ушло в подрагивающие пальцы.       Да что он несет? Как он смеет? Как…       Цзинь Лин резко встал, молча забрал свой меч и отправился прочь. Прожигающий насквозь взгляд Цзян Чэна проводил его до самых дверей.       Он больше никогда не согласится на подобный разговор, и гори все огнем.

***

      Цзинь Лин не собирался жениться, и это было, конечно, связано с «этим его». С Ланем. Одним-единственным.       Иногда Цзинь Лин отчаянно проклинал Лань Сычжуя просто за его существование. Гневно думал, что тот далекий день их первой встречи нужно просто стереть из истории, заодно переписав и будущее.       Однако потом, в очередной раз увидев Сычжуя и услышав, как он привычно мягко, растягивая гласные, с улыбкой говорит: «Здравствуй, А-Лин», Цзинь Лин в ту же секунду менял свое мнение на полностью противоположное. Может, потерпевшая сторона — это вовсе не он сам, и нечего винить Сычжуя? Он ведь относится к Цзинь Лину со всей добротой своей души, даже не подозревая, что скрывается за этими простыми, обыденными касаниями; за чужой рукой, небрежно закинутой на плечо…       Если бы он только знал.       Время от времени Цзинь Лина окутывал липкий страх, что когда-нибудь Сычжуй по чистой случайности прочитает в его глазах все и отвернется навсегда. Он боялся, что не сможет объясниться, не найдет себе должных оправданий. Что бы Цзинь Лин сказал, всплыви его истинные чувства наружу? Порой ему самому они были отвратительны. История господина Вэя и Хангуан-Цзюня была, конечно, вдохновляющей и замечательной сказкой с хорошим концом, но дядя был прав — это было всего лишь исключение, а не правило.       В особо тяжелые ночи Цзинь Лин часами смотрел на луну и умолял себя воспринимать Сычжуя также, как Цзинъи или Цзычжэня: всего лишь дорогим другом, с которым их связывает целое море теплых воспоминаний и пройденных трудностей. Тогда между ними не было бы никаких секретов или лишних эмоций, и Цзинь Лин бы не рисковал тем, что своей ненужной, неправильной влюбленностью развалит всю компанию.       Но когда у Цзинь Лина все же получалось уснуть, все его надежды разбивались в пух и прах, ведь именно Лань Сычжуй являлся ему во снах.       Цзинь Лин не собирался жениться, и это было, конечно, связано с этими чертовыми снами. Как бы он тогда жил, как бы смотрел своей супруге в глаза, если бы со свадьбой они не прекратились? Как он вообще мог думать о женитьбе с кем-либо, когда воображение рисовало ему такие сцены, после которых и с Сычжуем переглянуться — уже настоящее наказание?       Цзинь Лин отлично помнил тот самый сон, ставший первым в этой безжалостной, бесконечной череде.       Год назад ему приснилась комната, залитая перламутровым лунным светом, густым, словно молоко; смятые простыни на широкой кровати и их шепчущий шорох. Цзинь Лин помнил сбитое, возбужденное дыхание, так и рвущееся по швам из-за сдавленных стонов. Видел перед глазами обнаженное тело; бледную фарфоровую кожу, нежную, завораживающую, вызывающую такой пожар внутри, что Цзинь Лину казалось, будто по его венам теперь течет отнюдь не кровь, а чистое пламя.       Цзинь Лин никогда не видел лица, но всегда на утро знал, что это был Лань Сычжуй. Это совсем не какая-нибудь девчонка, это не безликая, расплывчатая фантазия. Себя не обманешь. Это именно он. Всегда он. Только он. Это его нагое тело лежит перед Цзинь Лином. Это его дыхание, его томные, сводящие с ума вздохи.       В том первом сне год назад Цзинь Лин целовал Сычжую шею.       Если бы это воспоминание было коротким и быстрым, словно вспышка молнии, Цзинь Лину и то было бы легче. Целовал и целовал, а больше помнить и не нужно было.       Если бы только все было именно так…       Но Цзинь Лин прекрасно помнил каждую секунду сна.       Там он дрожал от возбуждения; от одной лишь одурманивающей идеи сделать Лань Сычжую хорошо, поцелуй за поцелуем впечатывая свои любовные признания в его кожу. Сначала он, Цзинь Лин из сна, коснулся шеи Сычжуя пальцами: невесомо, чтобы просто подразнить, самодовольно увидеть покрывающие желанное тело мурашки. Потом он уткнулся в шею носом и сделал глубокий, рваный вдох, стремясь заполнить этим запахом весь объем своих легких; опалил кожу горячим дыханием выдоха…       Когда Цзинь Лин наконец припал к ней губами, ощутил стучащий пульс своим мокрым языком, провел им по кадыку и вниз, к ключицам, весь окружающий мир для него померк. Он стал жадным, ненасытным, в страсти оставляя пурпурные отметины, так завораживающе выделяющиеся на белой коже. Цзинь Лин чувствовал каждый судорожный вздох удовольствия, вырывающийся из чужой глотки: постоянные вибрации, трепет, невысказанное желание. Стоны ласкали ему слух, опьяняя и направляя. Сычжуй послушно выгибался навстречу его губам.       Во сне Сычжую это нравилось.       Цзинь Лин тогда проснулся посреди ночи, еле дыша; увидел свои запачканные, влажные простыни и чуть не расплакался от ужаса и стыда. Боги, он кончил во сне.       Хотеть быть с Сычжуем чаще, наслаждаться его компанией и всегда ее жаждать — это одно, это можно списать на дружбу и единение душ, а вот мечтать о его теле по ночам — совершенно другое. Нечто более ужасное, серьезное и потаенное. Нечто, чего быть не должно. Они ведь друзья.       Они ведь мужчины.       И потом, через несколько дней встретившись с Сычжуем, Цзинь Лин старался как мог не обращать внимания на красоту его шеи, потому что боялся осознать, что он никогда не смотрел и не посмотрит на девчонок так, как смотрит на Сычжуя. Боялся подловить себя на мысли, что захочет принести свои ночные фантазии в реальность.       Захочет не просто увидеть, а ощутить по-настоящему.       Если бы такое произошло один раз, то Цзинь Лин бы просто потратил все свое свободное время, чтобы это окончательно забыть. Один раз — это еще не закономерность, поэтому сначала он не предал сну особого значения. Все совершают ошибки, все могут увидеть странные вещи в глубинах своей фантазии.       Но потом этот сон повторился, и еще, и еще. Менялись только части тела, которые Цзинь Лин целовал: иногда это были губы, нежные и влажные, соблазнительно приоткрытые, и Цзинь Лин облизывал их и покусывал. Иногда это были руки: тонкие, аккуратные пальцы с ярко выраженными костяшками, которые можно было класть себе в рот, чувствуя на языке сладость подушечек.       Живот, бедра, запястья, ключицы, плечи, ребра, колени… он целовал все.       Иногда на утро он вспоминал, как властно наматывал налобную ленту клана Лань на свой кулак.       Цзинь Лин из снов прилежно учил контуры тела Лань Сычжуя своими губами.       Цзинь Лин из реальности терял рассудок.

***

      По-хорошему, Ночная Охота — любимейшее развлечение заклинателей — для Цзинь Лина должна была остаться в прошлом, где он еще был простым подростком, не несущим на плечах ответственность за весь клан, но вот незадача: сказать и сделать — вещи слишком разные.       На Ночной Охоте можно было не думать. Мертвецов и людьми-то не назовешь, а потому их жажда убивать подкреплена только заложенными тьмой инстинктами. Им не нужна власть, а еще у них нет злого языка, с которого то и дело срываются гадости. Мертвецы безобразны: разложившиеся серые тела, свисающая лоскутами кожа. Их вид не вызывает никаких ассоциаций, кроме отвращения, и не позволяет фантазии пуститься в пляс.       Цзинь Лин шел на Охоту с предвкушением, заставляющим кровь приятно кипеть в жилах, а сердце — стучать быстрее из-за адреналина. Ему хотелось помахать мечом как можно яростнее, забыться в отточенных с детства движениях. Он как ребенок бесился из-за слов, сказанных дядей; ненавидел его прямоту и способность подмечать любые мелочи, которые должны были навсегда остаться скрытыми от чужих глаз.       Цзинь Лин не переносил выражение «обрезанный рукав», хотя раньше спокойно разбрасывался им направо и налево. Оно звучало отвратительно, будто любовь к мужчине — действительно такая противная, такая неправильная. Будто она подразумевает что-то мерзкое, а не простое желание быть рядом, встречая друг у друга под боком каждый рассвет; будто она вредит кому-то, кроме него самого.       Будто невзаимно любить ничего не подозревающего Сычжуя — настолько легко, что аж тошно.       Ночной лес отзывался у Цзинь Лина приятной, согревающей ностальгией: сколько раз он бегал по нему вдоль и поперек, выискивая толпы мертвецов, чтобы выслужиться перед дядей. Те дни, когда это было делом первой важности, теперь казались прекрасными и беззаботными. Цзинь Гуанъяо не был чудовищем. Цзинь Лин не занимал его место.       Шелест листвы, окутанной непроглядной тьмой, ненавязчиво навевал беспокойство; гул сверчков будто бы предупреждал всякого путника об опасности. Место начала Охоты было в нескольких ли отсюда, и Цзинь Лин мог бы спокойно долететь туда на мече, минуя возможные неприятности и сокращая время в дороге, но сегодня он решил немного проветриться.       Цзинь Лин беспечно ступал по сухой листве, от скуки скашивая высокую траву мечом и напевая себе под нос незамысловатую мелодию. Рядом с ним не было даже Феи: на последней Ночной Охоте ее здорово ранил мертвец, и Цзинь Лин решил дать своей любимице заслуженный перерыв от постоянных стычек с нечистью.       Обычно по дороге Цзинь Лин встречал других заклинателей, с которыми они вместе продолжали путь до финальной точки, но сегодня безмолвный лес был совершенно нелюдим. Цзинь Лин и не хотел никого видеть: ни своих, ни чужих. Кто еще смотрит на него и думает, что он не просто глупец, но еще и юноша, грешно мечтающий о своем друге по ночам? Кто из его клана улыбается ему в лицо, но на самом деле поддерживает сумасшедшую Хао Судзы, считая ее сына лучшим главой просто потому, что Цзинь Лин не оправдывает их ожиданий? Да, он совершенно не похож на прошлых лидеров клана, ведь он не лжец и не предатель. Он не держится за власть. И, оказывается, это никакое не достоинство, а недостаток.       Где-то вдалеке закаркал ворон, и ветер траурным эхом развеял эти звуки промеж густых крон. Огромная сова с крючковатым клювом захлопала крыльями у Цзинь Лина над головой. Шагая, он рутинно отбрасывал и ветки, и ненужные мысли в сторону. К черту всех: и клан, и дядю. И Сычжуя тоже.       На секунду у Цзинь Лина в голове проскользнуло пугающее осознание, что когда-нибудь Сычжуй и сам женится. Наверняка у него будут и дети, куда ж без них: много маленьких пухлых ребятишек с его лиловыми глазами, облаченных в белые наряды клана Лань. Какая-нибудь красавица-жена, сочетающая в себе все качества, которых у Цзинь Лина не будет никогда: спокойствие, мудрость и, конечно, главное — женский пол.       Цзинь Лин будет близким другом семьи, и в один солнечный день вся эта орава счастливых детей подбежит встречать его с криками: «Дядя Цзинь! Дядя Цзинь!», даже не подозревая, что любимый дядя Цзинь влюблен в их папашу еще с молодости. Сычжуй так и не заметит печали в его глазах, целуя и обнимая свою раздражающе прекрасную супругу.       Цзинь Лин был необычайно уверен в том, что так и проведет всю оставшуюся жизнь, вздыхая по этому чертовому Лань Сычжую, даже когда второй постареет и потеряет свою пышущую молодостью красоту, ослепнет и оглохнет. Ужаснейшая перспектива. А может, это все когда-нибудь закончится? Однажды утром Цзинь Лин проснется и поймет, что снова стал Сычжую просто другом…       Бурный поток мыслей Цзинь Лина перебила тишина: слишком мертвая и нерушимая, почти искусственная. Замолкли даже гулкие насекомые, утих привычный сухой шелест листьев, будто Цзинь Лин был последним живым существом, оставшимся на этой планете; будто кто-то ударил его по затылку чем-то тяжелым, и он навсегда потерял способность слышать, попал в вечную беззвучную тьму, где не было ничего, кроме пустоты.       Что-то было не так. Цзинь Лин остановился и медленно обернулся.       И тут же прямо с неба на него обрушился град стрел.       Цзинь Лин успел отбить мечом только малую часть, явственно чувствуя, как острые наконечники один за одним глубоко вонзались в его плечи, бока и бедра, вызывая жуткую боль по всему телу разом. Паника накрыла Цинь Лина с головой. Жуткий свист в воздухе прозвучал ему погребальной балладой: казалось, этих стрел было нескончаемое множество, целый водопад, будто самая настоящая армия из сотен заклинателей спряталась на ветвях деревьях, чтобы напасть на одного-несчастного мальчишку.       Когда атака закончилась, Цзинь Лин упрямо поднял меч, готовясь к бою с бесчисленным противником, которого даже не мог нормально разглядеть среди темноты: кроны деревьев почти сливались с ночным небом. Цзинь Лин ощущал, как его одежда постепенно пропитывается вязкой теплой кровью, а вместе с ней уходят и всякие силы драться: стрелы проткнули обе его ноги и руки, вспороли живот и спину. Его колени жалко подкосились. При каждом движении Цзинь Лин испытывал нестерпимые страдания. В его глазах двоилось от боли.       Один из стрелков грациозно и тихо, будто кошка, спрыгнул на землю: по телосложению это был взрослый мужчина, облаченный в черное с головы до пят; его лицо было прикрыто темной плотной тканью, скрывающей все, кроме глаз. В руке он держал длинную саблю, ярко отражающую лунный свет, струящийся с неба: она будто притягивала его сияние. Цзинь Лин даже на расстоянии чувствовал первобытную темную энергию, исходящую от этого серебряного клинка.       Цзинь Лин сплюнул кровь на землю, стремясь избавиться от кислого привкуса железа во рту, но тот только становился ярче и ярче, крови было все больше и больше. Он попытался воззвать к своим духовным силам, но они отозвались лишь жалким отблеском привычного пламени: судя по всему, стрелы были пропитаны ядом, блокирующим энергию золотого ядра. Теперь Цзинь Лин был ранен и ослаблен, будто загнанная дичь. Сможет ли он хотя бы дотянуться до врага, замахнуться на него мечом, дабы избежать позорной участи — смерти без всякого сопротивления?       — Что вам нужно? — севшим, но твердым голосом спросил Цзинь Лин у мужчины. — Кто вы такие?       Его рука, держащая меч, начала заметно подрагивать от напряжения, и его острие некрасиво пошатнулось. Другой ладонью Цзинь Лин намертво вцепился в собственное плечо, тщетно пытаясь остановить кровь, которая тонкими ручейками текла по всему его телу, словно дождевая вода. Мест поражения было слишком много. Сколько же в нем оказалось стрел? Боль из локальной уже превратилась в одну мучительную пульсацию, наполняющую каждую клеточку. Она затмевала все, даже страх смерти.       Наемник еле слышно хмыкнул, прокручивая рукоять сабли. Ее конец уткнулся в рыхлую землю.       — Ничего личного, мальчик, — лукаво сказал мужчина, подмигивая. — Мы просто делаем свою работу.       Цзинь Лин приготовился к схватке, хоть и меч в его дрожащей руке без духовной энергии, казалось, одномоментно потяжелел в разы. Даже если ему предстоит умереть — он сделает это с честью. Он должен попытаться. Он не может так позорно, глупо уйти…       Кто мог захотеть его смерти? В голове Цзинь Лина обрывком всплыло гадкое лицо Хао Судзы: его мерзкое, искаженное радостью выражение в тот самый момент, когда она узнает, что главная преграда на ее пути устранена. Цзинь Лин почти слышал ее злобный, ликующий смех. Конечно, это была Хао Судзы. Если бы она могла, то убила бы Цзинь Лина собственными руками уже давно.       Но как она смогла организовать настоящее покушение? Без помощи со стороны здесь бы не обошлось. Наверняка она устроила заговор, подтолкнула кого-то влиятельного на свою сторону, раздав щедрых обещаний от лица своего сына — будущего главы клана Цзинь.       Цзинь Лин обессилено рухнул на колени. Нестерпимая боль убивала его, заставляя мечтать о скором, прекрасном конце этих страданий. Он потерял всякое желание к сопротивлению: оно вытекало из него вместе с кровью. Его зрение окончательно расплылось: все превратилось в размытые пятна, звуки стали глуше, будто Цзинь Лин упал в воду и тонул, тонул, тонул… он больше не мог дышать.       Да, именно так он и умрет: жалкой смертью слабака, никогда не достойного своего звания. Цзинь Лин останется лишь печальным воспоминанием в голове у дяди и своих друзей, а история безжалостно сотрет его со своих страниц. Неудачник, заслуживший погибель. Никудышный глава, не умеющий бороться.       Мужчина сделал пару шагов вперед. Где-то на задворках своего умирающего сознания Цзинь Лин ощутил режущий холод сабли, прижатой к горлу. Его меч бессильно упал в траву. Он захлебывался в собственной крови.       — А теперь — сдохни, — наслаждаясь каждым своим словом, прошептал Цзинь Лину на ухо незнакомец.       Цзинь Лин плюнул ему в лицо и закашлялся.       А потом лес озарила вспышка голубого света.