Полумесяц целует созвездия

      Цзинь Лину снился кошмар: его окружили адепты ордена Цзинь, направив на него сотни мечей. Поверженный в неравном бою, он стоял на коленях; руки и ноги были туго связаны колючими веревками. В спертом воздухе пахло гарью и кровью; будто светлячки, повсюду летали пламенные искры.       Из толпы оскалившихся заклинателей вдруг вышла Хао Судзы. Ее изогнутый в улыбке рот и тонкие руки по локоть были перепачканы кровью. На ее костлявом пальце сиял Цзыдянь: Цзян Чэн лично отдал ей его прямо перед лицом своего племянника.       Отвратительно посмеиваясь, Судзы вывела за собой еще одного человека. Его белые одежды стали единственным пятном чистоты среди багрового марева пожара. Цзинь Лин не верил своим глазам, но во сне он не мог знать, что все это — ложь. Сердце его бесконечно обливалось кровью.       Во сне Лань Сычжуй посмотрел на него свысока, как на непокорного раба, недостойного и тени улыбки. Хао Судзы ласково погладила его по плечу, и он точным движением снял свою ленту с головы, а затем обвязал ей шею Цзинь Лина, крепко и беспощадно. Под его контролем теперь был каждый вдох и выдох.       Цзинь Лин бессильно прохрипел:       — А-Юань, что… что ты делаешь?..       И Сычжуй равнодушно ответил:       — Хочу тебя убить. Ты ответишь за все, что я потерял.       Он вонзил руку в грудь Цзинь Лина и, сверкая полными ненависти глазами, вырвал из нее его золотое ядро. На землю хлынула кровь…       Так Цзинь Лин и проснулся: резко и тяжело дыша, будто вынырнув из ледяной воды. Боль во сне была столь правдоподобной, что до сих пор мерещилась ему в реальности. В полудреме он положил руку себе на грудь, испуганно ощупывая свои ребра, и только осознав, что все в порядке, успокоился.       Шумно вздохнув, Цзинь Лин откинул голову на подушку, вцепившись пальцами в мягкое одеяло. Даже тусклый свет свечи, одиноко стоявшей на столе, своей желтизной резал его еще сонные глаза. Судя по всему, уже стояла глубокая ночь.       Ночь…       Сон покинул Цзинь Лина также быстро, как нашел. Он ведь был в комнате Сычжуя… неужели он все-таки уснул, лежа рядом с ним?       Какой позор!       Холодный пот прошиб все тело Цзинь Лина. Он опасливо осмотрел лежащее на нем одеяло, а потом — опустевшую кровать и ее смятые простыни. Цзинь Лин был уверен наверняка, что не мог настолько исполниться наглости, чтобы набросить на себя чужое одеяло и устроить голову на чужих подушках. Значит, кто-то уложил его поудобнее; кто-то, кто проснулся раньше и увидел его спящим рядом с собой…       Лань Сычжуй.       — Ты проснулся, А-Лин? — раздался мягкий голос из другой комнаты. Так как Сычжуй был уважаемым членом ордена и чуть ли не приемным сыном Хангуан-Цзюня, в его покоях бочка с горячей водой стояла в отдельной банной комнате. Именно там он сейчас и находился.       От неожиданности и смущения Цзинь Лин дернулся так сильно, что случайно ударился головой об изголовье кровати.       — Да… да, проснулся, — сдавленно ответил он, почесывая больной затылок.       Ему захотелось натянуть на себя одеяло до самых ушей и под ним же исчезнуть. В планы Цзинь Лина совершенно не входило уснуть в этой комнате, еще и на кровати самого А-Юаня! Если б он уснул на полу, для стороннего наблюдателя в этом, может, и было бы что-то трогательное. А так Цзинь Лин, как истинный наглец, устроился прямо в постели, будто он тут хозяин. Кто ж ему разрешал, а?       Его уши тут же загорелись от смущения, а сердце привычно пустилось в пляс. Сколько он проспал? Что это вчера был за такой порыв смелости и чувственности? Может, не стоит ни в чем признаваться А-Юаню, если Цзинь Лин уже и так достаточно опозорился?       С этими мыслями он уселся на кровати и закрыл лицо ладонями. От его рукавов действительно пахло зеленым чаем и ванилью. Хотел пропитаться этим запахом — получай, только теперь разберись с последствиями.       Еще и этот кошмар… впрочем, это многим лучше, чем привычные сны Цзинь Лина: что бы было, если б он снова развратно целовал Сычжуя в своем воображении, лежа в его же постели? Не могло быть хуже пытки, чем проснуться возбужденным после подобного сна и тут же увидеть лицо, которого мгновение назад ты иступленно касался губами.       Цзинь Лин подавился воздухом от одной мысли о поцелуях… вот и все, вот и конец. Эту тему им больше не обойти.       — Как ты себя чувствуешь? Все в порядке? — взволнованно спросил Лань Юань, появляясь в комнате. Он подошел к кровати и сел на нее рядом с Цзинь Лином, будто это был совершенно обыкновенный вечер, будто они вот так вот спали вместе уже годами.       Выглядел он отдохнувшим и цветущим, совсем как пышный, раскрывшийся бутон пиона: бледные щеки Сычжуя окрасил банный румянец; влажные волосы он заплел в слабую, но изящную косу, а ворот ночной рубашки был так плохо запахнут, что открывал пытливому взору и шею, и плечи.       «Кто будет тем счастливцем, что будет целовать тебя днями и ночами?»       — Прости, я не должен был тут спать… — отвернулся Цзинь Лин, потому что только хотел казаться виноватым, но на самом деле чувство стыда померкло в нем сразу же, как он увидел Сычжуя.       Как же он был красив! Цзинь Лину было почти больно смотреть на него, потому что он понял окончательно и бесповоротно: нет, такой невероятный человек никак не мог быть влюблен в него. Он был похож на бога, а значит, и влюблялся только в себе подобных. Пора унять свои бессовестные аппетиты и принять суровую правду.       Лань Сычжуй склонил голову на бок и улыбнулся. У Цзинь Лина зашумело в ушах от этой лучистой улыбки.       — Успокойся. Проснувшись, я был рад увидеть тебя здесь, — уж как-то больно уверенно сказал Сычжуй, будто даже… печально.       — Что ты такое говоришь? — вспылил Цзинь Лин, потому что сейчас у него было два варианта: либо смутиться и замолчать, всем видом показав свои чувства от этих слов, либо сыграть пустоголового глупца. Немудрено, что он выбрал второй. Этот образ уже был для него родным, как любимая одежда. — Почему ты проснулся? Разве тебе не положено еще отдыхать?       — Я просто выспался. Ты так крепко спал, что я решил не будить тебя. Шум воды тебя потревожил?       «Хватит обо мне беспокоиться! — хотел закричать Цзинь Лин. — Хватит давать мне надежду! Лучше спроси, почему я здесь, почему я спал с тобой рядом?!»       Однако вглядевшись в лицо Сычжуя, рассмотрев каждый дрожащий блик в его лиловых глазах, Цзинь Лин понял: сейчас они оба специально ходили вокруг да около, потому что оба боялись. А-Юань был ужасно вежлив, потому что ему также было ужасно страшно; потому что он знал, что они не смогут обойти сегодняшний день так, будто ничего не было, будто они не целовались, будто их не видели, будто он не произносил слова «Цзинь Лин» и «любил с самой первой встречи» в одном предложении…       Пора. Нечего растягивать это мучение. Прилипшие к ране бинты отрывают одним махом, чтобы боль сошла стремительно, как молния.       — А-Юань, — тихо начал Цзинь Лин, и выражение лица Сычжуя тут же изменилось. Он как будто заставил себя остаться на месте и не убежать. — То, что произошло в чулане…       Цзинь Лин запнулся: то ли от страха, то ли от воодушевления. Слова просто застревали у него в горле, как острые рыбные кости. Он выпрямил спину, но, немного погодя, выбрался из-под одеяла и сел рядом с Лань Сычжуем, поставив ноги на холодный пол. Их плечи соприкоснулись, и сердце Цзинь Лина взмыло в небеса. Он не мог смотреть на Сычжуя, но чувствовал, что тот внимательно смотрит на него.       Цзинь Лин прокашлялся:       — Я хотел сказать…       — Не надо, — холодно оборвал его Сычжуй, подняв ладонь в прерывающем жесте. — Я все понимаю. Не объясняйся.       Это было не то «Не надо», которое означало: «Не надо, я знаю, что ты любишь меня. Я тоже тебя люблю»; это было: «Не надо, не порти то, что есть сейчас. Я не хочу слышать твои объяснения. Они мне не интересны».       — И что же ты понимаешь? — недоуменно спросил Цзинь Лин, нахмурившись. Не так он представлял этот разговор, но и сейчас не проявил рвения договорить, закончив свое признание. Если у него и были припасены красивые слова, то теперь он их совершенно растерял.       Лань Сычжуй резко встал с кровати и подошел к столу, будто само присутствие Цзинь Лина в такой близости вызывало у него панику и неприязнь. Он присел на самый край стола и оперся на него двумя руками. Грудь его быстро вздымалась, и он горько поджал губы перед тем, как начать говорить:       — Пожалуйста, не заставляй меня это произносить.       «Это»… никогда еще Цзинь Лин не чувствовал, как одно-единственное слово может вонзиться в его грудь, словно пропитанный ядом кинжал, но вот момент настал, и это оказалось еще больнее, чем умирать. «Это» — вот какого описания было достаточно для того, чтобы выразить чувства Цзинь Лина, вложенные в этот проклятый, коротенький поцелуй? «Это» — это «эту мерзость», «этот стыд»?       Ему стало до слез обидно… до жгучих слез обидно за себя. За все свои мечты, за все свои чувства, за все свои надежды, за все свои желания. Их и предложением нельзя было описать, не то что словом! Цзинь Лин прожил с ними годы, он терпел их, он хранил их в тайне от того, с кем они были связаны. И теперь этот самый человек показал ему, что он не собирается слушать. Ему, в общем-то, плевать. Пускай Цзинь Лин разбирается с ними, как сам захочет. Тема закрыта.       И его обида, как оно всегда и случалось, одной могучей волной превратилась в злость.       Поддавшись порыву гнева, Цзинь Лин встал с кровати. Что ж, если Сычжуя так пугает его присутствие, он специально окажется ближе! Гляди, все же заразит своей болезнью!       — А ты, пожалуйста, произнеси, — упрямо прошептал он.       Кулак Цзинь Лина уперся в твердую поверхность стола прямо рядом с чужой ладонью. Сычжуй смотрел на него с искренним непониманием, отклонившись назад. В его глазах блестела боль.       — Ты боишься, что я все-таки неправильно все понял? — спросил он. — Хорошо. Слушай. А-Лин, ты был напуган. У тебя выдался тяжелый месяц, ты чуть не погиб. В чулане тебе надо было придти в чувства из-за паники. Знаешь, как говорят: чтобы переключиться от своего страха, надо сделать что-то неожиданное, что-то, что ты просто так никогда не сделаешь.       Цзинь Лин потрясенно захлопал ресницами.       «Что за чушь он несет?»       А Сычжуй, казалось, даже как-то расслабился, пока так уверенно высказывал свое абсолютно абсурдное предположение. В конце на его губах даже появилась вымученная улыбка:       — Вот ты и поцеловал меня. Чтобы запутать свою панику, только и всего. Поэтому не злись на меня. Я прекрасно все понял.       Цзинь Лин не мог подобрать нужных слов, чтобы описать свое состояние. Руки его затряслись настолько, что опираться на них стало бесполезно: еще чуть-чуть, и он упал бы прямо на Сычжуя, а потому настала его очередь отойти в сторону, будто ошпарившись кипятком. Он хотел сказать: «Ни черта ты не понял, дурак!», но подумать так было легче, чем произнести это вслух.       Для Сычжуя идея того, что Цзинь Лин поцеловал его, только потому что находил в этом своеобразное веселье, оказалась правдоподобнее истины. Он даже не допускал, что это был поцелуй по любви, искренней, невзаимной, удушающей любви! Как несправедлива порой бывала судьба… остался ли вообще смысл в раскрытии правды?       В последний момент рука Сычжуя схватила Цзинь Лина за предплечье, не давая ему отойти.       — Стой, — покачал головой А-Юань.       — То есть, и в зале собраний ты тоже… — Цзинь Лин иступленно давился словами. Зачем он сейчас это спрашивает? Очевидно, что эта красивая сказка про любовь была выдумкой, чтобы прикрыть его от осуждения ордена.       Лицо Сычжуя вдруг окаменело, но голос его прозвучал спокойно и уверенно:       — Ох, нет. Как раз хотел сказать тебе, что я не солгал.       Цзинь Лин почти запищал:       — Что?..       — Разве я уже не говорил тебе этого? — выгнул бровь Сычжуй, старательно делая вид, что это признание дается ему легко и непринужденно. — Перед тем, как упасть в обморок. Сказал же: ни одно мое слово не было ложью. Ну, конечно, кроме того, что я сам поцеловал тебя.       Их лица были так рядом друг с другом: Лань Юань все еще держал Цзинь Лина рядом с собой, однако хватка его безнадежно ослабла, будто он хотел показать, что в любой момент из нее можно вырваться, что он никогда бы не заставил никого слушать эти слова насильно. Цзинь Лину казалось, что он чувствует жар от чужого дыхания на своих щеках, но его собственное лицо горело так, что и ночной воздух комнаты казался ему горячим паром. Ему хотелось применить духовную энергию, чтобы успокоить беспокойное, трепещущее сердце, чтобы оно не мешало ему говорить и мыслить здраво, но это было невозможно.       По правде говоря, он никогда не чувствовал себя настолько живым.       Глаза Сычжуя, лиловые, прекрасные… Цзинь Лин вгляделся в них внимательно, даже скрупулезно; он искал там любовь, пока не понял, что она была там всегда. Эта нежность, эта доброта… он просто давал им неправильное название. Откуда он мог знать…       — Ты меня любишь? — прямо спросил Цзинь Лин, потому что он хотел услышать эти слова также сильно, как хотел проснуться завтра. Признаться, если бы перед ним и вправду стал подобный выбор, на утро его бы нашли бездыханным.       — Не заставляй меня повторять дважды, — отчужденно сказал Сычжуй. Он отпустил руку Цзинь Лина и устало коснулся пальцами переносицы.       — «Не заставляй то, не заставляй се!» — истерично передразнил его Цзинь Лин. — Если бы ты сразу отвечал на все мои вопросы, я бы не заставлял!       И тут случилось то, чего он никак не мог ожидать: всегда благородный, спокойный Лань Сычжуй вдруг запрокинул голову назад и трагично усмехнулся, будто Цзинь Лин говорил ему какую-то смехотворную чушь; будто они не разговаривали, а ругались, и Цзинь Лин привел самый идиотский аргумент из всех возможных.       Таким его Цзинь Лин видел лишь однажды: когда был пьян и ворвался в его покои в Башне Кои, а потом начал трогать его лицо и налобную ленту. Тогда в глазах напротив был тот же суровый блеск.       «Я вижу перед собой человека, который женится и которому хочется поиграться напоследок».       Так вот, что он имел ввиду! Пьяную трусливость Лань Сычжуй принял за хмельное развлечение. Цзинь Лину вмиг стало стыдно за себя. Тогда он едва не потерял контроль, но сдержался, и играл он только со своими чувствами, потому что даже не догадывался… потому что мысль о том, чтобы принадлежать Чжу Мэйфан, а не А-Юаню, была ужасающей достаточно, чтобы пойти на глупости.       — Хочешь прямо? — спросил Сычжуй, насмешливо подняв брови. Отпустив Цзинь Лина, он сложил руки на груди. — Будет тебе прямо.       Цзинь Лин смотрел на него, опасного в своем гневе, и подумал, что упал бы к его ногам прямо сейчас. Он не мог говорить, но не потому, что был напуган, и даже не потому, что жаждал услышать продолжение: просто Сычжуй был так красив, что это пьянило, будто самое крепкое и вкусное вино, и что самое главное — этот смелый, сильный, невероятный человек любил Цзинь Лина. Он мог бы любить кого угодно, весь мир был перед ним открыт, но он выбрал его. Из сотен, тысяч, миллионов…       Поверить в это до конца было невозможно. Цзинь Лин наивно хлопал ресницами, будто какая-то застенчивая наложница, и не мог раскрыть и рта, чтобы оповестить Сычжуя о взаимности его любви.       — Когда я узнал, что произошло сегодня после моего обморока, я испытал два чувства, — голос Сычжуя снова стал строг и холоден, будто он злился на самого себя. — Сначала я полчаса трясся от того, что ты мог снова умереть, а я бы никак не смог тебя защитить. Потом я ликовал. Ликовал, потому что ты не женишься на Чжу Мэйфан. Конечно, ты наверняка женишься на ком-то другом. На ком-то, кого полюбишь. И все же…       У Цзинь Лина в голове проскользнула непрошеная шутка: «О нет, дурак, если я и стану перед кем-то на колени в свадебном поклоне, это будешь только ты…»       Ему в голову ударила эйфория, ровне которой ему никогда не приходилось ощущать.       — Откуда тебе знать, что я сейчас никого не люблю? — язык Цзинь Лина начал заплетаться, прямо как при опьянении, но наклониться к Сычжую он не осмелился.       — Разве ты бы собирался жениться, если бы уже кого-то любил?       Эти слова подействовали на Цзинь Лина, как звонкая пощечина. Все пламя его радости потухло в ледяном чане этих жестоких слов, в которые А-Юань верил, которыми наверняка оправдывал его двусмысленное поведение. И правда: для Лань Сычжуя, который привык делать все ради своей любви, который вырос на примере Хангуан-Цзюня и его глубоких чувств, безделье в вопросе будущей свадьбы могло означать только одно. Если вдруг у него и появлялись сомнения, ответ лежал на поверхности. Цзинь Лин должен был жениться. Он никогда не противился этому всерьез.       Сычжуй смерил его взглядом, в котором спустя пару долгих секунд промелькнуло облегчение. Его любящее сердце находило свое изощренное утешение в том, что Цзинь Лин сейчас не испытывал ни к кому ничего подобного.       — Я не должен был говорить тебе этого, — вдруг сказал А-Юань, задумчиво склонив голову, — но и смысла лгать больше нет. Это напоминает хождение по кругу. В правде или во лжи, все равно я проведу всю жизнь, пытаясь в тебе не нуждаться.       Цзинь Лин почувствовал, как сильно краснеет его лицо. Казалось, жар поглощал его живьем, распаляя щеки, лоб, смыкая губы так, что и вдохнуть было невозможно. Его глаза расширились в панике. Эти слова звучали слишком блаженно, чтобы быть правдой, и все же являлись ею. Это было видно по глазам Лань Юаня: испуганным, искренним, влюбленным. Он смело смотрел на Цзинь Лина и ждал своего приговора.       — Ты… ты так и не ответил, — прокашлялся Цзинь Лин.       И понял, что у него кружится голова, и мутнеет рассудок, и сносит крышу…       Сычжуй удивленно выгнул бровь:       — На что?       — Ты любишь меня?       Цзинь Лин не сразу понял, что горит не от смущения, а от своей любви, которая все еще оставалась запертой внутри его сердца, о которой Лань Сычжуй и не догадывался. Она вела его ноги, когда он сделал неуверенный шаг вперед, оказываясь прямо напротив А-Юаня; она вела его руки, когда левой он уперся в стол сбоку от А-Юаня, почти касаясь его бедра, а указательный палец правой опустился в яремную впадину над его ключицами.       Сычжуй порывисто вздохнул, и Цзинь Лин почувствовал, что его кожа тоже плавится под кончиком его пальца.       Ему захотелось касаться его тела до тех пор, пока ладони не начнут гореть.       — Зачем тебе это слышать? — хрипло спросил Сычжуй. — Хочешь поиздеваться?       Палец Цзинь Лина скользнул ниже, к ключицам, к самой груди… благо, распахнутый ворот ночных одежд А-Юаня позволял ему делать это, касаясь не ткани, а шелковой кожи, и он сходил с ума от того, каково было ее ощущать. Цзинь Лин иступленно переводил взгляд то на свой палец, то на лицо Сычжуя, потому что он оказался голоден и жаден до всего, что касалось этого человека. Трогать его везде, где заблагорассудится — старая, несбыточная мечта, что вдруг стала реальностью.       По какой-то причине Лань Юань не отталкивал его, не хватал за запястье, как в прошлый раз. Он только очень тяжело дышал ртом, и кадык его дрожал, завораживающе двигаясь вверх-вниз под тонкой кожей.       — Скажи мне это, — горячо прошептал Цзинь Лин. — Я хочу только услышать.       Он чувствовал, что играет с огнем.       Сычжуй наклонился вперед, к самым губам Цзинь Лина. Его ладонь вдруг нырнула в его волосы и нежно оттянула их назад. Рот Цзинь Лина приоткрылся, и из него вырвался потрясенный вздох. Он подавил довольную улыбку, задрав подбородок.       «Я боюсь тебя так, как никого другого», — вот это он и имел ввиду, когда говорил эти слова А-Юаню. Потому что, если Сычжуй распалится, то Цзинь Лин сгорит в его пламени без остатка. Потому что только от него зависело, будут ли в небе над головой Цзинь Лина луна и звезды, будет ли он жить или умрет прямо сейчас. Цзинь Лин был готов дышать по его команде, плакать, кричать, скулить… стоило только заставить маску сдержанности великого ордена Лань треснуть.       — Я принадлежал тебе с тех пор, как ты впервые посмотрел на меня, — все также твердо сказал Сычжуй. Цзинь Лин хотел услышать, как его голос предательски ломается, и поэтому его палец скользнул еще ниже, к самому животу, и он добился своего: Сычжуй плотно сжал губы, шумно выдыхая через нос. Казалось, еще чуть-чуть — и он бы застонал. — Сам посмотри, что ты делаешь со мной. Конечно, я люблю тебя.       А больше Цзинь Лину и не надо было ничего знать.       Он наклонился вперед и поцеловал Лань Сычжуя.       Цзинь Лин припал к его губам так, как люди в жаркой пустыне припадают к долгожданной фляге с водой: жадно и ненасытно, стараясь испить как можно больше; чтобы потекло по подбородку ручейком вниз, потекло по шее, чтобы намочило ворот одежд, приклеивая их к телу. Его горячая ладонь нагло легла на живот Сычжуя, и он почувствовал, как двигаются твердые мышцы под его кожей, как из-за томного дыхания все его тело дрожит и поддается навстречу чужой руке. Цзинь Лин возненавидел сам факт того, что его другая рука занята тем, что удерживает равновесие.       Он чувствовал, как неудержимая волна страсти одним вихрем поглощает затуманенное сознание, мгновенно уничтожая на своем пути все лишнее — и это обжигающее ощущение лишь сильнее развращало его нрав, который с каждым новым касанием становился все напористее. Рука Сычжуя все еще держала его волосы на затылке, направляя его голову, а вместе с ней — и сам ритм их поцелуя. Другой ладонью он придерживал Цзинь Лина за подбородок.       Губы мокро сталкивались раз за разом, и этот влажный звук рисовал в голове Цзинь Лина невообразимо пошлые картинки. Ощущения были совсем не похожи на те, что он испытывал в своих снах. Они были ярче, полнее, еще горячее… там, во снах, он еще как-то мог себя контролировать.       Сейчас Цзинь Лин хотел всего и сразу. Он вспыхнул, как жалкая спичка.       Губы Сычжуя на вкус были, как леденящая, свежая мята. Он первым пустил ход в зубы, дразняще прикусив губу Цзинь Лина, и тот не сдержал глухого стона. Все несказанные слова забирались изо рта сплетенными вместе языками, что терлись друг об друга, проходясь по чужим деснам, зубам, небу. Лань Сычжуй не стремился сопротивляться ответной напористости, не противился любым действиям Цзинь Лина, который буквально сходил с ума, покусывая его губы и тут же старательно зализывая причиненную боль.       А потом Цзинь Лин нехотя отстранился.       Не из-за нехватки воздуха, не из-за нежелания продолжать: просто он понял, что Сычжуй сейчас целует его и наверняка думает о том, что Цзинь Лин, оказывается, все-таки предпочитает мужчин и что ему просто хочется поиздеваться, поиграть, попробовать что-то новое и неизведанное. Это ощущалось, будто в страсти их поцелуя постоянно сквозила мимолетная горечь. А-Юань не знал, что его целуют по любви.       Когда их губы разъединились, между ними натянулась тоненькая, полупрозрачная нить слюны. Это прекрасное, постыдное зрелище заставило Цзинь Лина охнуть. Ему ужасно захотелось, чтобы колено Сычжуя оказалось у него между ног, а еще лучше — чтобы это была ладонь и чтобы она пробралась под штаны…       Руки Сычжуя обессиленно опустились. Дыхание его сбилось до неприличия, а щеки раскраснелись пуще прежнего. Он виновато отвел взгляд, будто корил себя за то, что поддался этой развратной слабости, что сделал что-то грязное, достойное наказания. Смел ли он мечтать, что этот поцелуй повторится?       Цзинь Лин бережно взял его лицо в свои ладони и повернул к себе. Он подумал: «Если ты позволишь, я буду целовать тебя каждый день, каждый час, я больше никогда тебя не отпущу».       Слова безнадежно путались: и как только Лань Юань выдал все на духу, будто это было самой простой на свете задачей? Как он подобрал нужные слова так быстро и так четко? Цзинь Лин смотрел в его глаза и терялся, как человек, пытающийся сосчитать звезды в ночном небе.       — Как ты можешь меня любить? — вдруг всхлипнул Цзинь Лин. — Ты ведь такой… такой, каким мне никогда не стать. Ты мечта, ты желание, которое загадывают перед сном…       Также, как одно слово могло смертельно ранить, другое могло вознести до самых небес. «Ты». Цзинь Лин вкладывал в него столько любви и нежности, что, смешавшись с накатывающим возбуждением, эти дурманящие эмоции превращались в самую настоящую бурю.       Лань Сычжуй ласково накрыл его руки своими и потрясенно покачал головой:       — Не шути так со мной, — но его голос преисполнился надеждой.       — Сейчас я спокоен, — уголки губ Цзинь Лина лукаво приподнялись, — и у меня нет паники, нет страха. Зачем же тогда я поцеловал тебя?       — Хватит задавать мне вопросы, — голос Сычжуя опустился до шепота. Их губы снова были непозволительно рядом. — Говори, не то с ума сойду.       — Если бы я мог позволить себе подумать, что ты любишь меня, я бы никогда… — Цзинь Лин не выдержал и оставил короткий поцелуй на губах А-Юаня. Его до мурашек будоражила их близость. — Я трус, я никогда не буду достоин тебя, но я так сильно тебя люблю, Лань Сычжуй! Быть любимым тобой — это привилегия, и я до сих пор не могу поверить…       Глаза Сычжуя округлились. Цзинь Лина собственные слова смутили настолько, что он выпустил его лицо из своих ладоней и хотел лбом упереться в его плечи, но рука А-Юаня остановила его. Пальцы осторожно приподняли его подбородок.       Цзинь Лин почти обмяк. Вот и все. Он утонет в этих руках. Все, что ему оставалось — снова задыхаться, ловя воздух губами.       — Повтори, — твердо сказал Сычжуй. Его большой палец дразняще прошелся по нижней губе Цзинь Лина, вытирая остатки слюны, а его глаза потемнели от нескрываемого желания. Он пожирал его глазами.       У Цзинь Лина начали подгибаться колени, и в комнате вдруг стало так жарко, что он мечтал поскорее снять с себя всю одежду. Он прохрипел:       — Поцелуй меня. Умоляю.       Палец Сычжуя нырнул в его рот, скользнул по нижним зубам, протолкнулся дальше, к шершавому языку…       «Развратный наглец! — расплывчато подумал Цзинь Лин. — Откуда в тебе столько выдержки?»       — Я хочу раздеть тебя, — невозмутимо сказал Сычжуй, и только его глаза выдавали то, насколько он влюблен и насколько он возбужден.       Цзинь Лину так нравилось то, что он сейчас видел перед собой, что с его губ сорвался не то стон, не то всхлип. «Добрый, милый, невинный — это все твой продуманный обман, Лань Сычжуй. Как только ты снимаешь с себя все запреты, посмотри, в кого ты превращаешься».       — Мои шрамы, — вдруг вспомнил Цзинь Лин. — Они уродливы и покрывают все тело. Вряд ли тебе захочется их видеть.       Взгляд Лань Юаня смягчился. Он как-то самодовольно улыбнулся, оглядев все еще закрытое одеждой тело Цзинь Лина, и сказал:       — Пойдем на кровать, А-Лин. Ты же сейчас с ног свалишься.       — Ты!.. — только и смог выдавить из себя Цзинь Лин. Сильные руки Сычжуя уже тащили его за собой. — И где же ты обычно прячешь эту дерзость?!       — Обычно я уступаю ее тебе.       Эта была самая увлекательная игра из всех, в которые Цзинь Лину приходилось играть. Его переполняла любовь, и он хотел рыдать от счастья: его чувства взаимны, его любит самый восхитительный человек во всей Поднебесной. Его переполняла похоть, и он хотел заставить Лань Сычжуя стонать его имя и этими стонами выжечь себе горло, довести его до оргазма своими ласками…       Цзинь Лин смело толкнул Сычжуя на кровать. Ему захотелось взять бразды контроля в свои дрожащие от желания руки.       К этому моменту ночная рубашка А-Юаня уже совсем распустилась, а пояс, удерживающий ее на теле, развязался сам собой. Взору Цзинь Лина открылся вид на его выточенный из мрамора торс, покрытый редкой россыпью родинок. Волосы Сычжуя безнадежно растрепались, но как же прекрасно и пленительно он выглядел, будто самый настоящий демон, завладевающий душой и телом, заглядывающий в самые развращенные уголки рассудка. Это было поразительно.       Цзинь Лин залез на него сверху и уселся на его бедра, раздвинув ноги. Рука Сычжуя потянулась к его поясу, но остановилась на полпути.       — Твои шрамы — это свидетельство того, что ты выжил, А-Лин, — завороженно прошептал А-Юань. — Их не надо стыдиться. Но если ты не хочешь, чтобы я видел их…       — Ерунда, — отмахнулся Цзинь Лин. Ягодицами он уже почувствовал твердость чужого возбуждения и потерял голову. — Сними уже с меня эту чертову рубашку.       Лань Сычжуй потянул конец пояса на себя, пока Цзинь Лин выгнул плечи назад, чтобы ткань одежд спокойно соскользнула с его тела. Он знал, что всегда был недурен собой, но все же покушение оставило на его ранее идеальной коже неизгладимые следы: где-то глубокие, где-то нет, но, так или иначе, очень и очень уродливые. Шрамы неровной паутиной покрывали как его спину, так и грудь.       Лучистый взгляд А-Юаня был для Цзинь Лина красноречивее всяких слов, но он все-таки услышал сиплое:       — Ты так прекрасен…       И они оба перестали пытаться сдерживать свою страсть.       Цзинь Лин наклонился вниз, всем телом ложась на Лань Сычжуя: кожа к коже, близко до невозможности, как никогда. Его лихорадило и трясло. Рука Сычжуя оказалась на его талии, его пальцы невесомо пробежались по позвоночнику, и огонь возбуждения спустился к самому паху Цзинь Лина. Ему казалось, что ему сейчас хватит одного касания, чтобы излиться прямо в собственные штаны. Другая ладонь А-Юаня оказалась на его лице и огладила скулу.       Они снова слились в жадном поцелуе, но теперь его темп был медленным, жгучим и головокружительным. Цзинь Лин пробовал чужие губы на вкус, будто зверь, шире и шире раскрывая рот, глубже и глубже проталкивая свой наглый язык. Когда от очередной ласки Лань Сычжуй сладко застонал ему прямо в губы, Цзинь Лин будто окончательно сорвался с цепи. Этот звук наяву был похож на божественную балладу. Ему захотелось, чтобы такие стоны звучали без перерывов, чтобы голос Сычжуя сорвался до крика. Он снова положил свою руку на его живот, кончиками пальцев вырисовывая на нем узоры или впиваясь в него ногтями ради контраста ощущений.       Сквозь пелену похоти прорвался громкий стук в дверь…       Они замерли от неожиданности, прерывая поцелуй. А-Юань привстал на локтях, испуганно глядя на противоположный конец комнаты.       — Сычжуй, милый, это я! — раздался из-за двери голос Госпожи Вонг. — Ты уже проснулся? Как твое самочувствие?       Цзинь Лин сдавленно хихикнул: конечно, ну и чутье было у этой женщины! Жаль, сейчас оно пришлось как никогда некстати. Разве ей не положено было уже спать, как и всему послушному ордену Лань?       Его взгляд прошелся по встревоженному Сычжую: по его раскрасневшимся от поцелуев и блестящим от слюны губам, по заалевшим щекам, по длинным пушистым ресницам, из-под которых выглядывали опьяненные глаза, по изящной шее и ключицам… каждая черта А-Юаня была произведением искусства.       — Да, все в порядке-… — неловко прокашлявшись, сказал Сычжуй, но в эту же секунду ненасытный Цзинь Лин припал губами к его шее, выбивая весь воздух из его легких. Ему пришлось прикрыть рот кулаком, чтобы заглушить томный вздох.       — Что? Все хорошо? — не унималась Госпожа Вонг. Цзинь Лин не сдержал коварной усмешки и широко и мокро провел языком по шее Сычжуя, спускаясь к его ключицам. В это время его бесстыдная ладонь опустилась ко внутренней стороне чужого бедра.       Лань Юань запрокинул голову назад, открывая губам Цзинь Лина больше пространства, и блаженно закрыл глаза. Одни небеса знали, как ему удалось выкрикнуть вполне твердое:       — Да, я в порядке, спасибо. Пожалуй, еще немного отдохну.       Цзинь Лин недовольно выгнул бровь: «Вот же упрямец!»       И осмелел настолько, что накрыл своей ладонью пах Лань Сычжуя.       До его ушей донесся блаженный звук: низкий стон, который до смешного смущенный А-Юань тут же перевел в очередной приступ фальшивого кашля. Цзинь Лин успел только на мгновение почувствовать, что у Сычжуя там было очень горячо и очень твердо — а потом тот оттянул его наглую руку от своих штанов, крепко сомкнув пальцы вокруг его запястья.       Госпожа Вонг пару секунд просто молчала, явно обдумывая эти непонятные ей звуки. Глаза Сычжуя метали немые угрозы в сторону разгоряченного весельем Цзинь Лина.       — Что ж, я пойду! — неуверенно сказала старушка. — Зови меня, если что-то понадобится, дорогой!       — Конечно, спасибо! — крикнул А-Юань.       Когда шаги Госпожи Вонг затихли в глубине коридора, он повернулся к Цзинь Лину и совершенно спокойно сказал:       — Ты у меня доиграешься.       — Ой, боюсь-боюсь! — искренне рассмеялся Цзинь Лин, однако потом его лицо снова приняло привычное хмельное выражение, и он разгоряченно облизнул губы: — Дразнить тебя — одно удовольствие.       Цзинь Лин больше не мог выкинуть из головы то возбуждение, которое Сычжуй прятал под тонкой тканью своих штанов: от любви и желания он окончательно терял рассудок. Даже просто руки Сычжуя — его длинные пальцы, тонкие синеватые вены на тыльной стороне ладони — заставляли его рот пересыхать, как от сильной жажды. Еще недавно невинное касание этих рук было самой большой его радостью, а теперь Цзинь Лин уже без зазрения совести мечтал о том, как эти самые руки будут его ласкать.       Терпение Лань Сычжуя было бесконечной бездной, но сегодня он впервые в жизни был объят страстью, которую так долго и усиленно сдерживал. Он уже достиг своего дна.       Цокнув языком, Сычжуй резко подался вперед и перевернул Цзинь Лина на спину: одно его запястье уже и так было в кольце пальцев А-Юаня, и поэтому ему ничего не стоило взять в свой плен и второе и впечатать их в матрас прямо над головой Цзинь Лина. Его распущенные волосы ниспадали на испещренные шрамами плечи, и Сычжуй осторожно убрал их свободной рукой, а потом его лицо опустилось к чужой шее.       Цзинь Лин снова не сдержал приглушенного стона:       — Пожалуйста…       Лань Сычжуй провел по тонкой коже кончиком носа и опалил ее своим горячим дыханием, а затем прикоснулся к ней губами.       Он целовал шею Цзинь Лина нежно, цунь за цунем: боялся переборщить и оставить засос, из-за которого его любимому придется перед всеми оправдываться. Собственническим меткам Сычжуй всегда пророчил другие части тела, скрытые от чужих глаз.       Он целовал ее жадно, потому что эта шея всегда принадлежала ему, эта бледная кожа должна была гореть только под его губами, и только они имели право коснуться места, где находилась сонная артерия, чтобы почувствовать под собой сердечный ритм, высчитать его прикосновением языка и передать воспламеняющий низ живота сигнал в мозг.       Цзинь Лин застонал во весь голос и дернул бедрами вверх, навстречу иллюзорным ласкам.       Язык Лань Сычжуя спускался все ниже и ниже, лаская каждый чувствительный шрам, пока не наткнулся на алую бусину затвердевшего соска. Мягкие губы втянули его в полный слюны рот…       Руки Цзинь Лина резво освободились от крепкой хватки. Он впился ногтями в спину Сычжуя и жалобно заскулил:       — Умоляю, коснись меня там…       Однако Сычжуй оставался глух к его бесконечным молитвам. Он продолжал терзать губами его соски, прикусывая их до одурманивающей боли, обводя кончиком языка тонкие ореолы. Наигравшись с ними вдоволь, он влажно пересчитал ребра Цзинь Лина поцелуями и замер над пупком. Мышцы живота то напрягались, то расслаблялись от быстрого, жаркого дыхания.       — Видишь ли, — голос Сычжуя стал басистым из-за возбуждения, — мне тоже нравится дразнить тебя.       Через хлопковую ткань штанов Цзинь Лина просочилось предсемя. Сычжуй еще шире развел его колени, а потом его губы мокрой дорожкой опустились прямо к низу живота, почти переходящему в лобок. Там он старательно вывел языком три иероглифа: просто, чтобы поиздеваться подольше, но и любовь также была в каждом его действии, в каждом касании. Он доставлял удовольствие тому, кого боготворил уже так давно.       «Я люблю тебя».       Цзинь Лин вцепился в лежащее под ним одеяло и сжал его в кулаке до побелевших костяшек. У него больше не было сил говорить, и все, что ему оставалось, это гортанно вздыхать и стонать, стонать так мелодично, что Сычжую хотелось разучить этот звук на своем гуцине, чтобы его знали не только его уши, но и пальцы.       Рука Лань Юаня неуверенно замерла над краем штанов. Он впервые собирался сделать что-то столь откровенное и развратное, а потому подался вверх, чтобы вновь поймать истосковавшиеся по нему губы Цзинь Лина своими.       Поцелуй вышел мягкий и доверительный, словно очередное немое признание. Сычжуй прошептал:       — Я точно могу?       И Цзинь Лин нетерпеливо кивнул:       — Ты можешь делать со мной все.       И тогда, столкнувшись покрытыми жемчужинами пота лбами, Лань Сычжуй опустил штаны Цзинь Лина вниз и обхватил его набухшую плоть пальцами. В своей голове ему ужасно хотелось сделать тоже самое губами, провести по набухшим венам горячим языком, смущаться и краснеть от собственных действий, но он оставил это на какой-нибудь следующий раз. Все же они впервые открывались друг другу так.       Ладонь Сычжуя плавно двинулась вниз, размазывая выступившую смазку по поверхности члена. Цзинь Лин прильнул к его губам, кусачий и неистовый, как никогда: чем приятнее ему было, тем глубже и грубее становился их поцелуй. Хриплые стоны растворялись в хлюпающих звуках сплетенных языков и тел. Лань Юань ускорил ласку: его мокрые пальцы, сжатые в плотное кольцо, задерживались вверху и тут же ныряли вниз, подстраиваясь под чужие стоны, выискивая правильный темп.       Цзинь Лин порывисто схватил его за плечи и притянул к себе, щекой прислонившись к его шее. Он жалостливо всхлипнул:       — Надолго меня не хватит…       И было что-то очень трогательное и честное в этих словах; в том, что это был их общий первый раз, о котором еще вчера они оба не осмеливались и подумать. Сычжуй улыбнулся и оставил короткий поцелуй на макушке Цзинь Лина, в то время как его беспощадные пальцы сосредоточились на изнывающей влагой головке.       Цзинь Лин кончил себе же на живот с громким и протяжным стоном, содрогнувшись всем телом. В уголках его глаз стояли слезы наслаждения. Шум крови в висках приглушил для него все посторонние звуки — таким сильным был этот оргазм. Цзинь Лин почти смутился от того, насколько отзывчивым было его тело на эти невыносимые ласки. Оказывается, он еще и такой громкий, просто стыд! Когда он касался самого себя раньше, то и звука мог не издать, да и так быстро все не заканчивалось…       — Лань Сычжуй, — томно сказал Цзинь Лин, поднимая голову. Он впервые за долгое время обращался к нему по полному имени, но его мозг, видимо, просто совсем расплавился от удовольствия, — ты себе не изменяешь. Довел меня, а про себя забыл?       Сычжуй спешно привстал, взял полотенце с прикроватной тумбы и начисто обтер им сначала свои руки, а потом — живот Цзинь Лина. Тот, в свою очередь, послушно принимал заботу и тяжело дышал. Казалось, пелена его возбуждения должна была ослабнуть, достигнув своего пика, однако один взгляд на А-Юаня воспалил разум Цзинь Лина заново.       — И где только ты этому научился? Как будто до меня на ком-то тренировался!       Пускай это была всего лишь неудачная шутка, Лань Юань в ответ лишь недоуменно выгнул бровь, проигнорировав глупые предположения Цзинь Лина, и положил полотенце обратно. Что-то было не так: взгляд его все также был полон любви и желания, но среди этих ярких чувств будто плескалось еще одно — маленькая искра… стыда? Даже мочки его ушей порозовели.       — Не могу поверить! — улыбнулся Цзинь Лин. Его неугомонные руки легли на бедра Сычжуя, и он любовно огладил их. — Ты только что вытворял со мной такие вещи, а сейчас смущаешься!       — Нет, нет, просто я… — голос Сычжуя все еще был пьяняще низким, а дыхание сбилось. Он выпрямился и сел, — я никогда не смел мечтать ни о чем подобном. Я не смел мечтать о тебе.       — Серьезно? Я вот, например, не раз о тебе мечтал. Помнишь, я говорил про сны, где ты умираешь? Я бессовестно солгал. В эти снах где я только тебя не целовал!       Смелости Цзинь Лину было не занимать: он чувствовал себя таким свободным, таким счастливым и влюбленным, что готов был выложить перед А-Юанем все свое самое сокровенное, свои самые глубокие тайны. Он совсем позабыл про то, что еще сегодня утром он был главой целого ордена, а теперь стал просто похотливым, благословленным взаимной любовью мальчишкой. Так выглядела настоящая, полная жизнь — у нее было милейшее, покрасневшее от смущения лицо Лань Сычжуя.       — А теперь присядь, пожалуйста, — Цзинь Лин наклонился вперед и оставил нежный поцелуй на родинке на плече А-Юаня. — Я хочу сделать тебе хорошо.       — Д-да… — Сычжуй сдавленно кивнул головой. — Да, хорошо.       Они поменяли положение: А-Юань сел, прислонившись спиной к спинке кровати и вытянув вперед ноги. Цзинь Лин встал на четвереньки и нетерпеливо стянул с него штаны, освобождая от тканевого плена его твердый, покрытый завораживающим узором голубых вен член, и не сдержал изумленного вздоха: неужели кто-то мог быть настолько красив без единого лоскута одежды на себе?       — Ты чертово божество, — восхищенно вздохнул Цзинь Лин. Он снова уселся на бедра А-Юаня и коснулся его груди, потому что ему хотелось поверить, что все это взаправду, что он трогает того самого человека, на которого недавно не осмеливался и посмотреть в зале собраний; человека, который спас его от позора, спас от одиночества, спас от смерти.       Они оба были потрясающе голыми.       Лань Сычжуй смотрел на Цзинь Лина с чистой мольбой, трогательно и сентиментально. Его ресницы подрагивали, с губ срывались частые вздохи. Цзинь Лину хотелось его целовать, целовать и целовать, без остановки, без перерывов на воздух, забыв обо всем мире. Его руки замерли на истекающем смазкой возбуждении А-Юаня, и он отрешенно подумал: «Ты мог бы убить меня, и я бы тебе это позволил, я бы позволил тебе все на свете».       — Направляй меня, — прошептал Цзинь Лин, — и смотри мне в глаза. Пожалуйста.       Теплая ладонь Сычжуя осторожно обхватила его руку, сжимающую разгоряченную плоть, и потянула ее вниз, по всей длине. Цзинь Лин не мог оторвать от него влюбленного взгляда. А-Юань нетерпеливо застонал.       — Вот так? — Цзинь Лин наклонился к любимым губам и медленно провел по ним языком. Его пальцы трепетали от бархата натянутой кожи. Он никогда не представлял, что ласкать другого человека — это так приятно, а быть первым, кто это делает — просто невозможно хорошо.       — Да, — выдохнул ему в рот Сычжуй. — Чуть быстрее.       Цзинь Лин послушно ускорился. Рука Лань Юаня усилила хватку.       — Так? — снова спросил Цзинь Лин. Его свободная ладонь оказалась на лице Сычжуя, и он провел пальцем по его точеному подбородку.       — Так…       Когда Цзинь Лин нашел правильный темп, А-Юань убрал свою ладонь и положил обе на его талию. Он блаженно прикрыл глаза, то и дело вздыхая и благодарно кивая, и его покрытая созвездиями родинок грудь рвано вздымалась, а Цзинь Лин пожирал все это зрелище глазами, преисполненный чувствами. Ему хотелось запомнить каждую его черту, запечатлев ее в своей памяти: эти алые щеки, изгиб губ, ровный нос… когда веки А-Юаня поднимались, и они встречались взглядами, Цзинь Лин чувствовал себя так, будто его раздели, хотя он уже был голым. Теперь он обнажил и душу.       — Я весь твой, — Цзинь Лин впечатал эти слова в губы Сычжуя очередным чувственным поцелуем. — Я весь твой, всегда твой, только твой…       Ему почему-то захотелось расплакаться, но вместо этого он отдался чужому удовольствию. Он ласкал Сычжуя безобразно быстро и страстно, отдавая всего себя, мечтая когда-нибудь ощутить все это великолепие внутри себя, сзади. Цзинь Лин хотел, чтобы А-Юань заполнил его без остатка.       Лань Сычжуй со стоном откинул голову назад, и Цзинь Лин снова потерял дар речи, потому что он был так красив, так прекрасен, так открыт в своем наслаждении…       — Я тоже, — прохрипел А-Юань, — я тоже только твой.       И Цзинь Лину показалось, что он вот-вот умрет прямо здесь.       Оргазм Лань Сычжуя был похож на вспышку духовной энергии: по его телу будто пробежал упоительный ток, переливаясь и в тело Цзинь Лина. Горячая липкая жидкость окропила его пальцы: это оказалось удивительно приятное ощущение, и Цзинь Лин немало смутился от того, насколько сильно оно его взбудоражило. Поддавшись порыву, он поднес мокрые пальцы к лицу и облизал.       Сычжуй, тяжело дыша, уставился на него изумленным взглядом.       — Ты что делаешь?.. — спросил он, заливаясь краской.       Цзинь Лин беспечно пожал плечами:       — Пробую тебя на вкус, что же еще? — развратно причмокивая, он добавил: — Невероятно. Раньше я думал, что она противная, но твоя даже… сладкая? И немного соленая… что ты так смотришь? Все равно я бы когда-нибудь узнал ее вкус!       — Но… но… — А-Юань задыхался от смущения, и Цзинь Лин тут же наклонился, чтобы снова его поцеловать.       — Все, что связано с тобой, не может быть мне противно.       Когда они оба во второй раз обтерлись влажными полотенцами, небо на горизонте уже начало светлеть. Звонкое пение птиц проникало в комнату даже сквозь наглухо закрытые ставни, предзнаменуя начало нового дня. Весь образцовый орден Лань должен был скоро проснуться.       Сердце у Цзинь Лина болезненно сжалось: должен ли он пойти спать в свою комнату, чтобы никто не узнал об их совместной ночи? Какое у них будущее там, за пределами мягкой постели и запертых дверей, где существует Хао Судзы, где существует репутация и обязательства? Цзинь Лин знал, что дорога к светлому будущему терниста и страшна, что ему еще придется поднять меч, чтобы защитить себя и своих близких. Даже бескровно получив для своего сына место главы, Хао Судзы не захочет просто так отпускать Цзинь Лина, ведь он всегда будет для нее угрозой. Рано или поздно она решит с ним расправиться.       Цзинь Лин с Сычжуем оба накинули ночные одежды: мало ли кто решит зайти и вдруг увидит их в самом неподобающем виде?       И когда Цзинь Лин неуверенно остановился у кровати, так и гадая, что ему делать дальше, уже улегшийся Лань Юань ласково сказал ему:       — Ну же, иди ко мне.       И это было: «Ну же, иди ко мне, потому что я теперь навсегда хочу, чтобы ты был рядом». И этого было достаточно.       Они переплелись телами, руками и ногами, словно были сросшимися ивовыми ветвями. Цзинь Лин положил голову на теплую грудь А-Юаня, вдыхая его волшебный запах, пальцем бездумно соединяя родинки на безупречной коже. Ему казалось, что если он прекратит делать это, то Сычжуй рассеется, как фальшивое видение, как призрачный сон по утру, однако его руки на спине Цзинь Лина, его невинные поцелуи в щеки, в нос, в лоб и в подбородок — все это было реальным, живым и переполненным любовью.       Через час солнце робко заглянуло в неубранную комнату: влажные полотенца неаккуратной кучей лежали на столе, одеяла и простыни смялись так, будто по ним пробежал табун лошадей. Пояса от ночных одежд, будто змеи, притаились на пыльном полу. На кровати лежали двое влюбленных: дыхание их было спокойным и тихим, грудные клетки мирно вздымались. Один из них спал, уткнувшись носом в макушку второго, и было в этой картине что-то настолько теплое, что само солнце смутилось.       Оно нежно огладило их лица своим добрым лучом перед тем, как спрятаться за облаком.