Полумесяц целует созвездия

      — Я сказал, выведите его!       Чжу Гэньсинь нетерпеливо взмахнул рукой, повторно отдавая приказ — и несколько адептов, что стояли ближе всего к Лань Сычжую, сделали по одному неуверенному шагу вперед. По их смятенным лицам было заметно, что повиновались они уж очень неохотно: все же человек, которого им надо было схватить, принадлежал совершенно другому ордену. Разве имели они право обращаться с ним, будто с преступником?       В зале собраний резко потемнело: раздался первый раскат грома, предвещающий грозу. Цзинь Лин почти не дышал и был ни жив ни мертв. Его пустой взгляд уперся в мраморный пол у ног Сычжуя, а язык напрочь прилип к сухому небу. Все его нутро кричало застывшему сознанию, что происходящее — самая что ни на есть ужасная ошибка, которую нужно немедленно прекратить. Он ведь глава ордена Цзинь, и только его слово здесь — закон, так? Цзинь Лин может — он должен — остановить Чжу Гэньсиня…       Однако он все также продолжал молчать: Цзинь Лин был не в силах выдавить из себя ни единого звука. Он чувствовал, как едкая тошнота подкатывает к самому горлу, как разрывает грудь и дробит ребра разбушевавшееся сердце. Каждый его шрам вспыхнул уже почти забытой болью, и она была настолько сильной, что затуманивала Цзинь Лину разум. Он стал пленником собственного страха.       Оглядев топчущихся вокруг него адептов, Лань Сычжуй тяжело вздохнул и вяло поднял руку. Его побелевшие губы украсила измученная улыбка, а голос был хриплым, будто последний рык умирающего зверя:       — Не нужно утруждаться. Я выйду самостоятельно.       Каждый взгляд в зале собраний был прикован к А-Юаню: весь орден Цзинь смотрел на него с отвращением, сполна наслаждаясь его слабостью. Хао Судзы брезгливо поджала губы, сложив руки на груди. Чжу Гэньсинь предупредительно положил ладонь на эфес своего меча, словно боялся, что Сычжуй вдруг решит дать отпор силой. Где-то сбоку от Цзинь Лина изумленно охнул Лань Цзинъи и тревожно прозвенел колокольчик спокойствия на одеждах Цзян Чэна.       Адепты охотно отступили, открывая Сычжую проход к дверям. Они были рады, что им не пришлось его касаться: теперь Лань Юань был для них прокаженным человеком, чьего безумия они искренне страшились. Вдруг заразное?       — Цзинь Лин, — уходя, почти у самых дверей вдруг произнес Сычжуй. Его голос надломился. — Знай, что-…       Он не смог договорить: Сычжуя вдруг поразил кашель, настолько надрывный и удушливый, что он согнулся почти до пола, вцепившись пальцами в воротник своего ханьфу. Из-за этого он чуть не потерял равновесие.       Услышав свое имя, Цзинь Лин был вынужден поднять полные слез глаза. Он до острой боли закусил губу, потому что только это нестерпимое ощущение могло сейчас помочь ему не заплакать навзрыд. Он знал, что не заслуживает даже одного-единственного взгляда Лань Сычжуя, не заслуживает его защиты, его безграничной доброты. Цзинь Лин бы предпочел, чтобы А-Юань отныне его возненавидел, чтобы проклял всеми словами, забыв о своем неискоренимом всепрощении. Увы…       Сычжуй кое-как выпрямился, размашисто вытерев рот рукавом, после чего на белой ткани осталось пятно алой крови. Он задумчиво обвел его взглядом и вновь повернулся к Цзинь Лину, а затем уверенно сказал:       — Знай, что ни одно мое слово сегодня не было ложью. Я ни о чем не жалею.       Глаза Лань Сычжуя медленно закрылись, закатываясь назад. Через мгновение он без сознания боком рухнул на пол.       Зашторенные окна осветила слабая вспышка молнии. Ветер горько свистел в створках закрытых окон.       И Цзинь Лин побежал.       Он рванул к Лань Юаню, позабыв обо всем на свете, потому что это был чистый инстинкт, а не какое-то логическое решение. Чтобы нормально дышать, Цзинь Лин должен был видеть, что Сычжуй тоже дышит; чтобы не развалиться на части — видеть, что Сычжуй тоже крепится, кое-как собирая себя по осколкам; чтобы жить, Цзинь Лину нужно было, чтобы Сычжуй тоже жил. Ему было плевать на все удивленные взгляды вокруг.       Вместе с ним к другу побежал и перепуганный Лань Цзинъи. Гробовая тишина зала собраний звенела в их ушах: он был до краев набит народом, но никто из присутствующих даже не шелохнулся, чтобы оказать помощь. Адепты клана Цзинь лишь равнодушно расступились, пропуская двух друзей, а старейшины разочарованно покачали головами.       «Что ты только что сказал, А-Юань? — мысли Цзинь Лина перемешались, расплавились, растворились. — Что ты… сказал?..»       — Почему вы стоите столбом?! — раздался позади возмущенный голос Цзян Чэна. — Зовите лекарей сейчас же!       Цзинь Лин, упав на колени рядом с Сычжуем, обеими руками потянул его безвольное тело на себя и бережно уложил его голову к себе на грудь. Он не знал, что делать. В глазах Цзинь Лина застыли невыплаканные слезы, затуманив его зрение. Трясущимися пальцами он осторожно вытер капли крови с губ А-Юаня, пока подоспевший Цзинъи уже проверял пульс на его запястье. В теле Сычжуя больше не было золотого ядра, а значит, он мог быть в каком угодно состоянии. Он даже мог умереть.       Эта мысль всколыхнула сознание Цзинь Лина, будто пожар. В неуправляемом гневе он повернулся к адептам и взревел:       — Зовите сюда лекарей! Я приказываю!       Ледяное молчание стало Цзинь Лину единственным ответом. Чжу Гэньсинь злобно усмехнулся. Его лицо исказила веселая гримаса.       — Зачем им слушать вас? — спросил он, пожимая плечами. — Если мальчишка болен мужеложеством, то немудрено, почему он вдруг свалился наземь. Его тело само отвергает эту мерзость. Господин Цзинь, не противно ли вам касаться этого человека? Как по мне, так пусть и дальше валяется здесь, будто бесполезный мусор.       Некоторые старейшины возле Гэньсиня согласно кивнули головами, прикрыв глаза, и Цзинь Лин понял окончательно и бесповоротно: он ненавидит этих людей всем своим сердцем. Он ненавидит свой орден так, что готов собственной рукой спалить его дотла, сравняв каждую стену с землей. Среди здешних заклинателей уже не осталось благородных мужей: вскормленные Цзинь Гуаньшанем и Гуанъяо, они понимали лишь язык принуждения и власти. Мужчина, любящий другого мужчину, даже не был в их глазах живым человеком.       Нет, Цзинь Лин не доверил бы жизнь Сычжуя даже местным лекарям. Все здесь были для него чужаками, все превратились в злейших врагов. Дело было не во влиянии: Цзинь Лин мог жениться на Чжу Мэйфан, получить все прелести поддержки Гэньсиня и выстроить добрые отношения со всеми старейшинами, но он все равно остался бы здесь лишним. Когда-то дядя Цзян сказал ему, что орден никогда не примет обрезанного рукава в качестве своего лидера, и этим был прав. Цзинь Лин должен был сделать окончательный выбор, а не пытаться задержаться где-то между.       — Вы так распереживались, господин Цзинь, — ядовито подала голос Судзы. — Не ваши ли собственные слова так ранили этого выродка?       — Вы хотя бы представляете, кого называете выродком? — возмутился Лань Цзинъи. — Будьте уверены, что я лично уведомлю наш орден-…       Цзинь Лин коснулся плеча Цзинъи в успокаивающем жесте, однако тот со злостью сбросил его руку и мрачно покачал головой. Пускай два друга и разделяли между собой цель спасти Лань Юаня, сейчас в глазах Цзинъи только Цзинь Лин был виноват в том, что произошло. Это из-за его слабости и трусости А-Юаню постоянно приходилось подставляться под удар.       — Если с ним произойдет что-то непоправимое, — процедил Лань Цзинъи сквозь слезы, — весь груз ответственности ляжет на твои плечи, понятно?       Цзинь Лин смог лишь сдавленно кивнуть в ответ. Это было не обязательно произносить вслух.       Адепты ордена Цзинь обступили их, как мухи, слетевшиеся на мед. Цзян Чэн протолкнулся к ним через толпу, посверкивая Цзыдянем. Цзинь Лин, собравшись с силами, уже приготовился дать дяде необходимый отпор, однако тот проигнорировал его и лишь молча наклонился над Лань Сычжуем. Затем он достал какой-то бутылек из своего рукава и, приоткрыв бледные губы Сычжуя, влил содержимое ему в рот.       — Это сильное лекарство. Жить будет, — выпрямившись, участливо сказал Цзян Чэн. — Уходите. Будет лучше, если лекарь Облачных Глубин осмотрит его как можно скорее.       — Спасибо, господин Цзян, — тихо ответил Лань Цзинъи. — Цзинь Лин, нам нужно его поднять.       Они оба на дрожащих ногах встали с пола. Цзинь Лин спешно наклонился вниз, протягивая к Сычжую руки, но что-то во всей этой сцене, в мертвенной бледноте щек А-Юаня вдруг сломало его — и он беспомощно замер, глотая ртом воздух. Слезы его душили, горло судорожно сжималось с каждым новым вздохом, не давая сделать следующий. Сычжуй выглядел настолько болезненно, что его вполне можно было принять за труп.       Цзинь Лин заколотился от ужаса: вдруг он не переживет путешествия до Гусу? Вдруг умрет прямо сейчас? Уж лучше перерезать себе глотку, как Сяо Синчэнь, чем жить без А-Юаня и никогда больше не услышать его голоса…       Цзян Чэн отодвинул племянника в сторону и осторожно поднял Сычжуя с пола сам, а затем передал его в руки Цзинъи. Они благодарно кивнули друг другу.       — Разошлись немедленно, — скомандовал адептам ордена Цзинь Цзян Чэн. Его твердый голос был полон отвращения. — Если кто-то осмелится помешать им уйти, вы будете иметь дело с длинным списком людей, в том числе и со мной.       Слуги Башни Кои спешно открыли тяжелые двери перед Лань Цзинъи и Сычжуем. Новый раскат грома был столь сильным, что казалось, будто из-за него затряслись даже стены. Вскоре спины в белых одеждах скрылись из виду, растворившись в поворотах длинного коридора. Они зазывали Цзинь Лина тоже бежать…       Цзян Чэн тяжело вздохнул, а затем его стальной взгляд переместился на племянника. Цзинь Лин, кое-как собравшись, смело расправил плечи. Он ожидал уже привычных криков и возмущений, очередного урока воспитания. Конечно, такому человеку, как дядя Цзян, было сложно понять, каково это — не любить собственный орден, ненавидеть собственный дом. Раньше Цзинь Лин боялся пойти против него, но теперь он был готов. Нельзя было больше терпеть эту пытку. Никакой свадьбы ему не видать, нет, только не после сегодняшнего.       — Иди, — вдруг сказал Цзян Чэн, кивая головой в сторону дверей. Глаза Цзинь Лина удивленно распахнулись. — Иди за ними. Убедись, что он будет в порядке.       В голосе Цзян Чэна не было ни скрытой злобы, ни насмешки: он говорил вполне искренне. Он все понимал.       — Дядя… — трогательно прошептал Цзинь Лин.       — Какая наглость, господин Цзян! — резко перебил его Чжу Гэньсинь, театрально всплеснув руками. — Мальчишек Ланей мы, конечно, отпустили, но нашего главу? Да никто не позволит ему уйти! У него на носу свадьба, если вы не забыли! Она никуда не сдвинется из-за какого-то жалкого обрезанного рукава.       Шаги Гэньсиня были тяжелыми и громкими, и их звук эхом разнесся по залу собраний. Он все еще держал правую ладонь на эфесе своего меча, пряча за этим жестом недвусмысленную угрозу. За Гэньсинем, словно верные псы, шагали несколько его подчиненных и явно напуганная дочь Мэйфан. Ее всегда румяное лицо оставила всякая краска. Сжавшись, она пряталась за спиной отца.       Закрывая собой Цзинь Лина, Цзян Чэн шагнул навстречу Гэньсиню и холодно спросил:       — Мне еще раз повторить вам, что случится, если вы хоть кому-то помешаете отсюда уйти?       Гэньсинь расхохотался так сильно, что оплевал собственные одежды слюной. Цзинь Лин остался стоять на месте. Сердце твердило ему прямо сейчас бежать из Башни Кои, однако перед этим ему вдруг страстно захотелось выместить всю свою боль на этих бесчувственных людях. Для него они все одинаково были достойны смерти.       — Расскажите, господин Цзян, кем конкретно вы сейчас мне угрожаете: собой или Старейшиной Илин? — ехидно поинтересовался Гэньсинь. — Вэй Усяня уже давно не видели на людях. Говорят, они с Хангуан-Цзюнем настолько отупели от своих грязных утех, что теперь стали способны только лежать в постели да без конца раздвигать ноги…       Блеснула фиолетовая молния: то Цзян Чэн, сжав зубы от злости, активировал Цзыдянь. Цзинь Лин встал плечом к плечу с дядей. Он был настолько шокирован словами Гэньсиня, что лишился дара речи. В его голове не укладывалось, как столько ненависти к совершенно посторонним людям могло собраться в одном человеке. «И ведь они все такие, — сокрушенно думал он. — Все вокруг переполнены страшной злобой на то, чего им никогда не понять…»       — Перед тем, как открывать рот, советую завести себе привычку обдумывать последствия сказанного, — процедил Цзян Чэн. У Цзинь Лина аж мурашки пошли по коже: каким же властным и пугающим человеком был его дядя!       — Единственный, кто должен задумываться о последствиях — это ваш племянник, — хмыкнул Чжу Гэньсинь. — Он обязан жениться на моей дочери, если он еще хочет сохранить хотя бы каплю своего достоинства.       Цзинь Лину было абсолютно плевать на свое какое-то там достоинство: он уже обдумывал возможные пути отступления на случай, если орден попытается удержать его силой. Как только он развернулся, чтобы осмотреть входные двери в зал собраний на количество охраны, Гэньсинь заметил это и грубо схватил его за волосы, оттягивая их на себя.       — Куда собрался, сукин сын?! — истерично рявкнул он. — Думаешь сбежать от нашего уговора?       Цзинь Лин едва пискнул от боли, как вдруг раздался мощный звук удара кнутом, и хватка на его волосах мгновенно ослабла. Сила Цзыдяня сбила немощного Гэньсиня с ног, и он грузно упал на спину, взвыв от боли. В глазах Цзян Чэна плясали фиолетовые огни. Он медленно опустил руку.       Жребий был брошен. Сразу несколько десятков мечей оказались направлены на Цзян Чэна, однако он хладнокровно не повел и бровью. Страх за дядю сковал тело Цзинь Лина: если Гэньсинь отдаст приказ, вся эта толпа тут же набросится на него, как стая голодных волков. Даже пресловутый Цзыдянь не смог бы спасти его от такого количества вооруженных заклинателей, не говоря уже о Цзинь Лине. После покушения он совсем не тренировался с мечом, и из-за этого его тело значительно ослабло.       — Вам конец, — прохрипел Гэньсинь, — если мальчишка покинет этот зал…       — Что вы себе позволяете, глава Цзян? — крикнул кто-то из толпы. — Как вы смеете так обращаться с уважаемым господином Чжу? Вы хотите войны двух великих орденов?       Искрящий гул негодования перебил звук вальяжных, нарочито медленных аплодисментов.       Хао Судзы довольно улыбалась, глядя на развернувшуюся перед ней сцену. Во время каждого хлопка ее ладоней браслеты на ее запястьях изящно звенели. Она прошла сквозь толпу заклинателей, завороженных ею, словно божеством, прямо к центру зала собраний.       — Ох, милый Чжу Гэньсинь, — голос Судзы был неизменно мягок и тягуч, — удар Цзыдяня уже привел тебя в чувства? Чего ты так трясешься за эту свадьбу? Боишься, что без нее все наконец-то узнают, что ты преступник?       Шум дождя аккомпанировал словам этой женщины, словно ее личный оркестр, то становясь громче, то вновь угасая. Каждый взгляд в зале собраний Башни Кои был теперь прикован к ней. Все по чьей-то немой команде мгновенно опустили мечи. Цзян Чэн тут же схватил племянника за руку и притянул его ближе к себе. Цзыдянь лежал у их ног, как будто ручной змей, готовый в любой момент пуститься в атаку.       — Что ты несешь, женщина?! — возмущенно воскликнул Чжу Гэньсинь. Один из его людей помог ему подняться с пола, и теперь он кое-как стоял, положив руку на больную поясницу. — Преступница здесь — это только ты!       — Ну же, прекращай это представление, — промурлыкала Судзы, отмахиваясь от него, словно от назойливой мухи. — Я знаю, зачем ты его разыгрываешь, но это бесполезно. Ты что, не слыхал, что тайное всегда становится явным?       Подняв руку к лицу, госпожа Хао повернулась к открытым дверям и коротко присвистнула. От этого противного звука Цзинь Лин почему-то содрогнулся всем телом. Он незаметно достал меч из ножен и крепче сжал его рукоять в вспотевших ладонях. Предчувствие, заполнившее его грудь, было терпким и жутким, совсем как той ночью, когда его хотели убить.       Цзинь Лин глубоко и сосредоточенно вздохнул. Сейчас никто не вытрет слезы с его глаз и не прижмет к себе в успокаивающих объятиях. Он должен сохранить самообладание. Ради себя, ради дяди, ради Сычжуя…       Цзян Чэн беспрестанно переводил взгляд то на Чжу Гэньсиня, то на Хао Судзы. Он не понимал, откуда дует ветер.       — Схватите ее! — крикнул Гэньсинь, но никто не откликнулся на его приказ. — Она сошла с ума!       — Что вы имеете ввиду, госпожа Хао? — спокойно спросил один из старейшин. — Почему господин Чжу — преступник?       — Вы не задумывались, почему Чжу Гэньсинь так долго держался за свой нейтралитет, а вскоре после покушения поспешил организовать свадьбу своей дочери с главой ордена? — Судзы загадочно обвела всех присутствующих взглядом. Она сняла свой сложенный веер с пояса и уткнула его конец прямо в грудь Гэньсиня, пока тот судорожно ловил воздух ртом, будто выброшенная на сушу рыба. — В сложившейся ситуации он так быстро принял столь серьезное решение…       — И что это должно значить? — Гэньсинь сощурился. — Моя дочь тоже имеет право на счастливое будущее. Я отец и глава семьи. Это нормально, что я хочу лучшего для своих детей!       Хао Судзы широко улыбнулась:       — Ты всегда забываешь, что у тебя их двое.       Цзинь Лин удивленно выгнул бровь. Они с Цзян Чэном обменялись неопределенными взглядами. Старший сын Гэньсиня — Чжу Юнь — уже с месяц был в дальнем путешествии, и это подтвердил не один заклинатель, приближенный к семье Чжу. Он был вне всяких подозрений…       — Так почему же именно сейчас господин Чжу обеспокоился судьбой своей дочери? — Хао Судзы вновь обратилась к старейшинам и адептам. — Потому что, только породнившись с кланом Цзинь, он может избежать вины за содеянное и остаться в тени.       Лица всех присутствующих изменились: прислужники Гэньсиня, стоявшие рядом с ним, опасливо отошли от своего господина. Звонко содрогнулись мечи в руках адептов. Мэйфан затряслась в беззвучном плаче.       Хао Судзы снова присвистнула, тихо хохоча. Разъяренный Гэньсинь попытался выхватить свое оружие из ножен, однако его остановил очередной искристый удар Цзыдяня, пришедшийся по его хрупкому запястью, и он жалко взвизгнул от боли. Цзян Чэн угрожающе покачал ему головой.       — Весь орден днями бьется над вопросом, кто пытался убить нашего главу, — Судзы развела руки в стороны. — Подозрения, конечно же, пали на меня, но обыск в моем доме не дал никаких зацепок, увы! Однако стал ли бы кто-то осматривать дом будущей жены главы ордена?       — Чушь! Это сделала ты, и всем это известно! — голос Гэньсиня стал похож на собачий лай. — Ты пыталась убить Цзинь Жуланя для того, чтобы твой сын стал главой ордена вместо него!       — Мерзкий лжец, ты до сих пор имеешь наглость открыто врать? — грубо оборвала его Судзы. — Твой финал уже близок. Посмотрим, что ты скажешь на это.       Она вновь повернулась к открытым дверям в зал собраний и, распрямив веер, игриво спрятала за ним лицо, будто дитя, с удовольствием наблюдающее за результатом своей коварной выходки. Вслед за госпожой Хао головы повернули все. Спустя пару мгновений в конце длинного коридора показался темный мужской силуэт.       Волосы на руках Цзинь Лина встали дыбом. Несмотря на то, что рассмотреть приближающегося человека было все еще невозможно, он почувствовал опасность на инстинктивном уровне и ненароком прижался ближе к дяде. Меч в его руках пошатнулся. Ему захотелось скорее отсюда убежать, пускай даже вылетев через закрытое окно и искромсав стеклом все тело.       Мужчина, что шел по коридору, был худым и долговязым, но просторные черные одежды мешали нормально оценить его тело. Его лицо скрывала тряпичная маска, а осанка была кривой и неблагородной. Он немного заваливался на бок, и его низко свисающая левая рука слабо волочила по полу длинный клинок. Металл терся о каменную поверхность, издавая невыносимый скрежет.       Он держал в руках не простой меч. Это была сабля.       Цзинь Лину не надо было напрягать память, чтобы узнать ее. Этот блеск он запомнил очень отчетливо, ведь когда-то острие этой сабли обожгло своим холодом кожу на его горле. Он знал, что это именно оно — оружие его убийцы…       Но как… как он здесь оказался?..       Лицо Гэньсиня посерело, будто он за секунду превратился в мертвеца. Он попятился назад, однако крепкие тела его же заклинателей напрочь перегородили ему дорогу.       — Кто этот человек? — спросил кто-то сбоку от Цзинь Лина.       — Ох, вы прекрасно знаете его, — ухмыльнулась Судзы. — Гэньсинь тщательно скрывал его, придумав сказку про дальнее путешествие…       Когда неизвестный мужчина оказался уже в самом дверном проеме, он неаккуратно бросил саблю на пол и освободившейся рукой снял с лица маску.       — Привет, папа. Я скучал, — криво улыбнулся сын Гэньсиня, Чжу Юнь. Затем он сбросил с себя верхние одежды.       Рот Гэньсиня распахнулся от ужаса, и из него вырвались нечленораздельные, глухие звуки. На том месте, где у здорового человека располагалась правая рука, плечо Чжу Юня заканчивалось, некрасиво перевязанное окровавленными бинтами.       «А теперь — сдохни», — Цзинь Лин услышал эхо этих слов в своей голове. Они были высечены на подкорке его разума, продырявленного стрелами. В глазах у Цзинь Лина потемнело. Он отрешенно выпустил рукоять своего меча из ладоней, но его оружие так и не упало: рука Цзян Чэна вдруг схватила Суйхуа прямо за лезвие, небрежно пустив себе кровь, и вернула меч Цзинь Лину. Другую руку, что держала Цзыдянь, Цзян Чэн занес в воздух для нового удара. Его глаза горели фиолетовым пламенем ненависти. Он грозно дышал сквозь сжатые зубы.       Чжу Юнь тут же рухнул на колени и лбом припал к самому полу. Несмотря на то, что он был уже взрослым мужчиной, взмолился он громко и плаксиво, совсем как виноватый ребенок:       — Я не хотел! Прошу, послуш-…       — Я тебя убью, — рявкнул Цзян Чэн. — Мне плевать, что ты скажешь.       — Стой, дядя! — Цзинь Лин цепко схватил Цзян Чэна за локоть, за что чуть не получил им же в глаз. — Пускай он договорит.       Цзинь Лин хотел услышать правду.       Цзян Чэн непонимающе выгнул бровь, но все же нехотя остановился. Чжу Юнь, все еще жмурясь от страха, неуверенно поднял голову. Увидев, что удар Цзыдянем больше ему не грозит, его лицо приобрело совершенно иное выражение: еще секунду назад в его глазах стояли слезы, а сейчас он уже хитро и довольно улыбался.       Они с Цзинь Лином на мгновение встретились взглядами. Чжу Юнь облизнулся, показывая белые зубы, и одними губами произнес:       — Спасибо, мальчик.       Цзинь Лин поперхнулся воздухом, надменно задрав подбородок. Он ничего не понимал. Чжу Юнь всегда был уважаемым заклинателем ордена. Между ним и Цзинь Лином никогда не было ни личных обид, ни счетов. Что же сподвигло его на убийство? За что?       За что?       Гэньсинь подошел к сыну и с силой ударил его в живот ногой. Чжу Юнь снова страдальчески согнулся, мыча от боли.       — Как ты мог, А-Юнь?! Как ты посмел напасть на нашего главу?! Это она подговорила тебя?! — палец Гэньсиня указал на Хао Судзы. — Эта тварь использовала твое доброе имя в своих целях!       — Но ведь это ты использовал меня, отец, — огрызнулся Чжу Юнь, сплевывая кровь на пол. — Ты хотел убить Цзинь Жуланя моими руками, а когда твоя идея провалилась — спрятал меня в нашем подвале, наказав больше никогда не покидать его…       — Ложь!       — Лучше спроси, кто выпустил меня оттуда? Кто же выдал тебя? Предупреждаю… ответ разобьет твое бедное отеческое сердце.       Хао Судзы заливисто рассмеялась и подошла к рыдающей в три ручья Чжу Мэйфан. Ласково вытерев ее слезы пальцами, будто любящая мать, она приобняла девушку за плечи и вывела ее из-за спины Чжу Гэньсиня. Отец с дочерью посмотрели друг на друга долгими взглядами.       — Нет… — прохрипел Гэньсинь. — Нет, не может быть…       — Ты правда думал, что бедняжка Мэйфан хочет этой свадьбы и будет всю жизнь покрывать тебя? — Судзы щелкнула пальцами перед носом Гэньсиня. — Ей совершенно не нужен такой муж! Единственным, кому нужен этот брак, был ты.       Глаза Гэньсиня погасли:       — Нет… она не могла так поступить, это все ты! Ты подговорила мою дочь… я ничего не знал, клянусь вам! — Гэньсинь повернулся к старейшинам, но они уже направили на него свои мечи. — Я не знал, что мой сын предатель!       — Но как же так, папа? — Чжу Юнь насмешливо склонил голову вбок. — Как ты мог этого не знать? Твои слуги подтвердят, что ты распорядился не впускать никого в подвал. Моих друзей, с кем мы в ту ночь напали на Цзинь Жуланя, ты и вовсе заставил исчезнуть.       — Чушь! Это все придумала Судзы! Мэйфан, милая, скажи им! Ты же помнишь ее письма!       Чжу Гэньсинь очень любил свою дочь, а она, в свою очередь, всегда любила его. Какой бы грязной ни была душа отца, Мэйфан всегда стремилась видеть в ней лишь все самое светлое, закрывая глаза на яркие недостатки, на постоянные грубости… он распоряжался ее жизнью, ни разу не спросив ее мнения. Чжу Мэйфан была терпелива и мягка характером, но последней каплей для нее стало безжалостное отношение отца к ее любимому старшему брату Юню. Она не хотела, чтобы однажды Гэньсинь избавился от нее также, как он избавился от родного сына.       Хао Судзы хотя бы пообещала защитить их обоих.       — Мой бедный брат говорит правду, — сквозь слезы сказала Мэйфан. — Наш отец хотел убить главу ради собственной выгоды, а потом, когда у него не получилось, решил выдать меня за него замуж… Чжу Юнь был лишь инструментом в его руках. Он доверял отцу и выполнял его поручения… папа хотел убить его, чтобы скрыть все улики. Я н-не… не могла этого допустить. Я рассказала все госпоже Хао.       Лицо Чжу Гэньсиня окаменело, и он упал на колени. Слезы потекли по его впалым щекам, а стеклянные глаза налились кровью. Он больше не пытался оправдываться. Казалось, что сейчас его хватит удар: настолько сокрушительной для него стала мысль, что его предала собственная дочь. Адепты, стоящие над Гэньсинем, связали его руки веревками, но он уже не имел сил сопротивляться. Он даже не моргал.       — Гэньсиню так нужна была эта свадьба, что он был готов закрыть глаза на все, лишь бы она состоялась как можно скорее, — недобро прищурилась Хао Судзы. — В том числе и на то, что его дочери придется прожить всю жизнь с обрезанным рукавом. Немудрено, почему она раскрыла подлые замыслы своего отца! Ей не хотелось для себя такой плачевной судьбы.       Цзинь Лин потерянно охнул. Ему начало казаться, что он спит и что все происходящее — его очередной ночной кошмар, вызванный постоянным страхом смерти. Он словно видел, как вокруг Хао Судзы туманом клубится темная энергия, как за ее спиной из пустоты вырастает мрачная тень, и ее острые когти тянутся прямо к его шее. Даже Чжу Юнь, в нескольких цунях от которого лежал конец Цзыдяня, представлял для Цзинь Лина олицетворение погибели. Что до Гэньсиня… Цзинь Лин не чувствовал от него опасности. Дело было не в том, что он уже был связан и сломлен — просто он не был похож на убийцу. Даже если он и участвовал в покушении, направляющей рукой все равно была Судзы.       Цзян Чэн притянул Цзинь Лина спиной к себе, становясь для него живым щитом. Старейшины и адепты ордена Цзинь смотрели на них внимательными взглядами. Все эмоции на их лицах выглядели картонными, даже неживыми. Никто не высказывал ни удивления, ни негодования, будто…       — Бред, — прорычал Цзян Чэн. — Удивительно, как ваш орден позволяет вам так нагло клеветать.       Судзы усмехнулась ему в ответ:       — Разве? Гэньсинь, милый, — она подошла к господину Чжу и нежно приподняла его голову за подбородок пальцами, заглядывая в его пустые глаза, — расскажи нам правду, и мы, может быть, не убьем тебя за предательство. Что ты увидел сегодня в чулане?       — По… поцелуй, — прошептал Гэньсинь и тут же получил звонкую пощечину. На его щеке расцвела багровая царапина от острых ногтей Судзы.       — Какой именно? — нетерпеливо уточнила она, грубо хватая его за подбородок. — Мы с тобой видели одно и то же, но ты нагло солгал всем, чтобы ничто не помешало скорой свадьбе. Как ты понял, ей уже не суждено случиться. Так что же там было, напомни, пожалуйста?       — Грязный, мерзкий поцелуй двух мужчин… Цзинь Лин первый… прижался…       Хао Судзы снова довольно хлопнула в ладоши. Ее рот расплылся в коварной улыбке.       — Господа, — вновь обратилась она к старейшинам, — вы услышали слова Гэньсиня. Цзинь Лин, будучи больным, больным до самого своего основания, уже не мог стать нормальным человеком, поэтому единственным выходом для него стало сокрытие этого факта от посторонних. Ему были нужны влияние Гэньсиня в ордене и иллюзия любящей жены, пока он бегает по чуланам и целуется с мальчишкой из ордена Лань. Он обвел вас вокруг пальца.       Цзинь Лин поджал губы. Он молчал, прекрасно чувствуя на себе каждый испытующий взгляд в этом помещении. Никто не ждал от него объяснений, никто не стремился подвергнуть слова Хао Судзы сомнениям. Все старейшины и адепты были полны открытого отвращения к своему главе, однако они не были удивлены происходящим. Кто-то помог Чжу Юню встать с пола, хотя по всем правилам его уже давно должны были заковать в цепи.       Никому не нужны были оправдания Цзинь Лина, ведь Хао Судзы уже давно подговорила их. Весь зал собраний, кроме Чжу Гэньсиня, просто подыгрывал ее спектаклю.       Цзян Чэн невесело усмехнулся, подтверждая догадку племянника:       — Браво, госпожа Хао. Одним ударом снять всех неугодных на пути к власти, придумав повод для каждого…       — Это вас не касается, Саньду Шэншоу, — строго сказал безликий старейшина. — Уходите сейчас же, или ваше присутствие будет считаться грубым вмешательством во внутренние дела ордена Цзинь.       — Уж как-нибудь разберусь.       Где-то из глубин коридора радостно залаяла Фея. Цзинь Лин уверенно сжал меч в своих руках и согнул колени, готовясь отбиваться. Заклинатели, стоявшие у самых стен, подняли вверх заряженные стрелами луки. Воздух задрожал от наполнившей его духовной энергии: Цзинь Лина и Цзян Чэна вмиг окружили парящие клинки. За одно мгновение они оказались взяты в кольцо.       Хао Судзы подняла ладонь в воздух. Ее глаза сияли.       — Предатели должны быть наказаны! — провозгласила она. — И неважно, что они предали: свой орден или человеческую природу, предпочтя ей мужское тело, — она наклонилась к Гэньсиню и процедила почти в его губы: — Я же говорила. Мы теперь враги.       А затем по ее команде один из адептов ордена Цзинь отрубил Чжу Гэньсиню голову.       Цзинь Лин знал: следующая цель — это он сам.       Разгорелся бой, ознаменовав свое начало мелодией скрестившихся клинков. Цзинь Лин услышал надрывный крик Чжу Мэйфан: она склонилась над обезглавленным целом отца, безуспешно пытаясь остановить кровь, хлещущую из его шеи. Цзян Чэн взмахнул Цзыдянем, и ближайшие к нему заклинатели оказались подняты в воздух взрывной силой, однако на их место тут же пришли новые, и фиолетовые искры посыпались вновь. Толпа разъяренных адептов разделила их с Цзинь Лином, напирая со всех сторон. Со свистом полетели стрелы, но в условиях столь ближнего боя они оказались неэффективны и почти никак не могли попасть в цель.       Цзинь Лин еще не был готов к такой схватке. Его сознание помнило боль смерти так, будто проживало ее вновь и вновь каждую ночь, и поэтому сейчас его голова начала невыносимо раскалываться, а руки и ноги предательски задрожали. Не помог даже адреналин: спустя несколько ударов ослабшее тело перестало слушаться хозяина, и какой-то неумелый адепт смог с легкостью выбить меч из его ладоней. Цзинь Лин успел врезать мальчишке кулаком в подбородок перед тем, как жалкий удар сзади повалил его на колени.       Чжу Юнь склонился над ним, словно голодный хищник, и сладостно прошептал:       — История так неумолимо повторяется, да, мальчик? Жаль, что твой любовничек уже ушел. Я бы заставил тебя смотреть, как он истекает кровью до самой смерти. Ему еще предстоит ответить за мою руку.       Кулаки Цзинь Лина сжались. Мысли, что кто-то сделает Сычжую больно, оказалось достаточно, чтобы придать ему сил и смелости. Пускай он умрет, но унесет с собой каждого предателя в зале собраний…       — Мечтай,— выплюнул Цзинь Лин. — Ты никогда не прикоснешься к нему и па-…       Их перепалку прервала мелодия гуциня: протяжная и чистая, она пронзила собой весь зал собраний, перебивая все посторонние звуки. Духовная сила, отскакивающая от струн, мощным водопадом обрушилась на пол и стены, отбрасывая все на своем пути. Тело Чжу Юня закрыло Цзинь Лина от удара, и сын Гэньсиня отлетел в сторону вместе с рядом стоявшими адептами. В бешеном порыве ветра Цзинь Лин поднял руку и призвал свой меч. Ощущение тяжести Суйхуа в руке принесло ему облегчение.       В хаосе мечей и тел Цзян Чэн подбежал к племяннику и помог ему встать. Цзинь Лин заметил, что из плеча дяди торчит стрела, и сердце его рухнуло вниз, хоть рана совсем не выглядела смертельной.       К своему хозяину подбежала Фея, радостно виляя хвостом, и лизнула его ладонь.       Вместе они повернулись к своему спасителю.       — Какая мерзость, — досадно вздохнул Лань Ванцзи, оглядывая зал собраний. Его рука замерла над струнами. — Цзян Ваньинь, Цзинь Жулань. Времени мало.       Цзинь Лин потрясенно оглядел Хангуан-Цзюня, проглотив язык от шока. Его столь скорое появление могло значить только одно: Цзинъи послал ордену сигнал тревоги, и Лань Ванцзи на него откликнулся. Цзинь Лин все еще смущался при каждой встрече с этим человеком: все же когда-то он вонзил меч в его любимого, и пускай этот инцидент уже давно забылся, ему все равно было стыдно. Даже сейчас.       — На выход! — закричал племяннику Цзян Чэн. — Ты что, не слышишь, что тебе говорят?! Становись на меч!       Цзян Чэн снова взмахнул Цзыдянем, а Лань Ванцзи ударил длинными пальцами по струнам: объединившись, сила их удара оказалось столь велика, что заставила всех в зале собрания выронить свое оружие или бессильно свалиться на пол. Цзинь Лин с помощью духовной энергии заставил Суйхуа подлететь к его ногам. Он первым вылетел из зала собраний. Дядя и Хангуан-Цзюнь прикрывали его спину. Фея бежала с ним на одной скорости, яростно облаивая всех, кто смел перегородить им дорогу. Коридоры как и были, так и остались практически пусты: никто не ожидал, что Цзинь Лина прилетит спасать орден Лань, да и против ордена Цзян юные адепты, снующие по коридорам после обеда, пойти не осмеливались.       Зазвенели тревожные колокола, предупреждая всю Башню Кои о том, что предатели находятся внутри и что необходимо сейчас же заблокировать главные двери, к которым уже подлетал Цзинь Лин. Цзян Чэн опередил его на своем мече и взмахнул Цзыдянем, отбрасывая двух охранников к стенам. Хангуан-Цзюнь духовной энергией отворил тяжелые двери. Стрелы летели им вслед: старейшины и адепты догоняли их целой армией.       На улице все еще бушевала непогода. Еще недавно в такой же дождь Цзинь Лин прилетел в родной орден как герой, а теперь бежал из него как преступник.       — Фея, беги к Облачным Глубинам! — крикнул он своей питомице.       Три заклинателя вылетели из Башни Кои и взметнулись высоко в воздух, прорезая тяжелые облака. Последним взглядом Цзинь Лин провел золотое величие своего дома и застывших внизу заклинателей. Играть в догонялки они не собирались: покинув Ланьлин, нападение на Цзян Чэна или Лань Ванцзи действительно могло привести к новой войне.       Ветер сильным порывом дул в спину Цзинь Лина. Даже природа родного края стремилась поскорее его прогнать.

***

      — Раздевайтесь, господин Цзян. Я уже так давно не любовалась на крепкие мужские тела!       В лазарете Облачных Глубин было необычайно людно.       Госпожа Вонг ворковала над побледневшим то ли от ее бесстыдного задора, то ли от боли в плече Цзян Чэном, беспрекословно заставив его снять с себя все, кроме штанов да ботинок. Вэй Усянь стремился выпытать каждую мелкую подробность о произошедшем в Башне Кои от озябшего Цзинь Лина, которому Лань Ванцзи только что принес свежезаваренный жасминовый чай, чтобы согреться после дождливой дороги. Глава ордена Лань Сичэнь хмуро разглядывал прибывших гостей, внимая каждому их слову и время от времени потрясенно кивая головой. Понурый Лань Цзинъи то и дело сжимал кулаки от накатывающего на него гнева, когда в разговоре мелькало имя «Лань Сычжуй».       — Получается, Чжу Гэньсинь все-таки был замешан в покушении, — вздохнул Вэй Ин в конце рассказа, лениво потягиваясь. — Как же ты упустил это?       — Я допускаю, что орден знал только об участии Хао Судзы, — сказал Цзян Чэн. В эту же секунду госпожа Вонг одним сильным движением выдернула стрелу из его плеча, и он зажмурился от резкой боли, однако не позволил себе и пискнуть. — У Гэньсиня было больше влияния, но, скрыв неудачу от своих людей, он также поставил на кон их верность. Тем более, Чжу Юнь уже давно должен был занять его место. Оскорбленные дети против родителя… исход был предрешен.       — Вот как… как досадно, что меня там не было! — Вэй Ин разочарованно всплеснул руками. — Я бы с радостью размялся в настоящей битве! Мертвецы уже так приелись…       — Только тебя там не хватало! — Цзян Чэн недовольно закатил глаза. — Орден Цзинь уже направил гонца в Юньмэн. Они требуют от меня официальных извинений. Что бы случилось, если б был замешан еще и Старейшина Илин? Очередной скандал — вот что! Живи свою мирную жизнь и не лезь.       — Пускай требуют чего угодно. Мы уже повидали разных дураков на своем веку, не так ли? Разобраться с ними — благое дело. Весь мир заклинателей станет на нашу сторону!       Только Вэй Усянь умел преподнести что-то столь серьезное как повод для веселья и бодрящей взбучки. Цзинь Лин даже отчасти завидовал его неиссякаемому упорству. Где б ему самому такое достать?       — И все же, — твердо заговорил Лань Сичэнь, — это внутреннее дело ордена. Пока все не устаканилось, мы не можем вмешаться. Это будет неправильно.       Лань Ванцзи, устало вздохнув, приобнял своего супруга за талию, таким образом усмиряя его неукротимый нрав и заканчивая бессмысленный спор. Его налобная лента украшала запястье Вэй Усяня на манер браслета, и что-то в этой картине зацепило Цзинь Лина настолько сильно, что он уже битый час не мог отвести от нее взгляда. Немного погодя, он залез в свой рукав и незаметно для всех достал оттуда обрезок ленты Сычжуя, а затем крепко сжал его в кулаке. Так ему вмиг стало теплее.       — Вы дали А-Юаню замечательное снадобье, господин Цзян, — улыбнулась Госпожа Вонг, невзначай переводя тему. Умело орудуя бинтами и иглой, она успела как бы случайно сжать рукой бицепс Цзян Чэна, а потом загадочно хохотнула. — Небось, вы долго хранили его для подходящего случая. Настойка лунной горечавки — очень редкое и ценное лекарство. Просто так ее не достанет даже глава великого ордена.       — Что ж, случай был весьма подходящим, — отмахнулся Цзян Чэн, всеми силами стараясь игнорировать неопределенные порывы этой женщины. — Оно отлично восстанавливает организм только при мгновенном применении.       — Благодаря вашему лекарству он очнулся почти сразу, как мы покинули Ланьлин, — тихо подал голос Цзинъи. Он, в свою очередь, игнорировал присутствие Цзинь Лина с самого его появления в Облачных Глубинах. — Если бы Хангуан-Цзюнь не остановил его, Сычжуй бы дорвался и до Башни Кои. Плевать он хотел на свое отсутствующее золотое ядро…       Цзинь Лин тут же сделал большой глоток горячего чая: может быть, кипяток обжег ему язык, однако он этого и не почувствовал. Он нервно дергал ногой, укутавшись в плед, будто гусеница, и лихорадочно гонял мысли в своей голове — а они крутились отнюдь не вокруг потерянного ордена или Хао Судзы.       Лань Сычжуя в лазарете не было: Госпожа Вонг сказала, что он лишь чудом не умер от переутомления, а спасло его только волшебное лекарство Цзян Чэна. Окончательно осознав смысл ее слов, Цзинь Лин сам едва не потерял сознание. Его бросило в жуткий холод, совсем не похожий на холод дождя или ветра — этот страх ощущался совсем иначе, проникая внутрь костей. Одно дело умереть от чьей-то руки и совсем другое — быть убитым собственным ослабшим телом, но таковы были последствия потери золотого ядра. Цзинь Лин твердо решил взяться за постельный режим А-Юаня.       Однако Цзинь Лин знал, что перед этим их ждет важный разговор, и эта мысль тоже приводила его в ужас. Он тратил все время, прокручивая слова А-Юаня про себя, будто мантру.       «Знай, что ни одно мое слово сегодня не было ложью. Я ни о чем не жалею».       Было ли это лишь очередной частью их неудачного представления? Что это могло значить? То, как Цзинь Лин хотел это понять, было слишком невероятно, слишком неправдоподобно… нет, ему гораздо проще было списать эти слова на помутнение рассудка, вызванного слабостью. Жаль, что такого удачного оправдания для их поцелуя в чулане не существовало. Он произошел, и Цзинь Лин был во вполне здравом уме, когда потянулся к губам А-Юаня. Как же он будет объясняться?       — Что теперь? — нетерпеливо спросил Вэй Ин, топая ногой. — Хао Судзы могла захватить Башню Кои, однако орден Цзинь на ней не заканчивается. Можно поднять восстание…       Он отпустил Лань Чжаня и подсел к Цзинь Лину, приобняв его за плечи. Наклоняясь, исполненный любопытством Вэй Ин заметил в его кулаке лоскут белой ленты и многозначительно улыбнулся. Щеки и уши Цзинь Лина тут же залились румянцем. Он поспешил зарыть свою руку в шерстяных складках пледа, молясь, чтобы господин Вэй никак его не выдал.       — Ничего не будет, — скучающе сказал Цзян Чэн. — Восстанию нужен сильный лидер, а Цзинь Лину это не интересно.       Госпожа Вонг, перевязав его плечо, игриво ущипнула самого Саньду Шэншоу за щеку и покинула лазарет уж слишком-то быстро для пожилой женщины. Цзян Чэн провел ее возмущенным взглядом, не успев даже выразить благодарность. Век живи — век пытайся разгадать, что ж за люди такие населяют Облачные Глубины. И спокойные, будто мраморная гладь воды, и страстные, как неукротимый огонь… даже эта старушка!       — Дядя… — жалостливо вздохнул Цзинь Лин, потому что только это он и умел делать. Как же ему не хотелось сейчас обсуждать эту тему! Зарыться бы в этот плед с головой и уползти куда глаза глядят…       — Я не обвиняю тебя в этом, а констатирую факт. Разве это не так?       Цзян Чэн встал с койки и надел на себя нижнюю рубаху: заклинатели Башни Кои неплохо его потрепали, в то время как Цзинь Лин каким-то чудом выбрался без единой царапины. Подойдя к сидящему племяннику, Цзян Чэн опустился перед ним на корточки, положив локти на согнутые колени. Глаза его влажно блеснули в дневном свете.       — Я знаю, что я постоянно вмешивался в твои дела, — вздохнул Цзян Чэн. Слова выходили из него туго, будто через силу. — Мне казалось, ты хочешь сохранить свое место в ордене, но не знаешь, как. Так я думал до сегодняшнего дня.       Цзинь Лин стыдливо отвел взгляд. Ему казалось, что вместо Цзян Чэна на него смотрят разные поколения рода Цзинь: дядя Гуанъяо, дедушка, отец… все они погибли печальной смертью из-за чьих-то непомерных амбиций, были хорошими или плохими, но никогда не отказывались от своей роли. Быть первым подобным примером в истории было вызовом.       — Ты должен знать, Цзинь Лин, — продолжал Цзян Чэн, — даже если бы дело просто обошлось обмороком Лань Сычжуя и Чжу Гэньсинь остался бы жив, я бы все равно не позволил тебе жениться на его дочери. Тебе не место среди этих… чудовищ.       Глаза Цзинь Лина неожиданно наполнились слезами, и он не сказал и слова в ответ, боясь надтреснувшим голосом выдать свои эмоции. Они с Цзян Чэном переглянулись, и впервые ему показалось, что дядя смотрит на него не как на непутевого ребенка, а на как равного себе взрослого, которому можно доверять.       — А если бы Сычжуй не упал в обморок, все было бы нормально?! — вдруг вспылил Лань Цзинъи. — Почему-то, когда Цзинь Лин прилюдно лгал, что Сычжуй поцеловал его, он не задумывался о том, как эти самые чудовища воспримут эти слова! Все перевернулось только тогда, когда он сам попал под удар!       Цзинь Лин замер. До этого момента в пересказе произошедшего все аккуратно обходили этот несчастный поцелуй, будто он совсем не стал катализатором для того, чтобы все рухнуло. Если кто-то и понимал, что Сычжуй не целовал Цзинь Лина, то хотя бы не решался произнести это вслух. Знали, что тема неподходящая, слишком личная… даже Цзян Чэн, от которого можно было ожидать издевательской иронии над влюбленностью племянника, о которой он подозревал уже давно, и то благосклонно помалкивал.       — Цзинъи, — строго сказал Лань Ванцзи, однако его ученика уже было не остановить.       — Почему честь Сычжуя — это разменная монета для тебя, А-Лин?! — Цзинъи вскочил и подошел к Цзинь Лину, уперев руки в бока. Его лицо было красным от злости. — Его жизнь, его чувства… тебе плевать на них до тех пор, пока не становится слишком поздно! Знаешь, кто ты? Да ты чертов трус! Мог уже давно сказать, что не хочешь быть главой ордена, но все равно ждешь, чтобы это решили за тебя! Где бы ты уже был без своего дяди и Сычжуя? Женат или в земле, вот где!       Все молчали. Молчал и Цзинь Лин: все, на что он был способен, было не отводить от Цзинъи виноватого взгляда. Он знал, что эти слова — чистейшая правда. Если бы собрание ордена прошло по плану, Цзинь Лин бы принял свои обязательства и считал бы себя их несчастной жертвой, рыдая по ночам от несправедливости. Он бы не пошел против судьбы, потому что таким был его долг, потому что отказ от родного клана считался позором, а не смелостью. Никто не знал, каково это — быть где-то между «правильно» и «необходимо».       — Что, сказать нечего, да? — не унимался Цзинъи. Завидев чужую слабость, в порыве гнева он начинал бить по ней до тех пор, пока его оппонент не сломается. В этом они с Цзинь Лином были похожи. — Благодари богов за то, какие люди тебя окружают! Ты их совершенно не заслуживаешь. А-Юаня — особенно.       — Хватит, — недовольно сказал Вэй Усянь. — Цзинъи, ты устал. Не срывайся на своих близких.       — Ладно, ладно, я ухожу! — Цзинъи поднял руки в воздух, сдаваясь. — Извините. Пускай и дальше пускает сопли, я не смею мешать!       Дверь в лазарет громко хлопнула. Цзян Чэн прикусил губу, будто хотел что-то сказать, но все-таки решил смолчать. Цзинь Лин понял, конечно, понял: дядя тоже был согласен с Цзинъи, пускай и никак не показал этого.       — Не злитесь на него, господин Цзинь, — мягко сказал Лань Сичэнь. Его чарующий голос успокаивал, будто мелодия гуциня. Вот как должен был говорить настоящий глава. — Он просто устал. За последнее время он едва не потерял обоих своих друзей. Позвольте ему пережить это по-своему.       Обиженное эго Цзинь Лина хотело возмутиться: а разве он сам за последнее время не пережил что-то похуже? Разве его не пытались убить, разве его не ненавидели в собственном ордене? Разве он не заслуживал понимания также, как и Цзинъи, который опозорил его при всех? Однако Цзинь Лин проглотил эти слова, будто горькую, но целебную микстуру. Слезы в его глазах уже высохли. Он не должен был тратить время на пустые соревнования в тяжести судеб. Пора сделать выводы из своих ошибок и идти дальше.       — Тебе тоже нужно отдохнуть,— Цзян Чэн подбадривающе положил руку на колено племянника. — Я должен вернуться в Пристань Лотоса на несколько дней. Пока мы будем наблюдать за Башней Кои со стороны, у тебя есть время подумать.       — Оставайтесь в Гусу столько, сколько необходимо, — кивнул Сичэнь. — Орден Лань защитит вас.       — Да-да, им не впервой! — тихо рассмеялся Вэй Усянь, но, поняв, что сморозил ерунду, тут же стыдливо спрятал лицо в плече Ванцзи. Цзинь Лин второй раз в жизни увидел, как уголки губ Хангуан-Цзюня почти незаметно сдвинулись вверх.       Глава ордена Лань сдавленно улыбнулся:       — Да… да, точно. Не впервой.

***

      Остаток дня Цзинь Лин провел, толком не делая ничего. В бочке с горячей, словно кипяток, водой он хорошенько оттер все свое тело от грязи, вымыл волосы и вот уже лежал в отведенных ему покоях, лениво расчесывая непослушные пряди гребнем. Все свои заколки он аккуратно сложил в шкатулку и не заплел себе даже хвоста, наслаждаясь ощущением легкости: как же ему надоели эти тяжелые украшения! Надел он на себя только белые нижние одежды, выданные ему неравнодушным адептом ордена Лань. Единственным, что все еще напоминало Цзинь Лину о его принадлежности, была алая точка из киновари на лбу. Он хотел стереть и ее, но в итоге не осмелился.       Откинув гребень в сторону, Цзинь Лин встал с постели и подошел к зеркалу, что своей причудливой формой напоминало ему неуклюжую кляксу, так не вписывающуюся в изящность интерьера Облачных Глубин. С отражения на него смотрел совершенно обычный мальчишка: волосы от влажности завились на концах, брови какие-то чересчур густые, глаза блеклые, ключицы безобразно выпирают, губы обкусаны из-за нервов. Цзинь Лин внимательно вгляделся в свое лицо и вдруг обреченно подумал: «Если б Сычжую и нравились мужчины, разве выбрал бы он кого-то столь посредственного? Разве у меня есть хоть какой-то шанс?»       Мысли о Лань Сычжуе не покидали его ни на мгновение, и в Цзинь Лине беспрестанно боролись два противоположных чувства: панический страх и пьянящее предвкушение. Ему казалось, что он ждет не встречи, а казни. Может, так оно и было.       Он долго торговался с совестью перед тем, как принять окончательное решение: никакой больше лжи. Когда А-Юань проснется, Цзинь Лин признается ему в своих чувствах — и отнюдь не ради огонька надежды, что это может быть взаимно. Станет ли его любовь комплиментом или величайшим оскорблением? Сычжуй, добрая и всепрощающая душа, вряд ли возненавидит Цзинь Лина, даже если эти чувства покажутся ему неправильными, а значит, бояться на самом нечего. Таким человеком был А-Юань: тот, кому можно все доверить. Цзинь Лин очень отчетливо осознал это за последний месяц… он заслужил правду.       Однако Лань Юаню все еще нужно было выспаться, и Цзинь Лин никогда бы не посмел разбудить его раньше положенного, но и сидеть в собственных покоях он уже был не в силах. Ему хотелось увидеть его как можно скорее. Цзинь Лину хотелось напоследок насмотреться вдоволь на его лицо, заслушаться звуком его размеренного дыхания — словом, насладиться прежним положением вещей между ними двумя, пока на это еще было время.       Бросив последний строгий взгляд на свое отражение в зеркале, Цзинь Лин отряхнулся и вышел из комнаты. Больше всех он боялся встретить по пути Госпожу Вонг или Цзинъи: первая бы не упустила возможности над ним подтрунить, а второй — всем видом выразить свое осуждение.       Золотой свет фонарей освещал ему путь, казавшийся вечным. Где-то хлопнула дверь, и Цзинь Лин, медленно ступая по каменным плитам, в одну секунду спрятался за высокими стеблями бамбука. Сердце его стучало: боги милосердные, он ведь уже не маленький мальчик, а взрослый мужчина! Чего он боится, тем более теперь, когда всем, кроме них с Сычжуем, все и так стало понятно? Весть об обрезанном рукаве-главе ордена Цзинь уже разошлась по миру заклинателей, ведь сплетни передавались изо рта в рот также быстро, как трупный яд по воздуху.       Остановившись перед дверью в покои Сычжуя, Цзинь Лин сделал порывистый вдох. У него вспотели ладони. Ему почему-то вспомнилась их прошлая встреча в этом же месте: как он неуклюже упал на пол, как бессовестно клялся А-Юаню, что слухи о его чувствах — это несусветная чушь, в которую не стоит верить… сколько воды утекло с того дня, сколько лжи было сказано! Из года в год, изо дня в день он врал Сычжую, врал самому себе…       Цзинь Лин отворил дверь чужих покоев медленно и несмело, будто предусмотрительный вор. Свет в комнате не горел: единственной ему заменой был отблеск уличных фонарей, однако и вечер еще не был столь глубоким, чтобы растворить все в своей кромешной темноте.       Комната Сычжуя была неизменно чиста и опрятна: идеально вымытые полы, пышущие зеленью комнатные растения, аккуратно сложенные литературные и музыкальные свитки. Даже на керамической чернильнице не было ни единого пятнышка, а ворс кистей был отмыт так старательно, что остался светлым, несмотря на постоянное использование. Единственным, что никак не вписывалось в общий пейзаж безупречного порядка, была порванная налобная лента, которая выложенными в ряд лоскутами покоилась на прикроватной тумбе. Цзинь Лин достал свой кусочек из рукава и осторожно доложил его к остальным. Сердце его виновато екнуло.       Однако самой совершенной, самой прекрасной частью этой комнаты был спящий Лань Сычжуй. Его смоляные кудри разметались по взбитой подушке завораживающим узором; приоткрытые во сне губы, которые в Башне Кои побелели настолько, что их нездоровый цвет впился в сознание Цзинь Лина, будто яд, теперь приобрели здоровый блеск; пушистые ресницы блаженно трепетали с каждым медленным выдохом. Сычжуй лежал на спине, положив руки поверх одеяла, и выглядел так спокойно и умиротворяюще, словно был небожителем, спустившимся из своего облачного дворца, чтобы поспать в мире смертных.       Все чувства, что бушевали в Цзинь Лине весь этот вечер, лишь стократно усилились, стоило ему увидеть Сычжуя. Это было ошеломляюще, будто удар под дых, будто попадание стрелой в цель с самого дальнего расстояния: так любить, что чувствовать одурманивающий восторг, накрывающий с головой, будто морская волна, просто от одного вида. Что же тогда будет с его сердцем, когда Сычжуй наконец проснется? Один его кроткий взгляд был способен свести Цзинь Лина с ума. Больше его чувства ничего не сдерживало: ни страх перед будущим, ни чужое осуждение. Он мог позволить себе любить в полной мере и все, что было до сегодняшнего дня, вдруг оказалось лишь коротким вздохом перед прыжком в бездну.       Цзинь Лин думал опуститься перед кроватью на колени, но сегодня он хотел больше и ближе, хотел позволить себе все то, что раньше казалось невероятно безрассудным — и поэтому он присел прямо на мягкий матрас; думал остаться сидеть в ногах, но в итоге придвинулся чуть выше, чтобы руки могли легко дотянуться до любимого лица.       Под тяжестью чужого веса кровать чуть скрипнула, и Цзинь Лин замер, боясь, что звук разбудит Сычжуя, однако тот даже не шелохнулся, окутанный крепким сном. Вечерний порыв ветра принес в комнату медовый аромат цветов, но гораздо приятнее Цзинь Лину было вдыхать запах, что окутывал постель А-Юаня: мыльный корень, зеленый чай, нотки ванили. Как бы ему хотелось однажды ощутить этот запах на собственной коже, проведя всю ночь в крепких объятиях друг друга и случайно перепутав одежды по утру, и носить его на себе весь день, так никогда и не расставшись до конца…       Почти не дыша, Цзинь Лин протянул ладонь к щеке Сычжуя. Она была теплой и нежной, словно лепесток лотоса. Кончики пальцев невесомо скользнули по скуле, любовно огладили мочку уха, не осмелившись двинуться вниз, к губам, потому что рисковать то ли сном А-Юаня, то ли своим самообладанием Цзинь Лин не желал. Его сердце в груди и так то защемлялось, то трепетало; воздуха в легких было то слишком мало, то слишком много.       Зачем он пришел сюда? Цзинь Лина сводило с ума неведение. Он был проклят, он был влюблен, он был проклят, он был влюблен. Пока что он мог позволить себе ходить по этой тонкой грани незнания, ведь Сычжуй еще спал и никак не мог ни припомнить Цзинь Лину поцелуй, ни объяснить, что слова в зале собраний по-настоящему ничего не значили.       — Сказать, что люблю тебя, будто будет слишком… мало, — вдруг прошептал Цзинь Лин. Он сам удивился тому, что эти слова сами собой вырвались из его рта. Казалось, от смущения у него загорелись даже губы, и он нервно растер их пальцем.       О чем он пытался разглагольствовать? Что из-за такой любви начинают войны и теряют рассудок? Жаль, Цзинь Лин не знал, каково это: ради своей любви он не сделал ничего невероятного. Он просто чувствовал ее, жил ею, как умел, как был воспитан. От этого она не становилась меньше или незначительнее.       Трус в глазах всего мира — вот кем теперь стал Цзинь Лин, но, несмотря на это, он так хотел верить, что в глазах хотя бы одного человека остался собой; что хоть кто-то может любить его и таким, бережно взяв его лицо в свои руки и твердо сказав: «А-Лин, дыши. Я рядом».       Хотя бы кто-то, кто-то один, кто-то особенный и родной, кому хочется отдать душу и тело, чей мягкий смех хочется выбить чернилами под кожей, в чьи руки хочется падать…       …и кого хочется ловить.       «Не смогу, не смогу, — подумал Цзинь Лин, закрыв лицо руками. В его глазах тут же защипало. — Не смогу выразить словами, не смогу выразить действиями, не смогу пережить, если оттолкнешь, не смогу потерять, не смогу отпустить…»       Он так устал от собственного бессилия. Что он должен был делать: пытаться быть идеальным или пытаться быть целым?       Цзинь Лин снова повернулся к Сычжую, беззвучно давясь слезами, а потом наклонился вниз.       Он осторожно прилег рядом с Сычжуем, поджавшись к самому краю, будто бездомный кот, боящийся, что его выгонят с позором сразу же, как заметят. Руки по швам, ноги — ровно, только чтобы не коснуться спящего А-Юаня, не разбудить своей эгоистичной истерикой. Даже сейчас Цзинь Лин не изменял себе: все также хотел найти спокойствие в этом великодушном, бескорыстном человеке, который уже отдал ему все, что имел. Сычжуй был солнцем, а Цзинь Лин — дождем, хмурой тучей, что всегда его закрывала, оставляя его свет только для себя.       Шелохнулись одеяла: во сне Лань Юань перевернулся на бок, подложив одну согнутую руку под голову, а другую вытянув перед собой. Его безмятежное лицо оказалось прямо перед глазами Цзинь Лина, и ему вмиг стало стыдно за свое поведение, за свои разводы от слез на щеках. Он начал делать медленные вдохи и выдохи, как при медитации, чтобы поскорее усмирить позорные рыдания, и прикрыл опухшие веки, однако и это не помогало.       Цзинь Лин придвинулся чуть ближе к центру кровати, то есть — ближе к Сычжую, и тоже вытянул руку вперед. Их пальцы соприкоснулись. Ощущение чужой кожи было, словно жар от открытого огня, но разве самые страшные раны не прижигали, чтобы остановить кровь и спасти умирающего?       Достаточно осмелев, Цзинь Лин полностью накрыл ладонь А-Юаня своей, и его тело пробил ток. Ему хотелось расцеловать эти пальцы, эти костяшки, хотелось почувствовать их на своих щеках, на своем горле, везде, везде… казалось, они способны свернуть горы, усмирить все штормы и пожары в душе Цзинь Лина, чтобы разжечь свои собственные — пожары страсти и любви.       Руки, что никогда не сделают ему больно.        Ощущая их живое тепло, он случайно провалился в сон.