Наблюдая за звездами

Шен запрокидывает голову и щурится, глядя куда-то поверх деревьев и гор. Там, вдалеке, за растущим на склоне мангровым лесом и темными кипарисами, зацветают известные на всю Ионию серебряные персики… Жаль, отсюда их не увидеть, как ни старайся. Они не были прежде на Барле, и Говосу, если честно, тоже хочется вытянуться, встать на самые кончики пальцев, взлететь пестрокрылой птицей – и посмотреть на все с высоты. Но местные горы закрыты для чужаков, и дальше побережья и предгорий их не пропустят ни люди, ни сама Иония. И у них есть работа, которую следует выполнить, ни на что не отвлекаясь. Им и без того отчаянно не хватает времени. Слухи о Золотом Демоне распространяются быстрее любого пожара – так, будто бы этих демонов несколько. Но Мастер Кусе уверен, что демон всего один. Другие ученики тоже так говорят, но Говос чувствует в голосах и во взглядах тщательно скрытые сомнения. Не сомневается только Шен – и Говосу тоже сомневаться не должно. Пусть этот демон необычен. Пусть редко какая тварь может скрываться от Ока Сумрака так долго и не оставить ни единого следа, кроме растерзанных тел. Пусть Мастеру обычно нужно всего лишь несколько дней, чтобы выследить и усмирить даже самое страшное чудовище… рано или поздно они все равно восстановят нарушенное равновесие. По следам Золотого Демона они идут уже третий месяц – и никак не могут его настичь. Говос знает, хотя и не должен бы подслушивать старших, что тварь не похожа ни на одну другую, что она учится и аппетиты ее растут. Еще он слышал, что энергетические следы твари исчезают еще до того, как остынет кровь – и это для демонов необычно. Даже Мастер Кусе не знает наверняка причины – и Говоса это пугает до дрожи. Но Шен уверен в своем Наставнике и отце, и ему Говос верит. Око Сумрака всегда настигает тех, кто нарушает равновесие между мирами. Духи сказали Оку, что Демон ушел на юг – и следы его все свежее. Они идут правильно – и наверняка настигнут чудовище еще до начала Цветения. Справа шуршит мелкая светлая галька, и Говос вздрагивает, оборачивается на звук. Шен так и не опустил головы – пошел вперед, не глядя под ноги, будто бы зачарованный. Говос хватает его за бледно-голубой край накидки и тихо шипит: – Ты куда, Шен? Мастер Кусе… Шен не дает ему договорить – фыркает и поводит плечом, высвобождая накидку. – Нам сказали найти хворост. А где его искать, как не в лесу? – Но Мастер сказал, чтобы мы не заходили в лес и не поднимались в горы… – А мы и не поднимемся. Мы по самому краю пройдем, отец и не узнает… – Шен бросает на него насмешливый взгляд и едва заметно ухмыляется. – Или ты боишься? Говос ни капельки не боится. Говос вскидывает голову и упирается руками в бока, принимая самую гордую и героическую позу из всех, что у него получаются. – И вовсе я не боюсь! Ты сам боишься – колени как у олененка новорожденного трясутся! Шен на это зло сопит и пытается отвесить Говосу подзатыльник, но тот уворачивается, отскакивает на три с половиной шага и показывает язык. – Спорим, я больше наберу? И, не дожидаясь Шена, начинает взбираться по камням обрыва. Шен, разумеется, карабкается за ним следом. И они оба вовсе, совсем ни капельки не боятся ни неизвестных чудовищ, ни – что страшнее – гнева Мастера.

***

В густом лесу куда прохладнее и темнее, чем на выжженном солнцем береге – и очень быстро они теряют все ориентиры. За тонкими черными стволами не видно моря – всюду лишь голые кусты и низкие скалы песчаника, – а за густой листвой не разглядеть положения солнца. Говос видит, что Шен храбрится, и сам тоже старается не показать страха, но… лес медленно и неотвратимо затягивает сумеречный туман. На верхних ветвях мелькают крупные, плотные тени, и Говосу страшно – но и любопытно. Ему и раньше порой казалось, что тени живые и жаждут найти себе подходящий смертный сосуд… Шен справляется с эмоциями лучше. Он станет Оком, и это естественно, но Говос все равно совсем немного завидует. Ему хочется отучиться показывать страх – и перестать завороженно тянуться к тьме. – Говос, – едва слышно шепчет Шен, вглядываясь в стремительно сгущающиеся сумерки. – За нами наблюдают. Говос медленно кивает и делает шаг к нему ближе, бросив свою охапку хвороста. Их учили работать в связке, и Говос обязан прикрыть Шену спину… И не только спину. Отдать даже жизнь, если потребуется. Говос сжимает и разжимает напряженные пальцы и тянется к заткнутому за пояс духовному кинжалу. И Шен, судя по звукам, делает то же самое. Говос углубляет дыхание, пытается замедлить лихорадочный стук сердца – и напряженно вслушивается в звуки леса сквозь ток крови в ушах. Он не Шен, он не умеет направлять в глаза духовную энергию и смотреть сквозь слои миров достаточно долго… Но даже простой смертный может увидеть готового напасть духа. А Говос знает, куда смотреть. – Если это Золотой Демон, – еще тише шепчет Говос, надежнее заслоняя спину Шена своей. – Беги. Я останусь и задержу. Шен зло цыкает и пихает локтем – и явно хочет поспорить, ответить что-то заботливо-злое… – Вам нельзя подниматься в горы, – раздается откуда-то сверху, и Говос с Шеном оба давятся криком и прижимаются тесней. – Покажись, демон! – Шен удобнее перехватывает тускло светящийся кинжал – Говос чувствует знакомые движения лопатками – и старается не дрожать хотя бы голосом. У Шена получается. Лучше, чем вышло бы у Говоса – у него враз пересохли губы и отнялся язык. Говос может лишь медленно дышать и вглядываться в густые кроны. – Я не демон! Я человек! – что-то наверху шуршит, и им на головы градом сыпятся сухие листья и ветки. Говос прикрывает глаза ладонью и быстро смаргивает налипший на ресницы сор. И да, это действительно не демон, скорее призрак. Говос выхватывает из сгустившегося тумана светлые серо-зеленые одежды, бледное лицо и руки, темные волосы… Но Шен расслабляется, и Говос слегка успокаивается тоже. Уж неупокоенного духа Шен узнает всегда. Значит, и впрямь человек. Человек неуловимо от них отличается: похожий, но не такой разрез серых с прозеленью глаз; странные и даже на вид неудобные одежды; неправильно-бледная кожа… Их учат, что в Ионии сотни разных народов, и даже в Навори люди севера и люди юга найдут друг между другом десятки отличий… Но это первая их долгая охота, и впервые они видят жителя других островов… не считая рыбаков, но те везде одинаковы. И Говосу странно. Человеку, наверное, странно тоже. Он спускается по ветвям ниже, щурится, явно стараясь получше их рассмотреть, и взгляд его бегает между их с Шеном лицами, скрытыми под платками короткими волосами, одеяниями и кинжалами. И только сейчас Говос понимает, что незнакомец лишь немногим их старше. – Вы чужаки? Вы не похожи на людей низин. И Говос вдруг вспоминает улыбчивых рыбаков Барла – загорелых, широкоплечих и иссушенных солнцем. Этот парень на них еще меньше похож – и к Говосу вдруг возвращается смелость и дар речи. – Ты тоже на них не похож. Парень горделиво задирает нос, расправляет плечи, сложив на груди руки, – и едва не падает с ветки, но успевает зацепиться за нее коленями и перебирается на ветвь еще ниже. Отряхивается, поправляет почти неприлично длинные черные волосы и снова надевает невозмутимо-гордое лицо, будто все так и было задумано. – Потому что я – не рыбак, а горец, и горы наши запретны, горды и древни. Шен недоверчиво фыркает: – Так им же запрещено спускаться. Что-то про тайну и осквернение, и вообще… Но даже уличенный на лжи “горец” сдаваться не собирается: – Я земли не касаюсь. Формально я с гор не спустился. – Ну, а мы, – издевательски тянет Говос. – Формально не поднимались. Мы заблудились и думаем, что все еще не переступили границ. Парень зло щурится и явно едва сдерживается, чтобы не спуститься и не объяснить Говосу его неправоту… Но Шен вовремя выступает вперед, слегка заслонив плечом Говоса, и поднимает руки в традиционном почти для всех ионийцев миролюбивом жесте. – Мой брат хотел сказать, – до тошноты вежливо произносит Шен. – Что нам нужна помощь в поиске дороги к берегу. Мы уважаем ваши обычаи и не хотим их нарушить случайно. Горец продолжает щуриться, но смотрит теперь более мирно. – Назовите свои имена. Говос порывается нагрубить, сказать, что спрашивают иначе и представляются первыми… Но Шен это чувствует и вовремя тычет в него локтем. – Мое имя Шен. Моего брата зовут Говос. Мы ученики Ока Сумрака и ордена Кинку. – Ну, мне все равно не проверить, – незнакомец пожимает плечами. – Но я вам поверю. И помогу. Это добродетель. И, слегка помолчав, добавляет: – Мое имя Йи. Идите за мной. И ловко перескакивает на ветви соседнего дерева. Шен и Говос следуют за ним в молчании. К счастью, их отлучку не замечают – но ругают за отсутствие хвороста.

***

Юсан вглядывается в бледные, узкие лица мечников вуджу и изо всех сил старается не тянуться к кинжалу. Три долгих года Кинку все силы тратят на охоту за Золотым Демоном. Три долгих года Демон ускользает у них из пальцев с леденящим кровь смехом – и то исчезает на месяцы, то оставляет всего в паре дней пешего пути очередные растерзанные тела. Три долгих года тварь набирается сил и учится жестокости – и с каждым разом жертвы ее изувечены все изощренней. Тварь научилась обращаться с огнем. Научилась снимать кожу и плоть так, что человек еще долго остается жив – и раны его неизменно складываются в кровавые лотосы. Научилась издеваться – и однажды даже приблизилась к Юсану настолько, что он смог рассмотреть ее морду. Три долгих года Юсан не видит ночами ничего, кроме тьмы и кошмаров. И Шен тоже. Они никогда не говорят друг с другом, что именно видят во снах, хотя за прошедшие годы стали друг другу ближе друзей и названных братьев. И за три долгих года ни разу ни один из орденов, ни одна из школ, ни один герой-одиночка из охотящихся на духов и демонов не согласились объединить с Кинку усилия. О, Мастеру Кусе было так трудно пересилить себя и обратиться с предложением взаимной помощи… Но никто не хотел показать, что самостоятельно не справляется. До этого дня. Золотой Демон несколько раз объявлялся на территории Вуджу, но лишь сейчас те соизволили спуститься со своих гор и хоть так признать, что не справляются сами. Но как они собираются объединиться с Кинку, если одним запрещено спускаться с заповедных гор, а другим в эти горы подниматься… Юсан не представляет. Поэтому он стоит неподвижно и молча, ожидая решения Мастеров, и едва ощутимо касается пальцев Шена. Шен легко, совсем на мгновение сжимает их в ответ – и идет вперед, повинуясь безмолвному приказу своего отца. Юсан продолжает ждать – и хмуро разглядывать серо-зеленые одеяния мечников Вуджу. Парнишки, который три года назад помог им выйти к побережью, он предсказуемо не находит. Предсказуемо, но почти жаль.

***

Темная повязка на глаза давит, мешает ориентироваться, заставляет чувствовать себя беззащитным – и Юсан с огромным наслаждением ее срывает. О, он прекрасно понимает причину: Вуджу не любят чужаков, почти никогда не подпускают тех к себе близко – и совсем не желают никому показывать, где находится их деревня. Спускать вниз всю библиотеку, о доступе в которую договорился Мастер Кусе, тоже ни один нормальный человек бы не стал. Привести их в деревню, но так, чтобы они никогда не нашли дороги самостоятельно, разумный ход… Но Юсану некомфортно. Ему не нравилось идти в гору, ничего не видя, спотыкаясь и оскальзываясь через каждые десять шагов. Не нравилось чувствовать сладкий запах цветущих легендарных персиков – и не иметь возможности на них взглянуть хоть краем глаза. Не нравилась беспомощность и вынужденная необходимость довериться – если бы мечники Вуджу того захотели, никто не мешал им завести гостей в какое-нибудь ущелье и заставить шагнуть в обрыв… Но мечники Вуджу ценят данное слово. И Юсан рад этому не меньше, чем возможности снять повязку. Шен стоит рядом и подслеповато щурится на неожиданно яркий свет и отчего-то кажется Юсану таким уютным и милым, точно распушившийся воробушек. Бледно-рыжие волосы Шена как раз торчат во все стороны, точно перья… Юсану хочется их пригладить. Хочется подойти и прижаться к обкусанным губам своими. Хочется оббежать всю деревню, заглянуть во все щели… И спросить Шена, насколько долгим и трудным ему показался путь. Храм Кинку тоже лежит в горах, и горы те куда выше и круче здешних… Но по ним взбираться как будто проще. По крайней мере, в родных горах Юсан не спотыкается через каждые десять шагов. Но ничего из этого сделать он не успевает – да и не посмел бы, если уж совсем честно. – Шен, Юсан, – ровно, спокойно, но так, что нельзя не услышать, зовет Мастер Кусе, и они оба послушно идут на зов. Мастер стоит возле дома старосты, и с ним рядом – сухой старик в темно-серых с желтым одеждах. Они оба стоят в тени, и Юсану на мгновение кажется, что часть теней неуловимо движется. – Мастер Вуджу, – Мастер Кусе звучит подчеркнуто вежливо и почтительно, и Юсан, пожалуй, ни разу не слышал у Мастера такой тон. – Позвольте представить вам моих лучших учеников. Юсан. И Шен, мой единственный сын. Все замечают, что имя Юсана прозвучало первым: Мастер Вуджу едва слышно хмыкает и вглядывается в Юсана пристально, с внимательным прищуром. Лицо Кусе неподвижно и нечитаемо. На лицо Шена Юсан посмотреть боится не меньше, чем показать собственные удивление и гордость. – Очень хорошо, – скрипит старик тихим, слегка дребезжащим голосом. – Позвольте и мне показать своего первого ученика. А затем вскидывает руку и прищелкивает узловатыми пальцами. Мельтешащая на грани зрения тень вдруг замирает – и проявляется человеком. И что-то в этом взрослом юноше, почти мужчине, кажется Юсану неуловимо знакомым. Он точно где-то уже видел эту тонкую, гибкую фигуру, эту бледную кожу непривычного оттенка, эти длинные черные волосы и серые с прозеленью глаза… По глазам Юсан его и узнает. Он читает в них удивление, узнавание и мольбу, и прикусывает язык, останавливая рвущееся с него имя. Шен молчит тоже, и взгляд Йи становится чуть теплее и благодарней. – Йи – лучший из моих учеников. Возможно, самый одаренный из рождавшихся в Вуджу за последние сотни лет. Для него будет честью показать вашим ученикам местные виды… На последних словах тихий, скрипучий голос старика усиливается, звучит жестко и непреклонно – и Мастер Кусе складывает руки в благодарном жесте. Йи склоняется в почтительных поклонах перед Мастерами, а затем резко разворачивается на пятках, едва не хлестнув Юсана кончиками волос, и широким, нарочито медленным шагом уходит. Юсан позволяет Шену отправиться за ним первым. Пока что позволяет.

***

Йи с мучительным стоном садится на влажные камни и опускает в священный источник ноги, не потрудившись снять сандали. За прошедшие дни Юсан понял, что Йи в глубине души плевал на тысячи сказанных и несказанных правил своей школы… и что многое ему сходит с рук. Поначалу это обескураживало – с них с Шеном Мастер Кусе требует десятикратно больше, чем от остальных учеников. Видеть, как мастера Вуджу закрывают глаза на шалости Йи – или в упор их не видят, искренне называя того благочестивейшим и достойнейшим из всех – более чем странно. Но Шен сказал, что не их это дело, и не им влезать в чужие обычаи и традиции… И Юсан с ним согласился. И даже почти подавил легкую зависть. У Йи было все, о чем когда-либо мечтал Говос и о чем отказывается мечтать Юсан: любящие родители, понимающий мастер, обожающие друзья и боготворящие младшие ученики… А еще талант, достоинство и уверенность в собственных силах. Юсан не показывает зависти – ему искренне нравится проводить с Йи время… Но мерзкое ничтожество, ксиири, крестьянин и безотцовщина Говос, сидящий в самой глубине сердца, скулит и ноет. А Йи… Только кидает тому кости. “У тебя было иное имя.” “Я думал, среди чужаков много тех, у кого белые волосы.” “Разве может быть два первых ученика?” Йи не желает дурного, ему искренне интересно все, что хоть немного рассказывает о внешнем мире, но… иногда это бывает больно. Хорошо, что Юсан уже научился держать лицо, как должно наследнику Ока Сумрака. К счастью, в последние дни Йи почти перестал задавать им вопросы о них. Рассказывать о реках и океане, о горах Шон-Сянь и переменчивости Навори куда легче и интересней. Лучше всего, конечно, рассказывает Шен, но Шен привык больше молчать и слушать при незнакомцах. Только с самим Юсаном он может говорить от заката и до рассвета – если они не тратят все это время на что-то поинтересней, что-то вроде объятий и поцелуев… Поэтому с Йи чаще говорит именно Юсан – и это, наверное, их сблизило. Сейчас Шен и вовсе отказался с ними идти – заперся в библиотеке и зарылся в книги. Юсан бы с радостью с ним остался, но Йи обещал показать ему кое-что интересное и почти запретное… Пока что ничего подобного Юсан не обнаружил – кроме, разве что, чужих ног в источнике. – Знаешь, – говорит вдруг Йи, обернувшись к Юсану и отчего-то щурясь. – Скоро мне придется постоянно носить очки. Мастер Доран уже выточил несколько пар линз из зеленого и розового камня. Юсан садится рядом, почтительно не касаясь воды, и стремительно выбрасывает вперед руку, желая помахать ей перед чужим лицом. Йи, разумеется, ловит его кисть со скоростью горной кобры, так что и движений не разглядеть. – Зачем? Как по мне, все ты прекрасно видишь… Юсан действительно не понимает. Хоть он старается звучать не слишком недоверчиво, по пробежавшей по лицу Йи тени, понимает, что случайно задал болезненный и слишком личный вопрос. Но Йи усмехается, почти беззаботно и весело, и вся мрачность и холод исчезают, будто бы их и не было. – За скорость мы платим зрением. Недостаточно двигаться со скоростью мысли – человеческий глаз неспособен видеть столь же быстро, если не знать, как его заставить. Я сильнее и лучше всех. Даже мой учитель не всегда успевает меня поймать. И мое зрение угасает быстрее, чем у других. Юсан молчит. Не из такта – ему просто нечего сказать. – Поэтому ты отказался остаться в библиотеке? – Юсан неловко шутит, осторожно вытаскивая ладонь из захвата. Йи скалится, но вовсе не зло – и отпускает его руку. – Нет, просто там я все уже прочитал. А затем вдруг стремительно вскакивает – и Юсан не успевает ничего разглядеть, как целиком оказывается в воде. Хорошо, что дно неглубокое и песчаное. Он выныривает, зло отфыркиваясь. Отросшие волосы лезут в глаза, одежда неприятно липнет к телу, но ухватиться за ноги Йи и стащить его в воду тоже ему это все не мешает. Вода ледяная настолько, что грудь давит и заходится сердце, тело Йи гибкое, сильное и горячее, и лицо его, влажное, с налипшими волосами и дрожащими губами, так неожиданно близко… Юсан вовремя останавливается – и отстраняется, отбрыкиваясь и стараясь вернуть равновесие. Йи хохочет и, кажется, не замечает его минутного порыва. – Ну вот, – прерывисто сипит тот, задыхаясь от смеха и холода. – Придется сушиться. – Ты сам в этом виноват. И вообще… – Юсан звучит чуть лучше, уже успел отдышаться и отполз в сторону украшенного камнями берега. – Ты обещал кое-что интересное. Йи тоже подползает к берегу и ужом выскальзывает на камни, тут же протягивая Юсану руку. – Да. И для этого нам нужно было, ммм… омыть лицо и руки в источнике, остудить тело и разум… Юсан кривится и фыркает. – Цель достигнута. В некотором роде. Йи серьезно кивает – а затем показывает рукой вдоль узкой, пробитой горными ключами тропке. – Теперь мы сможем пройти Путем. Одним из них, если точнее. Юсан кивает, старательно не смотря на золотящиеся в закатных лучах капли воды, стекающих по тонкой шее Йи.

***

Они идут по скользким, отшлифованным водой камням, сняв обувь и закатав насквозь мокрые штаны, как будто бы в этом есть хоть какой-то смысл. Йи ведет его сквозь подступающие сумерки без всякого света, и Юсан тихо молится всем ионийским духам, чтобы тот действительно знал, что делает. В ладонях Йи лежат наполненные до краев чаши из красного дерева. Одну из них должен бы нести Юсан, но в темноте, в незнакомых горах он вынужден идти медленно, порой хватаясь руками за кусты и камни. Поэтому Йи немного нарушил правила. Юсан не знает, сколько они так идут. Знает только, что его одежда высохла не до конца и теперь неприятно сковывает спину и грудь. Его ноги ломит от ледяной воды, а стопы наверняка изрезаны в кровь – но это не чувствуется из-за холода. Наконец Йи выходит из ручья и останавливается перед старым, скрюченным персиковым деревом. Впихивает Юсану в руки одну из чаш и опускается на колени меж толстых узловатых корней. – Духи сами выбирают, когда и к кому явиться. Но если мы войдем в нужное состояние, то сможем привлечь их к себе. Юсан молча смотрит на темно-красную, наполненную до краев чашу – и видит в темной глади свое некрасивое, отмеченное скверной лицо. Где-то в Ионии таких как он, светлокожих, беловолосых, с бледно-красными глазами почитают за воплощения сильных душ – и ломают колени и стопы, оборачивают в шелка так туго, что иссыхают руки, сшивают золотыми нитями веки и губы, позволяя видеть и говорить лишь во времена великих скорбей. Где-то в Ионии таких как он сбрасывают со скал или в штормовые волны. Где-то просто делают вид, что их не существует. Среди вуджу к нему относятся как к обычному человеку, но ему все равно страшно говорить с местными духами без привычных ритуалов Кинку. Йи его страха не замечает – но откуда бы ему знать? – Я хотел использовать благовония, но они вымокли. Придется пить отвар цветов и вдыхать дым листьев. Юсан хочет сказать, что Йи сам в этом виноват, но вовремя прикусывает язык. Ему отчего-то не хочется разрушать эту тишину и уничтожать магию тихого голоса Йи. Вместо этого он просто опускается на колени рядом с Йи, слегка за его плечом – почти так же, как привык делать с Шеном. – Сейчас ты будешь думать, что сумел заглянуть в прошлое и в будущее. Но это не совсем так. Мы заглянем в наши души – и увидим в них отражения того, что забыто, и того, что еще не узнано. Юсан хранит молчание. Йи почти неуловимо для глаз взмахивает рукой и бьет по дереву – персиковые лепестки медленно опадают им в чаши. В пальцах Йи зажата обломанная ветвь серебристого барловского персика – и сок ее кроваво-красен. Ее листья пылают. – По правилам кто-то должен следить за телами. Кто-то должен быть душой в этом мире. Но я не знаю, умеешь ли ты летать, Юсан из клана Кинку. Поэтому я пойду с тобой. Обернись ко мне. Юсан, точно в трансе, подчиняется. Йи тоже поворачивается, переступая коленями по усыпанной сухими лепестками земле, а затем проводит пылающей ветвью под чашами. Над чашами. Вокруг их, по верхнему краю, по нижнему, почти обжигая пальцы. Соединяет спиралью, а после восьмеркой – и движения его все быстрее, пока огонь не сливается в одну яркую линию. У Юсана пылают от яркого света глаза, но он не может отвести взгляда. – Пей, – говорит Йи, и глаза его полыхают изжелта-зеленым – почти таким же, как шелковые вставки на его одеждах. И Юсан пьет, зажмурившись. Юсан с трудом разлепляет глаза и понимает, что сидит под гигантским сребродеревом. Йи сидит рядом с ним, но что-то в нем неуловимо изменилось. – Здесь нет Золотого Демона. Мы должны лететь в иное место. И только сейчас Юсан понимает, что в Йи неправильного. У Йи нет рук. Вместо рук у него крылья цвета нефрита – и блики солнца на них жгут глаза, точно огнем. Юсан зажмуривается. Юсан открывает глаза. Он находит себя крепко вцепившимся в спину Йи – она покрыта блестящими перьями всех оттенков нефрита, что добывают в горах Барла. Под ними знакомо-незнакомые горы между Навори и Шон-Сянь. На их вершинах запачканный кровью снег. Юсан моргает – и открывает глаза посреди многоцветного пламени. – Я не знаю дороги дальше, – говорит Йи, стряхивая сажу с перьев. – Я не вижу ее в твоей памяти. И Юсан впервые за все это время вспоминает, как говорить. – Я знаю, – его голос хрипл и тих, и Юсан не знает, от ужаса или долгого молчания. Он действительно знает, где они. Именно здесь он видел Золотого Демона так близко, что мог бы коснуться морды, если бы сумел заставить свое тело двигаться. Сверху страшно грохочет, и охваченная пламенем балка падает между ним и Йи, и Юсан не видит за пламенем нефритовой зелени, и не слышит за пламенем собственного крика, и не чувствует ничего, кроме жара. Он бежит сквозь пламя, и его языки извиваются, точно в танце, и меняют цвета от красного до индиго, и складываются в соцветия. Соцветия эти похожи на лотосы – и на лотосы похожи тела, по которым Юсан бежит. Черная плоть, красное мясо. Семена с толстой шкуркой, сквозь которые сумели пробиться нежные ростки. Хрупкие стебли обнаженных костей и запекшихся жил, скрюченные корни-пальцы, отчаянно цепляющиеся за землю даже в посмертии. Кожа, снятая с лиц не до конца. Глаза и носы, подобные сердцевинам. Лотосы. Лотосы. Запекшаяся кровь, рукотворное пламя, порожденное праздничным фейерверком. Лотосы с глазами вместо жемчужины-сердцевины, с отрезанными щеками вместо широких листьев. Красное пламя, красная кровь, красный сок серебристого персика, красные перья Юсана, неспособные держать его в вышине. Красные глаза, принадлежащие не ему, но Золотому Демону. Не ему. Не ему. Не ему. Они похожи, очень похожи, Юсан видит их в собственном отражении, совсем недавно видел – типичные для северо-запада Навори, узкие, бледно-красные… – Тебе нравится? – Хохочет Золотой Демон, охваченный разноцветным пламенем. Его морда так близко, что Юсан почти касается ее кончиком носа. – Нет, не нравится. Ты не понимаешь искусства. Не видишь его. Пока не видишь. Нет. Нет. Нет. Нет. И Юсан смотрит в эту каменную морду – она почему-то не золотая – и думает. Думает. Думает. Думает. Он понимает, да, он почти понимает смысл лотосов. Чистота, совершенствование, конец и начало, женское лоно и пасть смерти-пустоты, тьма изначальная и конечная, свет, преодолевший все омрачения жизни. Переосмысление – искусство. Гармоническое искажение гармонии – искусство. Пруд с лотосами без пруда и без лотосов, лишь намеками, лишь тенями – искусство, подлинное изображение без изображения. Наличие в отсутствии. Демоны не знают этой концепции – не могут знать, им не нужно знать. Не ведают демоны и о жестокости – их природа, их суть не дает им познать разницу между ненасилием и жестокостью. Глаза Золотого Демона – красные, раскосые, типичной для Навори формы, почти такие же, как у самого Юсана… Глаза Золотого Демона принадлежат человеку. Юсан слепнет от осознания – и мир умирает в белом как лотосы пламени.

***

– Какого хрена, – рычит что-то голосом Шена. – Что ты сделал с Юсаном, Йи? – Все с ним в порядке. Он слишком глубоко ушел, но я усп… – Я читал ваши правила, Йи. То, что вы сделали – запретно! – Не ори. Всех разбудишь. Юсан тихо стонет и старается прикрыть глаза ладонями, чтобы прогнать лотосовую белизну. – Видишь? Почти отошел. Юсан открывает глаза и тупо смотрит на плывущие пятна лиц, стремительно моргая. – Его глаза совсем черные, Йи. И моргает так медленно, вот-вот высохнут. – Нормально с ним все будет. Не мельтеши перед ним и не давай смотреть на ковры, и все вернется в норму… Юсан морщится от звонкого хлопка и снова накрывает ладонями глаза… Пытается – руки все еще будто придавлены камнем. Юсан наконец справляется с этим – и наконец проваливается в блаженную тишину и тьму. Юсан открывает глаза. Над ним нависает лицо Шена – бледное, досмерти перепуганное… Юсан давно его таким не видел – и ему отчего-то весело, он тянется ладонью к чужой щеке. Щека мокрая. Наверное, тоже упал в источник. – Вам с… этим… повезло, что Мастера заняты медитациями. Я солгал отцу, что ты отвлекаешь Йи, чтобы я смог изучить запретные части библиотеки, но еще не придумал достойной лжи, чтобы объяснить, почему ничего не нашел. Юсан вспоминает, что должен сказать что-то важное. Очень важное. Важнее неправильных лотосов с гармоничным числом лепестков. Он вскидывает руку и зажимает Шену ладонью рот. – Ш-ш-ш. Хочешь секрет, Шен? Шен хмурится, но ладонь от рта не отнимает и медленно кивает. – Золотой Демон – не демон. Это – человек. У него глаза человека. Почти как у меня, Шен. Красные. Человеческие. Глаза. И я знал, но я забыл. А теперь вспомнил. Шен медленно отнимает ладонь от своих губ, складывает ее в кулак и украдкой целует костяшки пальцев. Юсан чувствует легкую вину, но не может вспомнить, почему. – Поспи, тебе нужно, – тихо шепчет Шен, перемежая слова легкими поцелуями. – Я посторожу твой сон. Обсудим все утром. И Юсан кивает. Юсан закрывает глаза.

***

– Ты можешь не верить мне, Шен, – говорит Юсан, очнувшийся перед самым рассветом. – Но если Золотой Демон всего лишь человек, все обретает смысл. Шен, так и не сомкнувший воспаленных отчего-то глаз, смотрит на него со смесью жалости и тоски. Но Юсан должен его убедить. – Вспомни, мы не находили ни следа демонической энергии. Лишь людей – и немного магии. Выжившие называли его демоном, но и меня так иногда называют. – Это неубедительно, Юсан. Тебе привиделось под… – Пусть привиделось, – нетерпеливо отмахивается Юсан, нервно ходя кругами по комнате. – Но ты лучше меня знаешь, что демонам неведомо ни добро, ни зло. Они не знают, что их действия – жестокость. Это просто их природа. И искусство для их понимания тоже недоступно. Шен морщится, очевидно вспоминая изувеченные тела. – Только больной увидит в этом искусство. – Я и не говорил, что этот человек здоров. Но мы можем увидеть замысел в мешанине плоти. Мы можем увидеть лотосы. Демон не стал бы… – Это может быть совпадением. Юсан замирает и резко оборачивается к Шену. – Все выжившие говорят о лотосах. Гармоничных лотосах с четырьмя лепестками. О пламени, которое поначалу похоже на пламя от фейерверков. Много ли демонов используют порох, Шен? – Это мог быть не порох. – Первые жертвы не были обожжены, и их деревни не были сожжены до тла. Если демон умел призывать огонь, он призывал бы его всегда. Они неизменчивы в способах убийства, и ты это тоже знаешь. Шен вздыхает, печально и тяжело, но Юсан чувствует, что победил. Шен задумался. Засомневался. Значит сам Юсан не сходит с ума, и что-то в “общении с духами” действительно имело смысл. – Допустим, просто допустим, что я тебе… пусть не поверил, но ты смог меня убедить. Как ты собираешься объяснить свою догадку мастерам? Расскажешь, что накурился с Йи и что-то тебе такое привиделось? Юсан слышит в чужом голосе спрятанное за ядом беспокойство и едва сдерживает расплывающиеся в улыбке губы. – Я и не собираюсь их убеждать. Ты их убедишь. И Шен задыхается от шока и возмущения, хватает ртом воздух и молчит. Ему никогда не нравилось брать на себя чужие заслуги. И если раньше Юсан порой уступал, то сейчас… Нет, именно Шен должен догадаться, что Золотой Демон – человек. Мастер дал Юсану новое имя, почти явно назвал своим преемником, но… остальные все равно не поймут, если он окажется умнее, чем родной сын Ока. К тому же… Только Шен вправе говорить с Мастером Кусе, со своим отцом наедине без приглашения, по собственной воле. – Шен. Так будет лучше, хоть и не совсем правильно, – Юсан подходит к нему близко-близко, но сдерживает порыв коснуться, обнять… – К тому же, тебе нужно солгать что-то про запретные книги. Так пусть ложь будет хотя бы полезной. Шен явно хочет что-то сказать, даже набирает в грудь воздух… И тихо, судорожно выдыхает. Его напряженные плечи обмякают и опускаются, а сам Шен делает неловкие полшага вперед и прижимается к Юсану. – Я не хочу, чтобы меня ценили за твои заслуги, – Шен говорит тихо, почти что шепотом куда-то Юсану в шею и мелко дрожит. Юсан не сдерживается – и проводит рукой вдоль его хребта раз, другой, третий… – Я – твоя тень, Шен. И я сделаю все, чтобы мы поймали эту тварь, кем и чем бы она ни была. Шен рвано выдыхает, невесомо касаясь губами плеча Юсана – и губы его влажны от слез. Юсан не замечает. – Иди к Мастеру Кусе. Иди к отцу. И Шен, постояв так еще немного, кивает и отстраняется. Его лицо неподвижно и лишено эмоций. На нем не осталось ни следа слез. Юсан закрывает за ним резную, с бумажными вставками дверь. Через час после рассвета Шен сумеет убедить в своей правоте отца. В полдень они навсегда покинут горы Вуджу. Правда о природе Золотого Демона останется скрытой от мира почти на семнадцать лет.