Наблюдая за звездами

У тайного источника Храма тихо – лишь вода, яркая, чистая, будто светящаяся изнутри бирюзой, бьет из скалы и рассыпается каплями с тихим неостановимым шелестом. Юсан бывал здесь прежде, но никогда в этот час – и никогда так. Шену семнадцать, он больше не юноша, но мужчина – и, как наследник Ока, он впервые будет танцевать с духами сам. Они танцевали прежде – как младшие ученики, как избранники Мастера, как простые посвященные в Кинку… Но Шен сегодня открывает и закрывает танец, Шен зовет духов и Шен их ведет – в этом мире и в ином. Он не имеет права ни на одну ошибку – любое несовершенство разрушит хрупкое равновесие, навлечет на оба мира беду… Шен нервничает, хоть и пытается это скрыть. Юсан старается верить в лучшее за них обоих. Да, Юсан отчаянно хочет быть на месте Шена. Хочет стать следующим Оком и вести за собой Кинку… Но сейчас и здесь, в тайном источнике Храма за час до рассвета, все эти ядовитые, темные, полные зависти мысли не колеблют его души и не беспокоят сердце. Шен, может, и не подходит достаточно для роли Ока, но он рожден, чтобы танцевать с духами. Его тело, тело вчерашнего юноши и завтрашнего мужчины, сложено идеально. Он выше Юсана, крепче, шире в плечах, но не выглядит грузно и неповоротливо. Шен – молодой горный лев с ясным взглядом и сильными мышцами под гладкой кожей. Юсан зачерпывает светящейся циановой краски пальцами и ведет ими по чужим груди и плечам. Тело Шен мелко дрожит под его руками, и предвкушения в этой дрожи не меньше, чем страха. Лицо Шена неподвижно. И Юсан надеется, что его собственное неподвижно тоже. Они оба обнажены – так правильно, так и должно, и нет в их наготе места ни похоти, ни стыду… Но глупое сердце Юсана колотится где-то в горле и захлебывается кровью. Шен красив – так, как может быть красив не бог, но человек. Черные и серебряные линии татуировок вьются по всему телу Шена, и узоры краски не должны их перекрыть – лишь дополнить. Юсан знает клановые татуировки Шена наизусть и сможет найти безошибочно даже без глаз, лишь наощупь… но он не имеет права ни на одну ошибку – и потому смотрит, и тонет в сплетениях черного с серебром. У Юсана нет рисунка, которому нужно следовать, его ведет сердце. Он ведет пальцами с плеч на грудь, спускается ниже – и тут же скользит вверх, к ключицам и горлу. Пробегается по шее кончиками пальцев, оставляя яркие точки – и большим пальцем проводит линию по подбородку, не задевая, но отчаянно желая коснуться губ. Шен выдыхает медленно, тяжело, и его горячее дыхание обжигает пальцы. Юсан не смущается лишь потому, что научился держать лицо – и тело не предает его лишь из-за ночной прохлады и близости к ледяной горной воде. Если Шен и замечает что-то, то не подает виду. Им не позволено говорить. Юсан продолжает чертить узоры. На рассвете Шен облачится в летящие одежды из темно-синего шелка – и одежды не скроют его красоты. Они не должны скрывать тело, лишь подчеркивать его близость к совершенству – и они будут сброшены в рассветных сумерках, когда танец дойдет до “мира духов”. Духи не ведают ни похоти, ни стыда: души приходят в мир чистыми и обнаженными и покидают его таковыми. Так было, так есть, и так будет, даже когда восток поменяется с западом, север с югом, а ночь со днем. Когда горы станут морями, а моря – пустыней. Когда умрет последний человек старого мира – и когда из его предсмертного стона родится первый бог нового. Краска сохнет быстро, но не трескается и не стягивает кожи – и узоры подобны отраженным на камни бликам воды, и цвет их подобен циановому сиянию источника. Это красиво, это понравится и людям, и духам… Но Юсану хочется прижать к себе крепкое тело, вплавиться в него и стереть краску пальцами, губами и языком. Это неправильные желания: тело танцора, тело будущего Ока священно и не должно быть замарано смертной страстью. Око Сумрака не может принадлежать ни одному духу или человеку – потому что принадлежит обоим мирам, и только им. Юсан зачерпывает еще краски. Юсан рисует солнечные лучи на горячих широких ладонях, и символы рек и ветров на запястьях и дальше вдоль вен до самых локтей и предплечий. Молодую луну меж красивых медных бровей – и ее умирающее отражение на плоском, поджавшемся от холода и касаний животе. Они не раз и не два видели друг друга нагими – и когда были невинными детьми, и когда стали горячными юношами, жаждущими прикосновений и ласк распустившихся лотосов. Но сейчас они не то и не другое, и даже не Шен и Юсан – лишь сумеречный танцор и одна из теней, что за ним неизменно следуют. Око Сумрака не должно иметь чувств и желаний, а его тень и вовсе не должна быть на них способна… они оба могут стать и тем, и иным, ведь ничто еще не определено – но еще не стали. И, наверное, потому Юсан, не тень и не Око, а человек, желает Шена, не Око и не тень, но человека. Хоть и не должен. Они знали друг друга невинными детьми и познали друг друга горячными юношами, но лишь сейчас Юсану по-настоящему тяжело смотреть на Шена ниже пупка. И он не смотрит – руки со свежей краской действуют сами. Юсан смотрит в чужие глаза, и не находит ни радужки, ни зрачков – лишь циановый свет и серебристую тьму. Он не должен был смотреть в эти глаза сейчас, когда они смотрят меж мирами и сквозь них, – но если уж посмотрел, то не должен разрывать больше взгляда. И Юсан не разрывает. Юсан смотрит в глаза, одновременно слепые и видящие все, и руки сами оглаживают крепкие бедра, и линии вьются по внешней их стороне, завитками касаясь нежной внутренней части. Линии должны течь ниже, вокруг колен и до самых стоп, и Юсан опускается коленями на темно-серый, отливающий тусклой бирюзой камень, все еще не разрывая взгляда. А затем плавно поднимается, обновив краску, и ведет пальцами вдоль икр, по бедрам и ягодицам, и выше, по подвздошным косточкам, позвонкам и ребрам. Красить спину так, стоя лицом к лицу и не разрывая взгляда тяжело, практически невозможно – и Юсан прижимается грудью к чужой груди. Краска уже высохла, но она не потрескается и не стянет кожу до закатных сумерек – и не оставит и тени отпечатков на коже Юсана. Юсан сейчас и сегодня – и только сейчас и сегодня – тень Сумеречного Ока. И лишь пальцы его будут светиться священной циановой краской. Юсан прижимается теснее и продолжает чертить узор, не перекрывающий, но дополняющий клановые татуировки Шена. В отражении на водной глади они, верно, выглядят слившимися в объятиях... Но на объятия эти касания похожи в той же мере, в какой не должны быть похожи. И нет в них места ни похоти, ни смущению – ни любым человеческим чувствам. И не будет до тех самых пор, пока солнце не умрет за залитым водой горизонтом. До тех пор, пока глаза Шена не станут вновь человечески черными… Пока Шен, еще способный иногда видеть как человек, не сожмет его, Юсана, в объятиях сам. Как лишь человек может обнять человека.