In you

      Хао быстро принимает душ, пытаясь смыть с себя липкий пот после кошмара, и сразу натягивает спортивки. На часах уже 8:30. Стоило бы давно поторопиться на пару по истории искусств, после которой сразу же важный годовой экзамен по хореографической композиции. Да, поставить лекцию в разгар сессии мог только гений. Или идиот. Выяснять кем из этого являлся их преподаватель Хао не требовалось, это был общеизвестный факт.       Времени на завтрак совсем не остается, поэтому быстро хватая шоколадку и яблоко, Хао выбегает из квартиры. Он обычно никогда не опаздывает, всегда приходит впритык. Ни раньше, ни позже. Вот и сейчас подходя к остановке, как всегда едва успевает залететь в закрывающиеся двери автобуса.       В Корею Хао перебрался год назад, махнув рукой на сомнения родителей. В Китае его ничего не держало. Ну, разве что память. Память о Джуе. Мысли о друге до сих пор сжимали горло болезненным комом. Парень резко тряхнул головой, отгоняя их. Не сейчас. Сейчас ему нужна была ясность ума. Сегодня экзамен. Сегодня надо постараться. Еще чуть-чуть и первый учебный год будет позади. А значит и рожу Ханбина не надо будет наблюдать на каникулах.       Проехав до универа три остановки и быстро прошмыгнув в аудиторию по истории искусств буквально за минуту до прихода преподавателя, он замер у двери, выбирая место. Его взгляд автоматически выхватил в толпе знакомый затылок. Ханбин. Сидел с краю, развалившись на стуле с видом короля, снизошедшего до визита к плебеям. Рядом яблоку негде было упасть — его свита занимала все соседние места.       Места для Хао, конечно, не было.       Хао быстро побрел в конец аудитории, чтобы пристроиться где-то на задворках, как вдруг проходя мимо парты Ханбина, тот, не оборачиваясь, ленивым жестом отодвинул со стула, стоящего перед ним, чью-то сумку. Это не было приглашением. Это был приказ. Молчаливый и не терпящий возражений. Хао замер на мгновение, каждый нерв напрягся. Сесть рядом — значит добровольно лечь в пасть к волку. Не сесть — бросить вызов при всех. Второе было опаснее. Он молча подошел и опустился на стул, стараясь не смотреть на Ханбина.       Тут же резко зашел преподаватель и сразу стал что-то бормотать о барокко, но Хао не слышал ни слова. Он чувствовал на себе взгляд, тяжелый и пристальный. Он не оборачивался, но знал — Ханбин смотрит на него. Не на препода или доску, а на него. В затылок ему будто впивались два раскаленных сверла.       Сидя, словно на иголках, но пытаясь слушать вполуха лекцию, Хао резко ощущает рядом с собой запах одеколона и тут же слышит тихий, едва уловимый шепот на ухо, который режет по нервам острее крика.       — Нервничаешь? Боишься опозориться на экзамене?       Хао не отвечает, лишь стискивает зубы до боли.       — Боишься, что твоя «гениальная искренность» наконец-то встретится с настоящим мастерством? — продолжает Ханбин.       Хао прекрасно понимает, что у него наивысшего бала на экзамене не будет, как и у всех студентов, кроме одного. Ведь он не сын директора. Но это ничего, это нормально, экзамен он точно сдаст, ведь правда? Нельзя же завалить важный экзамен, после которого тебя могут пригласить в театральные постановки или куда еще лучше?       — Я на тебя посмотрю, — шепчет Ханбин, и в его шепоте сквозит нечто ядовитое. — Посмотрю, как ты будешь выставлять себя дураком. Уверен, комиссия оценит этот спектакль. Впервые у нас на экзамене будет импровизация. Справишься, псих?       Хао усмехается про себя. Он не боится. Он ждет этого. Лекции, репетиции — все это часть учебы. Но импровизация… Импровизация была тем единственным моментом, когда правила исчезали. Когда можно было сбросить маску послушного студента и позволить телу говорить то, что язык никогда бы не осмелился выговорить. Это был его побег. Его свобода в танцах.       Ханбин же ненавидит импровизацию. Она требует раскрыться, вывернуть душу наизнанку, потерять контроль. А контроль — единственное, что у него остается. Естественно, отец позаботился обо всем заранее. Номер готов, все отрепетировано сто тысячу раз, музыка будет выбрана преподавателями «случайная».       Хао сжимает ладони в кулак так, что костяшки белеют. Он ненавидит, как Ханбин все обесценивает в танцах.       — Идиот, — тихо, но четко срывается с губ Хао. — Ты просто никогда не поймешь, что такое танец на самом деле. Для тебя это просто еще один способ выглядеть идеально. Хао надеется, что Ханбин не услышал, как тот обозвал его идиотом. Не хотел говорить, думал об этом, но произнес вслух… И, видимо, слишком громко…       Ханбин замирает на мгновение, и Хао чувствует затылком, как тот напрягается. «Походу услышал, что я назвал его идиотом… », — понимает Хао.       — Идеально — это и есть танец, — шипит Ханбин. — А твои выкрутасы — это позерство недотренированного имбецила. Не бойся, я буду в первом ряду сидеть. Буду болеть за тебя.       Эта фраза звучит как самая страшная угроза.       — Прошу воздержаться от разговоров, пока идет лекция, — резко раздается голос преподавателя на всю аудиторию. смотря на них двоих. Ханбин откидывается обратно на спинку своего стула. Следующие полтора часа лекции проходят в молчаливом напряжении обоих.

***

      Экзамен по хореографии проходит в большом зале. Воздух здесь густой от запаха пота, лака для волос и нервного напряжения. Но Хао не нервничает. Стоит за кулисами, механически разминая запястья и смотрит, как заканчивает свой номер Ханбин.       Это идеально. Технически безупречно. Каждый прыжок, каждый поворот выверен до миллиметра. Лицо — каменная маска красивого, безразличного бога. Сын директора. Будущая звезда. В его сторону смотрят все с восхищением.       Но Хао видит другое. Видит едва заметную скованность в плечах, следы бессонных ночей под глазами, прикрытые тональным кремом, и ту самую, знакомую до боли пустоту во взгляде. Ханбин не танцует. Он выполняет отточенный, идеальный набор движений. В этом нет ни капли души и того, что заставляло бы сердце биться чаще. Это демонстрация возможностей тела, за которую его родители могли бы получить очередную порцию восхищенных и завистливых взглядов.       Когда Ханбин заканчивает номер, зал взрывается аплодисментами — громкими, предсказуемыми, такими же выученными, как и его танец.       «Красиво, неприступно и абсолютно пусто», — думает Хао.       Ханбин улыбается своей ослепительной, публичной улыбкой. Его взгляд скользит по Хао, стоящему в стороне за кулисами. В нем читается торжество и ожидание. Ожидание провала Хао.       Ханбин кланяется и уходит со сцены в сторону кулис. Ухмыляясь, подходит вплотную к Хао.       — Не подведи нас, талант, — шепчет он так тихо, что слова почти тонут в шуме аплодисментов. Они звучат как плевок.       Прежде чем Хао успевает что-то ответить, голос экзаменатора объявляет его имя. Следующий.       Хао выходит на сцену. Экзаменационная комиссия предлагает музыкальный отрывок, резко начинает играть что-то стремительное, эмоциональное, с сложным ритмом. Идеально для импровизации.       Музыка льется по залу. На секунду Хао замирает, чувствуя, как легкое волнение все-таки сковывает тело. Он ищет в зале Ханбина — и находит в первом ряду. Тот смотрит на него с холодным, насмешливым ожиданием.       И что-то в Хао резко щелкает.       Он закрывает глаза и отпускает себя. Не думает о технике, не думает о том, как это выглядит со стороны. Он просто чувствует. Его тело становится продолжением музыки, языком, на котором он говорит все, что у него на душе. Вся боль одиночества, вся ярость от этой бесконечной игры, вся тоска по другу — все это выплескивается наружу в резких, ломаных, но невероятно выразительных движениях. Он не танцует. Он исповедуется, сбрасывает с себя все маски одну за другой, и это страшно и освобождающе одновременно. Это не спектакль. Это ничем не прикрытая правда.       Он не видит зала, не видит лиц комиссии. Вспоминает лишь насмешку в глазах Ханбина — и танцует, чтобы разбить ее в дребезги.       Когда музыка смолкает, в зале на секунду висит оглушительная тишина. А потом аплодисменты срываются с места — не такие громкие, как у Ханбина, но более горячие, искренние, взволнованные.       Хао стоит, тяжело дыша, по лицу его струится пот. Он чувствует себя опустошенным, но счастливым. Вновь смотрит на Ханбина, сидящего на первом ряду.       И замирает. Сердце готово выпрыгнуть из груди.       Тот не аплодирует. Он просто смотрит. Хао видит, что что-то изменилось во взгляде Ханбина. Идеальная маска как будто бы треснула, обназив не злобу, а нечто куда более сложное — шок, недоумение и… жгучую, невыносимую зависть. Ханбин смотрит на Хао так, будто видит призрак — призрак той свободы, которая для него навсегда недоступна. Он видит, как можно быть настоящим, и это зрелище для него больнее любого провала.       Ханбин резко отворачивается, его лицо снова застывает в надменной маске. Он тут же встает и выходит из зала, отталкивая тех, кто по пути пытается его остановить, чтобы поздравить с высшим балом. Ханбин понимает одну простую и ужасную вещь: Хао видит в его глазах ту самую пустоту, которую он только что заполнил своим танцем. Он ненавидит его потому, что они одновременное разные и одинаковые. Две сломленные души. И этот танец, эта вспышка правды опаснее любой драки. Потому что она грозит разрушить все стены, которые Ханбин так тщательно выстраивал.       Хао медленно сходит со сцены. Эйфория свободы постепенно уступает место тревожной осознанности. Он только что не просто станцевал. Он показал Ханбину его собственную клетку. И столкнул его с того пьедестала, на котором тот вынужден стоять. Он выиграл эту битву, показав свою силу. Но он понимает — с этого момента их война перешла на совершенно новый, куда более опасный уровень.