In you

      Хао не двигается. Просто пару минут пялится на пустой стакан воды, выпитый им. Затем, облокотившись руками о столешницу и закрыв глаза, пытается привести мысли в порядок. Не выходит, разбегаются, как тараканы. Собрать себя воедино у Хао давно не получается, он будто брошенный и забытый пазл, неделями лежащий на грязном ковре.       Каждый новый день для Хао — игра, в которой он проигрывает. Приз — нормальная жизнь. Что такое «нормальная» не может ответить даже себе. Наверное, та, где ты не чувствуешь себя каждый день как дерьмо. И определенно та, в которой Ханбина не существует. Он в этой нормальной жизни был бы незнакомцем, абсолютным нулем, никем. А пока что никто — Хао. Одно можно сказать точно, «нормально» — явно любимое слово Чжан Хао. «Потому что нормально — это ни хорошо, ни плохо. Это нормально, чел… Что-то по середине, и это не плохо, ну… нормально, короче», — всегда говорил он Джую по телефону, давая оценку всему, что происходило в его жизни, будь то похож в магазин, просмотренный фильм или прочитанная книга. Вот и жизнь Хао всегда где-то между. Ни хуево ни пиздато. И ведь могло быть и хуже лучше, правда?       Хао отталкивается от столешницы, будто от раскаленной плиты, и резко открывает глаза, отчего голова немного начинает кружиться.       — Пиздец, вот тебе и 19 лет. Вон, и спину уже ломит, и колено хрустит, — говорит Хао и тут же смеется над собой. — Не, ну, зато никто не слышит, как я просыпаюсь с криками. Все таки есть красота в том, чтобы быть одному, болтаю тут как псих сам с союой — смех сменяется вымученным вздохом.       Сегодня надо идти на пары. Сегодня ебучая сессия. Сегодня вновь увидишь Сон Ханбина. Почему слово «сегодня» такое хуевое? Всегда, когда наступает сегодня жить не хочется совсем. В принципе, как и вчера, но вчера ты хотя бы знаешь, что было, а вот сегодня — нет. Слово «завтра» еще хуже, зачем оно существует вообще? Ты все равно никогда не догонишь его, потому что твое «завтра» рано или поздно превратится в «сегодня». А «сегодня», как мы выяснили, — хуйня. И так день за днем. Кто ты такой, чтобы рушить систему заебанности этой жизнью? Никто? Тогда существуй живи дальше и не задавай вопросов. Это у Хао прекрасно получается. Он не любит много философствовать. Боится своих мыслей, особенно ночью, и считает, что самоанализ до хорошего не доведет. Зациклишься на чем-то, начнешь тонуть в пучине внутреннего голоса, а он, чего доброго, утащит тебя на дно, из которого никогда не выберешься. Он хитрый, Хао это знает не понаслышке. Сам попадает в его капкан каждый раз.       Сначала всегда говоришь первое, что придет в голову, потом решаешь обдумать мысль и посоветоваться с голосом, прежде чем что-то сказать, а затем и вовсе не говоришь ничего. Лишь думаешь, думаешь, думаешь про себя, забывая, как звучит твой реальный голос, и не замечая, что внутренний все чаще берет верх над тобой. Сидишь молчишь снаружи, но внутри ведешь с этим дьяволом целый монолог, перетекающий в диалог, и уже не можешь понять где настоящий ты и твои мысли, а где навязанные им фантазии.       От всего этого у Хао постоянно болит голова. Так много думать не входило в его планы никогда. Зато входило в планы дьявола. Все мысли и воспоминания, что он приносит, причиняют такую боль, что она буквально ощущается физически. Кажется, скоро дьявол одержит победу. Приз — самая хуевая жизнь для Хао.

***

      Ханбину кажется, что жопу он рвал всю жизнь ради родителей. Ради того, чтобы им говорили, какого прекрасного сына они воспитали. Чтобы оправдать ожидания хуй знает кого, и родители, наконец, были довольны. Каждое взаимодействие с ними высасывает все силы. Играть перед ними легко, но в то же время сложно. Его разъедает злость от притворной лжи, а сказать об этом он не смеет. Ты не можешь снять маску и показать свои несовершенства, когда ты — синоним идеального сына.       Если бы в их семье существовал слоган, то звучал он так: «Мы — идеальная семья из всех идеальнейших, наш сын — наша гордость. Он живет ради нас. Для нас». Да, это чертовски заебало.       Но самое забавное то, что родители выжирают и друг друга. Ханбин, их идеальный сын, вырос на ругани, которая за всю его жизнь ни на день не прекращалась. Воспитывая чудесного ребенка, они параллельно ломали ему психику своими вечными конфликтами, разбирали ее по кирпичику, что продолжают делать и по сей день, ни разу не испытывая угрызений совести. У них ее, кажется, никогда и не было. Ханбин в семье — ничто и все сразу. Его не послушали бы, если б он сказал, что хочется умереть от их грызни, элементарно не заметили бы, пока орали друг на друга, срывая голоса, но стоило что-то сказать о плохих оценках или о том, что сегодня вечером он будет гулять с друзьями, то тут же стал бы центром Вселенной в глазах родителей. Стать центром их внимания — последнее, чего хочется в этой жизни. Это равносильно быть зверски убитым.       Ханбин вздыхает, ложась на кровать и мечтая провалиться в сладкий сон. Моментами тишины он дорожит большего всего на свете. В этом доме она — редчайшее явление. И даже в собственной комнате спрятаться не всегда удается, потому что ссоры не заглушить ничем. Ханбина это бесит. Больше всего в этой никчемной жизни он хочет ебанной тишины. Ее не хватает с самого детства.       Когда ему было пять, родители не спрашивали Ханбина, чем он хочет заниматься. Они вообще ни о чем не спрашивают, его мнения не существует. Просто молча отдали в танцевальный кружок. Вопрос «зачем» не возникал у малыша никогда. Так принято в их семье. Не задавай вопросов, не получишь крепкой пощечины. Он с детства прекрасно знал, что пойдет по стопам родителей, и танцы будут всей его жизнью. Мать в то время была довольно известной балериной, а отец — хореографом-постановщиком. Тут уж, как говорится, нет выбора, пришлось продолжать семейную традицию.       Поначалу танцы действительно вызывали восторг у маленького Ханбина. Все основы классики он давно знал, родители научили заранее, поэтому выделяться среди остальных детей было для него чем-то обыденным, в хорошем смысле этого слова. Он любил внимание. Помогать своим сверстникам запоминать движения тоже нравилось, Ханбин сразу чувствовал свою значимость, ведь хотя бы здесь его хвалили. Но, чем взрослее он становился, тем меньше его увлекали танцы, ведь требования родителей делались все суровее. Так им было недостаточно, что в детской постановке их сын танцует во второй линии, потому что он всегда должен быть первым. Недостаточно, что улыбается на сцене мало. Недостаточно, что подвернул ногу во время выступления, и опозорил, по словам родителей, всю их семью. Недостаточно, что руки слишком слабые, а у локтей слишком острые углы из-за чего кости карикатурно торчат, убивая плавность движений, хотя никакой вины Ханбина не было, это лишь естественный рост тела в подростковом возрасте. В общем, всегда всего было недостаточно.       Когда Ханбину исполнилось семь, простой кружок сменился профессиональной танцевальной школой. Плакать по ночам о того, что все тело болит, а ноги совсем ничего не чувствуют стало естественным состоянием. Казалось, что кости в теле больше не существовали. Но, как обычно, ко всему привыкаешь, со всем миришься. Так и появился идеальный сын идеальных родителей. В школе — отличник, на танцах — солист, дома — лучший ребенок. Только где-то в груди, под ребрами, всегда постоянно ныло, словно кто-то или что-то прячется и неприятно скребется, царапает кожу изнутри, рвется наружу.       Этот контроль в строгих и прочных рамках, из которых выбраться невозможно, преследует Ханбина до сих пор. Раньше он называл это чрезмерной опекой, но сейчас точно сказал бы, что это шиза. Психушка плачет по его родителям. Со стороны его мать казалась мягкой, доброй, искренне любящей — именно такой, какой ее все видели. Но Ханбин, как никто другой, знал правду: эта видимость была лишь тщательно выстроенным фасадом, за которым скрывалась женщина, готовая извернуться наизнанку ради одобрения общества. Его отец, с виду абсолютно безучастный и ко всему равнодушный, на деле железной рукой контролировал каждую мелочь, лелея единственную цель — чтобы их семья сияла безукоризненной, идеальной репутацией. Вот и вся правда о них: бывшая прима-балерина и нынешний директор университета искусств. Лживые куклы в театре собственной жизни. Куски дерьма, притворяющиеся сливками высшего общества.       Ханбин и себя относит к лживому дерьму. Сам виноват. Больше всего на свете жалеет о том, что задал противоположный самому себе образ, когда впервые ступил на территорию универа на первом курсе, где работает папаша. После школы он мечтал разрушить этот образ, ну, хотя бы смягчить, обещая самому себе, что сможет начать с чистого листа в университете, но нихуя не вышло. Образ прилежного и доброго мальчика, который никогда никому не отказывает, ведет здоровый образ жизни и ни в какие проблемы не влезает намертво застрял. Было бы хорошо, если бы Ханбин таким был на самом деле. На что он рассчитывал, поступая туда, где отец буквально контролирует все? Что, придя в универ, можно выбить дверь с ноги, сказать «привет, долбоебы, я ненавижу танцы, вы все — лохи» и уйти куда захочется? Ну, и кто долбоеб? От родителей не спрятаться никак. Все давно решено, его судьба расписана.       Когда лишь играешь роль того, кем быть не хочешь, это кажется чертовски сложной пыткой. Ханбину тошно от красивой маски, которая абсолютно не соответствует внутреннему миру, и теперь, когда все так к ней привыкли, избавиться будет почти невозможно. По-другому его воспринимать уже не станут. Хороший мальчик. До конца своих дней им и будешь, лжец. Зря не бунтовался против родителей.       И вот сейчас, лежа на кровати и вновь слушая склоки родителей о том, какой танец ему исполнять на вступительных экзаменах в универ, Ханбин мечтает о том, чтобы произошло землетрясение и его придавило потолком. Хотя, кажется, они и с того света бы его достали. Сказали бы что-то в духе: «Ну, и чего ты лежишь там, умирать тебе никто не разрешал, иди на репетицию!» Ясное дело, что в универ его возьмут при любом раскладе, вот только выделиться надо по-любому. Снова и снова лезть из кожи. Чтобы все педагоги на вступительных экзаменах охуели от того, насколько он шикарен, а будущие студенты видели, что они и рядом не стоят с Сон Ханбином — идеальным сыном директора.

***

      Сегодня день вступительных экзаменов в универ. Сегодня Ханбину землетрясения хочется еще больше. Или, может, вот та мимо проезжающая машина собьет его на светофоре? Или незнакомый парень окажется вором с пистолетом и пристрелит его? О, или собака, мирно гуляющая по парку, откусит ему ногу? Но ничего из этого не происходит. Жаль, конечно, но думать об этих вещах все равно приятно. Это словно стало игрой для Ханбина. Придумай несчастный случай, который мог бы произойти, а потом молись, чтобы он случился в реальной жизни. Сегодня, видимо, не его день, впрочем, как и всегда, потому что ничего из придуманного не осуществилось до сих пор в жизни парня, а потому, идти на экзамен все равно придется.       Ханбин нехотя подходит к универу. Ему не нужно искать свой номер в списке поступающих, и так знает, что пятнадцатый. Заранее договорились с отцом. Ну, как договорились, отец решил — Ханбин согласился, потому что ему было все равно под каким номером показывать вступительный танец на экзамене. А отец что-то говорил про то, что цифра пятнадцать точно принесет ему успех, к гадалке не ходи. Ханбин же подумал, что у родителей точно шиза, теперь он уверен на 100%, к гадалке не ходи...       Времени до вступительных предостаточно, но даже сейчас, в 8 утра, выстроилась небольшая очередь. Зайдя внутрь универа, он сразу направляется в репетиционный зал. «Есть свободное время — делай разминку, нечего просто так лежать на кровати», — всегда говорила мать. Снимая ветровку и бросая ее в сумку рядом с собой, Ханбин садится на пол, начиная делать упражнения. По правде говоря, партер всегда был для него самой нелюбимой частью в разминке, он ненавидел статику. Не любил ровно сидеть на жопе на полу. Предпочитал выполнять растяжку у станка, динамично размахивая ногами, делая гранд батман жете. Но почему-то именно сегодня решил сначала выполнить упражнения на полу.       Вытянув ноги вперед и принимаясь разогревать стопы, опуская их поочередно вверх-вниз, Ханбин слышит как дверь, скрипя, медленно открывается. Двое парней входят в зал и идут в сторону станка, активно что-то обсуждая. Обрывки фраз доносятся до Ханбина.       — Ну, ты знаешь, он вообще-то не совсем уж и псих. Подумаешь, убил парочку мразей. Так, а кто в этом виноват? Довели пацана…       — И с какой стороны я должен был получить удовлетворение, что он наконец-то избавил мир от этих жутких психов? Он буквально сошел с ума в процессе. Если бы он стал праведным мстителем, очищающим мир от скверны, то ладно. Мораль — это когда плохие дяди наказаны, а хорошие девочки и мальчики победили.       — Ты совсем не понимаешь, мораль тут в том, что лучше говорить все, что хочешь и делать, что хочешь, чем держать в себе и ждать, пока сорвешься. Вот тогда и не потеряешь себя.       Парни резко перестают говорить, замечая Ханбина, сидящего на полу.       — Клянусь, мы не психи. Просто обсуждали дораму, — тараторит черноволосый парень, обращаясь к Ханбину.       — Ну не знаю, ты, честно говоря, похож на чокнутого, — смеясь и толкая в бок явно своего друга, говорит второй незнакомец.       — Ты хоть при людях веди себя адекватно, Мэтью. А то кто-то скоро огребет пизды.       Ханбину глубоко плевать, как их зовут, и кто они такие. Он просто хотел позаниматься в тишине. Но, судя по выражению лица черноволосого парня, он явно не готов заканчивать болтать.       — Привет, меня зовут Джиун, а моего друга, как ты уже понял из нашего диалога, Мэтью.       — Хай, соперничек, — улыбаясь и маша рукой, говорит Мэтью. Джиун смотрит на него, выпучив глаза, словно говоря «ну, ты че, с ума сошел?». — Нет, а че, мы же тут вроде как соперники, боремся за бюджетные места, бла-бла-бла. Хотя бюджетных мест то 10, че бороться, да? Мы 100% займем их с тобой, — все также навеселе произносит Мэтью обращаюсь к Джиуну. Поток мыслей так и льется из парня, как будто он год не разговаривал с людьми и, наконец, настал его звездный час. — Хотя, ты знаешь, Джиун-а, смотря на тебя, я сомневаюсь, что ты пройдешь и на платку. У тебя уже возраст так-то, ладно мне 16 лет, но тебе-то 20. Считай третий десяток пошел.       Джиун пристально смотрит на Мэтью, стараясь заткнуть его взглядом.       — Ну и что, на дворе 2022 год, а это, если ты не в курсе, XXI век, — Джиун показывает век на пальцах римскими цифрами, скрещивая указательные пальцы сначала крестом, меняя их положение друг на друге, а затем оставляет лишь один указательный. — Ты, если не в курсе, что такое римские цифры, я тебе арабскими покажу.       Оба друга замолкают, но затем начинают ржать, как кони. Да, они точно любят друг друга подъебывать, это видно сразу. Один считает другого старпером, другой же — идиотом. Прекрасный тандем.       Ханбин даже не смотрит на них, лишь пялится в зеркало на свои стопы, все также разминая их. Тишина видимо ему не светит никогда. Двое парней кладут сумки рядом со станком. Затем садятся сзади Ханбина и тоже принимаются делать разминку.       — А тебя как зовут, молчаливый ты наш? — наклоняясь к коленям выпрямленных ног, спрашивает Мэтью.       — А что, мы уже перешли на «ты»? Или в корейском языке нет формальностей? Судя по вашему длинному диалогу, который очень раздражал, ты так-то младше меня на год, дебил, — Мэтью пялится на Ханбина.       — Не в настроении, что ли? Тебе выходит всего 17, а строишь из себя все 30, — Мэтью опускает голову до колен. По его голосу можно догадаться, что он явно только что закатил глаза.       Ханбин понимает, что, возможно, и правда был резковат. Наверное не стоит вымещать злость на незнакомых людях за то, что ты в рот ебал этот универ и эту жизнь. Отец всегда говорил: «Прежде чем что-то сказать, подумай, как это отразится на мне и твоей матери. А потом еще раз подумай, не заткнуться ли тебе вовсе». Как же это Ханбин забыл, что нужно быть прилежным добрым одуванчиком, поступающим на факультет хореографии ради мечты всей его жизни? Так должны по крайней мере все думать.       Да, иногда маска дает трещину.       — Прости, просто проснулся рано, не выспался. Меня зовут Ханбин. Сон Ханбин, если вдаваться в детали, — парень мило улыбается. Вот теперь маска вновь на месте. — А вы, я смотрю, лучшие друзья, да?       Джиун и Мэтью тут же перестают разминаться. Двигаются ближе к Ханбину, образуя небольшой круг, усаживаются в позу лотоса, будто йоги, и начинают лыбится.       — Оп, смотри, он интересуется нами. Мы точно ему понравились, — воодушевленно говорит Мэтью.       — Человек просто задает тебе один вопрос, а ты уже его в друзья навеки вечные готов записать, — обращается Джиун к другу. — В любом случае, да, к сожалению, я дружу с этим придурком, хотя лучше бы он оставался в своей Канаде.       — Эй, вот сейчас вообще-то обидно было, — Мэтью слегка надувает щеки и отворачивается, делая вид, что это его очень задело. — Я бы на твоем месте теперь боялся ложиться спать и оглядывался по сторонам, идя домой. Никогда не знаешь, какие психи рядом с тобой…       — Тебе вообще надо запретить смотреть дорамы, ты после них как ненормальный. Везде у тебя психи, убийцы, маньяки и ты — один из них, — Джиун вонзает себе в сердце воображаемый нож, делая вид, что Мэтью уже убивает его.       — А корейское имя у тебя имеется? — неожиданно вклинивается Ханбин, меняя тему.       — Да, Сок Ухен, но, честно говоря, никто так меня не называет. Все привыкли к Мэтью, — говорит парень, поворачиваясь обратно и слегка толкая Джиуна в плечо.       — Понятно, ну, меня можете просто звать Ханбином, без всяких формальностей.       — Да нас тоже можешь звать как тебе захочется. Например, Господин или Лорд Великий Джиун, — кладя руку на сердце и кланяясь вперед, произносит парень.       Зал тут же наполняется громким смехом.       Но тут дверь вновь открывается. Заходит еще пара человек. Они сразу направляются к станку и принимаются за растяжку, не теряя ни минуты, будучи заранее одеты в спортивное трико.       — Кажется, скоро тут будет становиться жарче и интереснее, — шепчет Мэтью. — Вот они — враги на наши бюджетные места.       — Ладно ребят, давайте действительно разомнемся перед вступительным экзаменом. До него остался всего час, — шепчет уже Джиун. В его шепоте явно слышится волнение.       Джиун и Мэтью встают и с серьезными лицами направляются к станку за сумками, где они оставили их, входя в зал. Теперь Ханбина никто не отвлекает. Теперь можно снова продолжать думать о том, как же все заебало.       Потратив около получаса на партер и повторив пару движений из своего номера, живот Ханбина неприятно начинает ныть. Нет, не из-за волнения, его у него давно нет. Ты не можешь о чем-то волноваться, если тебе насрать на это. Последний кусочек еды во рту Ханбина был, наверное, вчера вечером. А, нет, днем, когда он слушал нытье матери о том, что стоит воздержаться от еды, чтобы завтра, то есть сегодня, быть в форме. Время до начала экзамена еще есть, но, никогда не знаешь, как быстро педагоги будут просматривать выступления поступающих. Поэтому, заранее надевая свой экзаменационный черный обтягивающий костюм с блестками по бокам, Ханбин выходит из зала и направляется в ближайшее кафе, находящееся около универа. Зайдя в небольшое здание, в нос приятно бьет сладковатый аромат кофе. Ханбин любитель всего, что содержит сахар. Не приемлет его только в чае. Это уж какое-то извращение.       Подойдя поближе к прилавку с пирожными, глаза разбегаются. Сейчас хотелось бы съесть все это за один присест, но Ханбин останавливает себя. Улыбка сползает с лица, на смену ей приходит тяжелый вздох. Бариста интересуется, не нужна ли ему помощь в выборе.       — Нет, спасибо, дайте мне один капучино. На этом все, — резко отчеканивает Ханбин. Бариста принимается за заказ без слов и уже через пару минут протягивает парню теплый стакан. Выйдя из кафе, он делает небольшой глоток и сразу же морщится. М-да, пожалуй, это самый отвратительный кофе в его жизни. Этот день стал еще хуже.       Вновь зайдя в универ, Ханбин успевает сделать лишь пару шагов, как тут же какой-то парень резко врезается в него, из-за чего как минимум половина самого отвратительного кофе остается на груди Ханбина, пропитывая танцевальный костюм насквозь.       Парень одного с ним роста. Темные волосы небрежно растрепаны. Незнакомец уставился на Ханбина. Ханбин же уставился в ответ. Ему хочется буквально наорать на парня, сказать, чтобы он разул свои чертовски красивые глаза и использовал их в качестве органа зрения, а не чтобы ими бездумно хлопать, пялясь на него. Но он этого не делает. Лишь пристально смотрит на парня и замечает небольшую родинку под правым глазом. «Светится, как маленькая звездочка», — проносится в мыслях Ханбина, прежде чем он понимает, о чем подумал. Незнакомец одет в обычный спортивный костюм серого цвета. На плечах же висит небольшая сумка, из которой торчат пара балеток. Ханбин, разглядывая парня, казалось не понял, что только что произошло. Наконец, незнакомец отводит взгляд, разорвав их зрительный контакт.       — Черт, прости, я случайно. Я не заметил тебя, извини, я все вытру… — парень отчаянно роется в сумке.       Ханбин пару секунд пытается понять, что он собрался вытирать, и что ищет в сумке. Но затем, ощущая тепло, распространяющееся по груди, смотрит на свой костюм. «А, так вот что это было», — говорит он себе. Парень достает салфетки и пытается сам вытереть пятно, но Ханбин слегка отталкивает его руку. Не любит, когда к нему прикасаются. И видя, как парень бледнеет настолько, что, кажется, упадет в обморок, а ему такие приключения не нужны, начинает говорить, что это всего лишь репетиционный костюм, и ничего страшного не произошло.       «Господи, спасибо, что костюм черный, иначе отец бы убил меня, а потом этого парня, узнав, что случилось», — проносится в мыслях Ханбина. Пытаясь сменить тему, чтобы парень перестал нервничать, он интересуется, на кого тот поступает, хотя уже знает ответ. Да, по нему сразу было понятно, что он тоже танцор. Широкие плечи и узкая талия вкупе с длинными руками и прямой осанкой дают о себе знать. Хотя, конечно, Ханбин понял все только по балеткам. Поэтому, делая вид, что угадывает выбранный факультет незнакомца, словно экстрасенс, и, смотря на его ошарашенное лицо, он начинает улыбаться.       — Чел, ты буквально стоишь с большой сумкой, из которой вот-вот выпадут балетки, я не Ванга, если что, но два плюс два сложить могу, — уже громко смеясь говорит Ханбин. Он понимает, что парень все еще нервничает, потому что тот, слегка заикаясь, начинает просить прощения за то, что разлил кофе, потом за то, что назвал Ханбина очень красивым и за то, что Ханбин все таки не настолько красив и не в его вкусе. Никто еще так быстро Ханбина не хвалил и не унижал одновременно. Неожиданное комбо, но, пожалуй, ему это нравится. Да, определенно стоит еще поболтать с незнакомцем, который впервые за долгое время искренне вызывает улыбку, заставляя забыть кто ты и зачем ты тут.       — Жаль только, что как минимум половина самого вкусного в моей жизни капучино была вылита на меня, — театрально поднося руку ко лбу, говорит Ханбин. Ну какая же наглая ложь. «Надеюсь, он поведется на это?», — молится он про себя. — Знаешь что, если тебе действительно жаль, ты мог бы купить мне новый напиток. Здесь недалеко от корпуса готовят очень вкусный кофе. Пойдем, покажу.       «Бля, вот поклялся себе, что больше туда никогда не пойду, а в итоге стою и расхваливаю эту забегаловку. Господи, до чего я докатился за пару минут», — думает Ханбин.       Он видит, что парень колеблется, но через пару секунд слышит утвердительный ответ.             «Наверное, чувство вины и стыда за все произошедшее взяло верх над ним. Не стоило так наседать на него, хотя уже все равно. Пока не хочется возвращаться в репетиционный зал, лучше пройдусь прогуляюсь еще пару минут, заодно в кафе вытру костюм», — думает Ханбин. Парни двинулись к выходу из здания.       — Кстати, как тебя зовут? — прерывая молчание, спрашивает Ханбин.       — Чжан Хао, — с улыбкой произносит парень. — А тебя?       «О, он впервые улыбнулся после нашей неловкой встречи. Черт, а он красив», — проносится в голове Ханбина. Он пытается заставить себя не пялиться, как маньяк, на Хао. Но его улыбка сводит с ума. «Надо что-то придумать да? Он же что-то спрашивал там у меня? Вроде имя?»       — Приятно познакомиться, Чжан Хао, я — Сон Ханбин, — протянув руку для рукопожатия, отвечает он. Парень протягивает руку в ответ.       «Хао… красивое имя, китайское вроде», — думает Ханбин. И словно пробуя его на вкус, произносит его еще пару раз в мыслях.       Ох, если бы он знал, что это имя будет самым ненавистным из всех, что он слышал, то никакого «как тебя зовут» он бы никогда не произнес даже под самыми страшными пытками. Просто наорал бы на парня, за то, что он — криворукий идиот, и никогда больше не заговорил с ним. Но отказаться от Хао, пытавшегося долго расколоть его маску, Ханбин не мог. Надеялся, что, наконец, снимет ее и хоть раз покажет себя настоящего, но у жизни были на этот счет свои планы. Мучайся теперь, барахтайся в паутине кошмаров, как жалкая муха день за днем. Из этой ловушки лжи, Ханбин, тебе не выбраться никогда.