Крепкая семья

Эми Нейм, Эмилия, попросту — Эми, спешила к человеку, которого два года ненавидела, ещё дольше любила, потом опять ненавидела и в итоге решилась пойти к психологу в попытках «закрыть гештальт». Этот человек был виноват в подколах, в задирании, в ребячестве, оставив вину в прошлом, а она — в глупости и замертво падшем самоуважении, преследующем её по сей день. Психолог не содрал денег за просто так. Психолог что-то там и вправда позакрывал/ пооткрывал Эми, раз она перестала думать о своей любви и о своей ненависти в одном лице каждый адский день, раз она даже вышла замуж. Но вот ей сорок один, а мужа уже нет. Он умер, не имея гроба в кладбищенской земле. Он умер для неё, променяв её на молоденькую студентку… «Чтоб он сдох! Чтоб они были счастливы!» — противоречила себе Эми Нейм. Думать о человеке, к которому шла Эми, ей нравилось больше, чем о бывшем муже. — Я дура, — выругалась Эми, смахивая со лба капли редкого дождя. Лоб и волосы запахли травой, весной. Запах её успокаивал. Хоть что-то прекрасное в мрачной жизни. — Он наверняка работает не там. Я ошиблась. Да, да, я ошиблась. Я неправильно загуглила его фамилию, и мне выдало чужой адрес. Эми уверяла себя в ошибке вплоть до того, как открыла дверь магазина. Ей бы и дальше врать себе, что он — это не он, что им не о чем говорить, но отступать было поздно. Это действительно был ОН. Гугл не врал. Он услышал, как она вошла, поднял взгляд, полный скрытой боли и усталости, лицо-маску и лицо искреннейшего на земле человека, дополненного банданой, словно лишней (лишней ли?) частью тела. Она набрала в рот воздуха и начала спрашивать: — В-в?.. «В-в» подскочил на стуле, но тут же совладал собой. Стал спрашивать, что ей нужно. А она внутренне смеялась над ними обоими. Продавец сделал вид, что её не узнал или правда сложно узнать в ней её? В любом случае он должен был увидеть, что она не клиентка. Она и близко не рокерша. Чёртовы рокеры… Эми считала байками то, что рокеры якобы поклоняются нечистой силе, дескать, они все сатанисты, душу продали. Бред, конечно. Хотя… Среди отдельных особей хватает преступников. Знаменитый отнюдь не рокерскими делами Чарльз Менсон, оказывается, пробовал себя в роли рок-музыканта с участниками «The Beach Boys». Не радуют биографии Джима Гордона, Винса Нила, Фила Спектора… А как они любят унижать, травить, ненавидеть до полного морального удовлетворения! Рокеры же выше всех! Рокеры лучшие! Шумные, они не терпят тех, кто ценит тишину. Им всегда нужны революции, а где революции, там и беспорядки. Им нужно что-то умное, а умное — значит, сильно активное, опять же, шумное. Они гнобят тех, кто сидит дома, а не появляется на их сходках. Они считают, что только их гитары, электрогитары, кожаные куртки и драйв достойны жизни, а если вкусы человека отличаются, значит, он глупый невежда. Эми несдержанно хмыкнула в сторону «В-в». Ну да, ну да, не дорогой, не милый, ты имеешь полное право заклевать меня за то, что на моей полке классика и книги по ботанике соседствуют со Стефани Майер и Эрикой Джеймс Леонард. Ты ведь уже гнобил меня. Помнишь? Эми посмотрела в серые глаза сорокалетнего мужчины, которого снова ненавидела и снова любила, которого хотела убить и за которого единственного вышла бы замуж, потому что в его жизни был смысл для неё. Всегда был. «ЭМИ! О чём ты думаешь, прекрати!» Она хотела заговорить о другом. О том, что было намного важнее! В результате, открыв рот, она позволила вырваться на свободу давней обиде: — Виктор! Узнаёшь меня, Виктор? Я Эмилия. Эми Нейм. — А я думал, Кимберли Энн Скотт, — снисходительно вспомнив имя жены Эминема, продавец хмыкнул в кулак. Эми увидела его натруженные пальцы. Отметила, что этот чёрт хоть и не проработал на заводе ни дня (насколько ей известно), но явно не белоручка. А ещё… следы пристрастий. Нет, у него не было видно следов от уколов дрянью, и Эми была уверена, что таких следов нет и на других, недоступных её взору частях тела мужчины, но она слышала, что Виктор одно время что-то нюхал и, может, баловался, а может, и не баловался порошками сейчас. Так или иначе его зависимость отразилась на руках. Кожа огрубела. — Наркоша! — ругнулась Эми. — Чёртов наркоман, который только и делал, что оскорблял меня в детстве. Виктор! — Чес, — поправил Эми тот, кого в самом деле когда-то звали Виктором. — Чеснок. Можно Честерман. — Честерман — это фамилия, а не имя. — Молодец, знаешь. Садись, пять. «Чёртов наркоман». Ну и кто кого оскорбляет, девочка? Эми хотела броситься и почти бросилась на отскочившего в своём кресле, но не вставшего с кресла Чеса с кулаками за то, КАК он произнёс слово «девочка». Это же он, послушав её любимый реп, когда его никто не просил, когда никто не навязывал ему свои вкусы, когда никто не просил его грубо вырывать у неё плеер, сказал ей… — «Девочка, тебе лечиться надо». Надеюсь, ты помнишь эту гадость! Виктор сохранял спокойствие, чем выбешивал Эми ещё больше. — Эту гадость? — Он почесал затылок. — Да, не самое вкусное блюдо. Я б назвал магазин с репчиком «Поблевать и точка», если бы позволил ему открыться. Самообладание и выжидающий взгляд Виктора заставили Эми переключиться. Она уже собралась говорить о важном, о реально важном, но тут слёзы подступили к её глазам, дыхание стало прерывистым. И снова она не смогла говорить. — Эй! — Виктор/ Чес качнул сальными коричневыми волосами. — Чёрт возьми, Эми — заметь, я не называю тебя Эмилией и могу называть Эми Нейм, слава Меркьюри, ты не додумалась назваться Эми-В-Морге-Член, хотя, хах, было бы прикольно, — ка-а-ажется, я открыл твой гештальт. Или там и так было открыто? Ну же, Эми Нейм, относись ко всему с юмором! Эми зло зыркнула на Виктора. На Чеса, так ведь? И хотя он едва показал взглядом на кресло для посетителей, а ей совсем не хотелось садиться напротив него («Совсем-совсем»?), она села. — С юмором? — спросила она, стискивая зубы. — Ты хотел сказать: с вонючим сарказмом? Именно так, обижая, высмеивая других людей, такие, как вы, двигаются наверх? — Я бы не сказал, что я наверху, — грустно заметил Чес. И тут же протянул, как накуренный хиппи: — Я зде-е-есь, дорогая, я здесь. — Виктор! Чес! — Эми наконец совладала с эмоциями. — Я надеюсь, что сейчас с тобой можно говорить нормально и откровенно. Вижу, ты не изменился… — она осторожно посмотрела на него, на этот его долбаный магазин, на звонок прямо её носом, — … или изменился немного. В любом случае думаю, что мы можем поговорить. — Я и так вынужден с тобой говорить, — без энтузиазма уколол Эми Чес. Некоторые ноты голоса выдавали его любопытство и некое восхищение. Он понимал, что в ранние годы травил или, как сейчас говорится, буллил странную особу, увлечённую репом и дурными сопливыми романами. И теперь в глубине души понимал, что перегибал палку, хотя сопливые романы и реп — это говно, как ни крути, даже школа, в которой за двойки бьют линейкой, не такая дрысня. Сложно говорить что-то положительное о человеке, которому ЭТО нравится. Напрашиваются неутешительные выводы. Ещё грустнее, что Эми не выросла из Эмилии. Чес понимал, что в мире, напичканном ребятами покруче него в словечках и подурнее него в поступках, мягкотелым дамам, застрявшим в пубертате, при этом имеющим не самую сочную грудь и наверняка (даже если не рожали) растяжки на животе и боках, приходится несладко. Дерьмовый мир съест, уничтожит тех, кто приумножил школьные обиды и не научился кусаться. Впрочем, Эми только что чуть не подралась с ним, хоть это хорошо. Может, у неё есть шанс на выживание? Чесу почему-то захотелось, чтобы эта женщина, девочка его детства — да, какая-никакая, а девочка его детства — научилась выживать и жить в нынешних реалиях. — Чес, я виделась с тётей Ритой. — Да? — коротко спросил Чес, а в его голове роились мысли, сердце разрывалось от разных, в основном грустных, чувств. — Да. Мы говорили о… твоей маме. Чес открыл было рот, но ничего не ответил. Он слушал дальше эту некрасивую, однако в чём-то милую «девочку», которая могла бы сделать с собой что-нибудь приличное в салоне красоты. Она, сразу видно, не карьеристка, без положительного взгляда на жизнь и всей этой херни, которую требуют в вакансиях работодатели, значит, материально так же не богата, как и духовно, но хоть на пару процедур должны же быть деньги. Нельзя же оставаться такой лохудрой. А ещё она была рыжей, не идеально рыжей, и в этом так походила на его мать! У матери были рыжие от природы, когда-то роскошные волосы, за которыми она перестала следить, как, впрочем, и за всей остальной внешностью. А у Эми — тёмно-русые, почти коричневые волосы, которые она, судя по полосам краски на измученных локанах, красила хрен знает когда каким-нибудь «Дерьмоколором», «Пиздэль» или, не приведи де Линдеманн, «Веллой», матерный аналог которой Чесу на ум не пришёл. — Чес, прими мои соболезнования… — Эми чуть не заплакала, в этот раз не от своей боли, не из-за своей беды, без подсознательного желания поддержать былого обидчика, дабы он растрогался и поддержал её. — Не мне говорить что-либо о твоей маме, и всё-таки я скажу. Я думаю, она была замечательной женщиной, которой… пришлось много пережить. — Та-ак, Эми, мой магазин не волшебный. Кислорода в нём больше не становится, а углекислого газа благодаря тебе появилось много. — Извини меня, что я говорю о ней. Просто… Тётя Рита считает, что твою маму могли убить. Чес поднял бровь: — Кто? — После того, как она выиграла в лотерее, к ней приклеился Бак. Ты ведь знаешь? Тётя говорила тебе, что твоей мамы не стало из-за передоза, но ведь это не так. — Это так, — как можно холодней произнёс Чес, чтобы этот холод заледенил его сердце. Знала бы плакса Эми, как хотелось расплакаться ему! «Чёртов наркоман», «передоз». Эта «девочка» сама могла бы затравить кого угодно. Но она сидит, как нюня, трясёт подобием рыжих волос и лезет в их, Чеса и матери, семью. Семью, которую Чес признавал так же, как и Metal Family: Глэма, Вики, Ди и Хэви. — Бак богат, красив и хитёр. Он хотел жениться не на твоей маме, а на женщине, которая прибавила бы ему богатства. Как вариант — выигрышем в лотерею. Тётя Рита не хотела тревожить тебя такими подробностями. — Но потревожила тебя. Интересно, почему? Ты ей невестка, подружка? — Нет, я всего лишь девочка, которой надо лечиться, — училась кусаться Эми. — Всего лишь девочка, которая вспоминала школьные обиды, придурков вроде тебя. Ноги сами понесли меня к тёте Рите, доверившей мне свои мысли, а потом — к тебе. Простите, к вам, Чес де Линдеманн-Боуи-Бирсак-Кома! — Ого! Неплохие познания для поклонницы говнорепа, — удивился Чес так сильно, что удивление на миг стало самой яркой эмоцией, «анальгином» душевной боли. — В общем, я особо ничего не скажу. Кроме как могу тебе дать адрес этого Бака. Бака Дэвиса. Который претендует на дом твоей мамы. Хотя у самого трёхэтажный особняк. Думаю, тебе стоит обратиться к адвокату, если тебя интересует, что я думаю. — Разумно, — не стал спорить Чес. Он взял адрес и внимательно его изучил. — Эми, может, зелёного чая? — Напоишь меня и?.. — Эми не придумала, как уколоть Чеса сейчас. Тем более ему не до уколов. Этими уколами, понимала Эми, теми, которые изрыгивает его рот и которые он позволяет принимать в свой адрес, он защищается от жестокой действительности. А какая из жестокой действительности может быть гаже, невыносимее смерти матери?.. — Ладно, прости. Да, я не откажусь от зелёного чая. Расслабляет. Чес легко улыбнулся. Заварил чай. Они сидели с Эми как старые добрые друзья. — Какая из твоих ног пошла к тёте Рите, какая — ко мне? — Обе, — расслабилась Эми. — Вообще-то я больше ехала, чем шла. — «Ехала». Ты сразу уедешь, да? — Ну, не знаю… Пока нет. Я арендовала одну квартиру. Там дальше посмотрим, что как. — Хорошо, что тебе есть где жить. Значит, комнату Хэви для тебя выделять не буду. — Комнату Хэви? А-а… — Эми засмеялась. Поняла, что Чес шутит, но не поняла, кто это — Хэви. — Ты совершила неблизкий путь ради херни. Как это по-женски! — У Чеса не получалось скрыть восхищения и благодарности. Он видел, что Эми не верила в его стёб и в конце концов честно сказал: — Благодарю тебя. Спасибо, что нашла для меня время. — Не знаю, почему я не могла поступить иначе, — невинно пожала плечами Эми. Когда она выходила из магазина, кто-то заменил ей взор. На фоне реальных зданий и деревьев она видела бесшабашный, подобный хиппи, образ засранца, выросшего необычным, красивым мужчиной. А ещё этот мужчина зачем-то подарил ей диск «Smell like cherry», пошутив, что на нём золотые хиты репа две тысячи двадцать третьего года. Ага, ага, так Эми ему и поверила! На обложке — спелые, сочные вишни и почти ню изображения Чесовой рок-группы «Чёзауродынасцене». Послушаю, решила Эми, хотя у неё было много других дел. «Да нет у тебя особых дел кроме судьбы Чеса!» — громко сказало ей подсознание.