Из двух зол

«Из двух зол выбирают меньшее», — так говорил себе Лайт, шагая вслед за охранником по коридору тюрьмы «Флоренция». В неподвижном воздухе стянулось молчание. Шаги отстукивали по полу, и их не перебивали ни шорохи, ни голоса. Одиночки здесь разделялись звуконепроницаемыми стенами, чтобы заключенные не могли общаться. От этого они нередко сходили с ума, но тот, кого искал Лайт, сошел с него еще на свободе и обратно уже не вернется. Это произошло годы назад. Годы назад, когда L жил и работал в Штатах, появился человек, который попытался превзойти его. Он совершил серию загадочных убийств, помечая жертв соломенными куклами, и поджег себя, чтобы не оставить L разгадку, но оставить его самого — в дураках. Материалы об этом обнаружились в бумагах, вскрывшихся после похорон, — вернее, там было одно упоминание. До остального Лайт, стиснув зубы, копал сам. Будто разрывал землю на могиле L, которая нашла место на кладбище Кубояма. И вот — теперь он получил, что хотел, как ящик с вещами, какой не выкапывают — выдают наследникам умершего в морге. Получил не что. Кого. Бейонда Бездея, убийцу, приговоренного к пожизненному заключению. Когда тяжелая дверь к нему в камеру распахнулась, Лайт кивнул охраннику и переступил порог. Позади щелкнули замки. На секунду глаза ослепило от белизны, которой сомкнулись стены. Лампы испускали прямой свет, и он вворачивался в голову. Здесь, под их прицелом, они с Бейондом Бездеем наконец встретились. Сморгнув жжение между век, Лайт бросил взгляд на койку, где скорчилось его тело — ящик ошибок L и вместилище того самого желания, превзойдя, умереть. От одного его вида внутри сжалось. Раскачиваясь взад-вперед, Бейонд балансировал на краю — уходил спиной к стене и отталкивался ногами, которые притянул к груди. На лицо падали неряшливые волосы, но они не скрыли рубцов и шрамов. Кожа бугрилась так, будто ее пропустили через мясорубку, а после — налепили обратно. Одна из рук застыла куском костлявого манекена. Видимо, после ожогов ее не реанимировали врачи. И он всё раскачивался и раскачивался, рискуя упасть, как это делали животные в зоопарке. Не в силах сделать ни шага навстречу, Лайт застыл на месте. Сквозь нутро прокатилась колесующая судорога. Несмотря на то, во что превратился Бейонд Бездей, — смотреть на него и правда не хотелось, — он до боли напоминал L. Нелепую искаженную пародию на его лежавший в земле труп. Если бы Лайт не остановил сердце L, а сжег его на костре, от него осталось бы именно это. То, что не пошевелилось и не подняло головы, чтобы взглянуть в ответ. Сглотнув ком в горле, Лайт заставил себя шагнуть ближе к койке. Но черные глаза Бейонда не двигались — только поглощали свет. Если бы в камеру могла влететь муха, она бы села на радужку, как на блюдце. И утонула, захлебнувшись. Завороженный до брезгливости, Лайт одернул манжету и шагнул еще. — Привет, Бейонд. Я L, — поздоровался он, представившись отнятым именем, как делал, когда вещал из нового штаба группы. О стены разбился мягкий звук, нёбо уколола острая литера, которая загнала его в свой угол. В груди так и не разжалось подобие отвращения — не потому что Бейонд был некрасив, а потому что он был красив так, как был бы выкопанный труп L. Тело, одетое в бело-серую форму, наконец вздрогнуло. Щека оторвалась от колена, и Бейонд поднял голову, пройдясь глазами снизу вверх, но в них не зажглось ничего. Наверное — всё сгорело. Как изломанный, пошевелившись на постели, он вскинул руку со скрюченными пальцами и закусил на одном длинный ноготь. От этого жеста — тоскливо — засосало между ребер. Лайт охватил его взглядом, остановился, сел на край напротив. Под весом промялся белоснежный край простыней. Убив L, он будто запер себя в такую же искусственно чистую одиночку. Влажный от слюны ноготь соскользнул вниз, чтобы дать место словам. — О, ты даже не близок к этому… — заговорил и ответил Бейонд, лязгая голосом, которым не пользовался слишком давно, — а потом взглянул выше его головы: — Лайт Ягами. И он засмеялся. Его лицо, посмертная и пожизненная маска, измялось, как простыни. Треснуло, разошлось по швам, обнажив ту же пустоту, что в глазах. От смеха, лающего из глубины ребер, Лайта передернуло. Тут же — от того, что Бейонд знал, знал его настоящее имя, знал богов смерти и что это такое — смотреть их пустыми глазами. Это невозможно. Это ненормально. Но он всё хохотал, дергаясь в конвульсиях, когда нерабочая рука сама похлопывала по покрывалу, а по ушам бил звук хрипящего приемника. Говорили, что на радио смех записан еще в прошлом веке — а значит все те люди давно умерли. Таков был смех Бейонда. Будто он тоже мертв. Лайт сказал бы ему об этом, но его сковал такой страх, который Богу нового мира попросту не подобает. Разве что — «Лайту Ягами». Вдоль позвоночника осел вяжущий холод, едва его вытянуло в прямую. Ладонь напряглась, хоть и не стиснула ткань в хватке. — Я L, потому что я убил его, — задрал подбородок Лайт, удержав себя от лишних вопросов. Он пришел сюда не за ними. Похвастать, исповедоваться, пожаловаться, оплакать — всё разом и впервые со дня похорон, когда стоял на пронзительном пронизывающем ветру у могилы. Услышав об этом, Бейонд приоткрыл рот, застанный врасплох, подался вперед, тряхнул волосами. Он мог дать ему хотя бы что-то одно. Но из горла выплеснулся хрип, и худые плечи сотрясло в новом приступе веселья, как будто на его месте он не сделал бы то же самое. Как будто Лайт вместо некролога пересказал ему анекдот. Отчаянное самодовольство, которое саднило на челюстях, сглотнулось горечью. Бейонд еще раз хлестнул нерабочей рукой по койке — и вдруг подернулся к нему, лицом к лицу, чтобы вскрыть какую-то тайну: — Тогда тебе стоило назваться Рюдзаки, — прохрипел он, когда выпустошил из себя весь смех. Лица коснулось дыхание. — Меня тоже звали этим именем когда-то. Так сложилось, что его наследуют те, кто способен на очень, очень жестокие вещи. Ты знаешь, настоящий L не должен был пытаться заставить меня стать его копией. В итоге это вышло боком нам всем… Лайт не отдернулся в сторону, стоило прядям черных волос мазнуть по переносице. Но его перетряхнуло до самого нутра, как на электрическом стуле. Бейонд вскрыл нарыв вместе с тайной и, не отстранясь, принялся расчесывать рубец на шее. Ногти с хрустом заскребли по коже. Того и гляди, треснула бы она — или одна из ногтевых пластин. Лайт едва сдержался, чтобы не поморщиться. Это и правда жестоко — забрать имя у того, кто сгорел до мяса, чтобы превзойти тебя, и кого ты засадил за решетку. Должно быть, L считал это забавным. Как B — раздирать свои шрамы. — Когда мы с L столкнулись впервые, он передал по телевидению, что уничтожит меня. Когда мы враждовали, он сказал, что я его единственный друг, а потом наблюдал, как я сижу за решеткой, — стараясь не задерживаться глазами на белесой корке, которую терзали пальцы, Лайт зачем-то рассказал правду. Может, здесь они с Бейондом занимались этим вместе — раздирали старые шрамы. — Почти как ты. Он знал, что умрет, но перед смертью сидел со мной и вытирал мне ноги полотенцем — хотя я собирался вытереть их о него. А что ты знаешь о L, кем он был для тебя? Ни звука ни вылетело за белые стены, зато в них раздался выворачивающий хруст. Как будто мухоловке надломили скелет. Скребнув ногтями по рубцу, Бейонд сдернул с него корку, и она открыла розовое мясо. На форму капнула кровь. Ноготь на безымянном пальце сбило под острым углом так, что на нем покачнулся обломок. Не выдержав больше, Лайт отшатнулся дальше по койке. Легкие сжались от спазмов, которыми разошлась тошнота. Больной. Невменяемый. Бейонд сошел с ума от изоляции, пока сидел в одиночке, вот и всё. Всё было просто. Это Лайт пришел искать здесь то, что засыпали могильной землей, то, что нельзя скопировать и перепечатать, как листовки в поддержку Киры. L дал себе умереть, чтобы снизу следить за этими попытками. Под его призрачным взором от горечи заныли десны. Поднявшись, Лайт прошел по камере: неужели его ощущал он один? Он, а не сумасшедший маньяк и психопат, который на потеху расковырял себе шею до крови. Откусив обломок от оставшегося ногтя, Бейонд поднял его перед лицом, рассмотрел, как занятный экспонат. Потом повернул голову к Лайту и усмехнулся, когда поймал гримасу брезгливости: — Чем был для меня L?.. Да тем же, чем и для тебя, — он ответил как ни в чем не бывало, небрежно поведя плечами. Подушечки пальцев подхватили кровь и размазали о язык. — Всем. Если бы Лайт не встал, то отшатнулся бы во второй раз. Никто не говорил ему этого. Никогда. Никто и не видел. Но из черных глаз Бейонда вспыхнул алый блеск, который в секунду угас. Они видели саму смерть, а L был мертв. Врать не имело смысла. Лайт шагнул назад и вперед, надавил пальцами по середине ладони, сложил руки на груди. В ней теснилась такая огромная обида, что, лопни, она разорвала бы ребра. А серийный убийца Бейонд Бездей сидел перед ним и, невозмутимый, слизывал кровь с обломка ногтя, которым едва не вскрыл себе артерию. Какой бред. Вынув из кармана пиджака шелковый платок, Лайт сунул его Бейонду в руку. Чтобы заткнул рану и перестал облизываться, как слабоумный. Но тот только затрясся от смеха, на этот раз беззвучного, прикусив край ткани окровавленными зубами. После платок лег обратно в ладонь. Так, что Лайт смог рассмотреть отпечаток от прикуса, и, не убирая взгляда, замер посреди камеры. Разочарование доводило до бешенства, которое осколком — ногтя — впилось в мозг. В висках зашумела кровь. Лайт сделал глубокий вдох, который ему не помог. Неужели, когда пришел сюда, он на самом деле собирался печатать чертову копию? Неужели большего у него никогда не будет? Неужели вместо всего он правда должен выбрать это?..

***

Из двух зол выбирают меньшее — выбирают, дают за него взятки, подкупают тюремное начальство, чтобы инсценировать смерть, и вытаскивают из заключения на свободу. Какое заключение из этого следует — то, где после подобного настоящей свободы не будет. Первым делом, устроив Бейонда в обычной маленькой квартире — квартире с кодовыми замками и без окон, — Лайт потребовал у него срезать ногти под корень. Сам заклеил пластырем расчесанные рубцы, переодел его в джинсы и свитер — залепил дыру в пустом сосуде. А после ногти Бейонда, подстриженные и подпиленные, вжались в кожу на его бедрах. Стиснув ногами колени, он вполз на них и сунул в рот язык так, будто никогда и ни с кем этого не делал. Если поцеловать его линию челюсти, на губах осел бы привкус дорогого грима. Бейонд снова играл в L — но на лице L была пудра, только когда ему наложили посмертный макияж. Глядя на эту игру сквозь пальцы, — которыми трогал, — Лайт оторвался от рта и скользнул губами вдоль шеи. Там проступил очередной шрам. — Если попробуешь навредить мне или сбежать, тебе конец, — вдоль-поперек изгладив его языком, предупредил он. Под шрамом жадно сокращалась жизнь. — Я не L, я не буду разгадывать твои загадки — я просто тебя убью. Когда Бейонд сказал, что получил глаза бога смерти без платы, а Лайт — что дату над его головой не увидеть, потому что он сам станет Богом, они друг другу не поверили. И всё же — если Бейонд совершит глупость, то украсит собой тетрадный лист. Но пока он только судорожно отодрал с ран пластыри и притянул туда его ладонь. Кожу опалило мокрым жаром. Не обработал, даже не промыл ни разу с тех пор, как повозился в мясе ногтями. Отчего-то это возбуждало не меньше, чем дурацкий грим и шрамы под губами. — Я не буду тебе вредить, ты единственный человек, который не напоминает мне о смерти… — издал клокочущий звук Бейонд, когда пальцы расстегнули его ремень и молнию. На стон походило мало — больше на клекот птицы. Толкнув его на постель, Лайт укусил тазовую косточку и надавил свободной рукой на шею, где влажнели раны. Но он всё равно не заткнулся. В уши ввинтился задавленный хрип: — Правда думаешь, что ты умнее L? Правда думаешь, что он не знал, как я к тебе отнесусь? Что он просто так оставил бумаги и упомянул в них обо мне?.. L знал слишком много — и не потому ли он лежал в могиле, а Бейонд — перед ним на кровати. Лайт вобрал в рот его член так, что головка уперлась в мягкое нёбо, слизал смазку и поднял глаза вверх. С непривычки к ресницам подкатили слезы. Под ладонью вздрогнул кадык и запульсировали скользкие рубцы. Когда Бейонд дернулся к его ладони, перебивая себе вздох, у него на глазах тоже выступила влага. Тени размякли и смазались под веками. Если L, ублюдок, и правда смотрел на них из-под земли, наверняка всё это его веселило. То, что он устроил. То, как над ними посмеялся. Будто в унисон горло Бейонда содрогнулось от смеха. Но Лайт не остановился — пустил глубже, обвел языком. В углах губ собралась слюна. Хотелось, чтобы он перестал говорить и замолчал, как молчал все годы своего заключения. Сквозь бледную кожу просвечивали вены, и она ничем не пахла. L пах кофе, леденцами и теплым асфальтом после дождя, когда так же лежал под ним, пытаясь дознаться. — Думаешь, L хотел поразвлечься, когда привел тебя ко мне?.. — с удовольствием повторил его мысль Бейонд, запустив пальцы в волосы, чтобы они натянулись. Корни обожгло болью. — Тогда ты ничего о нем не знаешь… Само собой, он хотел, но не только этого… Слова перемежались со стонами, и, путая их — путаясь пальцами в волосах, — Бейонд толкнулся вдоль языка. Член достал до горла, которое сжалось вокруг. По нему на миг прокатился рефлекс отчаяния. Ничего не вернуть, ничего не переиграть, разве что самого себя. Хлюпнула слюна. От резкого рывка стянувшееся желание уперлось в ширинку. «Зато он точно не хотел тебя…» — сморгнул слезы Лайт, едва не давясь, и потер обнаженное мясо на шее. …но хотел меня, а теперь тебя хочу я. По наследству здесь перешло вовсе не имя. В виски ударился пульс. Бейонда раскатало по прокрустову ложу кровати, стоило сомкнуть губы крепче. Его пальцы с остриженными ногтями скомкали простынь. Красивый, Бейонд уродливый и красивый, и он не копия — потому что он чертовски плохая копия, как непропечатавшийся листок, — он куда меньше, чем L. Но и куда больше, чем это. Вдохнув через нос, Лайт выпустил изо рта его член и провел языком по шероховатому бедру. И — размазал большим пальцем тени, которые Бейонд положил себе под веки. Им там не место, как L в этой постели, хотя это он их в нее привел. На пальцах остались черные отпечатки. Лайт слизал каждый, чтобы наконец найти вкус и запах. Но нашел лишь непрошенные слова: — Не только… — будто очнувшись, дернул головой Бейонд и притянул его за волосы обратно. Голос потяжелел, потяжелела рука. Ему не хватало совсем немного. Движения навстречу потеряли ритм, сбиваясь и не давая отдыха. Хорошо. Пусть так. Лайт пустил его обратно в тесноту рта, чтобы обволокло целиком, объяло до вакуума — он не желал слушать, не желал, не желал — но слушал: — Лайт. Всё было продумано задолго до. L знал, что тебе станет одиноко и ты пожалеешь, что убил его. О-он хотел тебя утешить… Слово обвалилось в крик. Бейонд вывернулся в его руках, сжавших кровоточащие раны, и, агонизируя, вбился до глотки. Вскрикнул еще громче. Голос надорвался в верхней точке, разлившись темным в голове и заставив выжать его до конца, — лишь бы не сдержался. Внутрь горла выплеснулось горячее. Заднюю стенку свело спазмом, от которого перекрылся вздох. Лайт едва успел сглотнуть — это и его слова. Возбуждение никуда не делось, но стоявшая в глазах влага вдруг хлынула по щекам. Капнув, слезы упали на белую кожу между бедер. Утешить, L хотел его утешить. Да неужели. Легкие схлопнулись вместе с горлом. Лайт уткнулся лбом Бейонду в бедро и рассмеялся так же пусто, как тот смеялся во «Флоренции». Грудную клетку сотрясло, будто из нее рванулось что-то запертое. Они были похожи — не с L, между собой. Пока Лайт смеялся, Бейонд наконец замолчал — перебрал пальцами волосы, смахнул с бедра слезы, как он с его лица — тени. Стало легче. Впервые за последние пару лет стало легче. Грудную клетку отпустило напряжение. Приподнявшись, Лайт стер с углов рта слюну и прикрыл веки, когда Бейонд коснулся их нерабочей рукой. Костяшки, которые так и не разогнулись, источали прохладцу. Всё равно что приложить к ссадине лед. После оргазма везде, кроме этой руки, Бейонд полыхал — снова, во второй раз в своей жизни. Разве что на этот он не обливал себя бензином. Лайт вытянулся, обхватив его за пояс, и потерся о голое бедро. Неиспробованное спокойствие сошло ему в голову, где и улеглось. На самом деле наплевать, чего хотел L. — Может, тебя тоже? — наплевать — и всё же Лайт спросил. — Загладить вину перед тобой? Его руками, скользнувшими по изуродованному телу. От него оказалось сложно оторваться. Дернув за волосы, Лайт пригладил — испробовал — языком борозды на его шее, и во рту осела сукровица. Под бесшумный выдох он залепил сорванным пластырем рану. Посмотрел в упор: может, пора перестать раздирать старые шрамы?.. Им обоим. — Может, — повел плечом Бейонд, не соглашаясь, но и не переча. В его туманном — туманящем — взгляде мелькнула алая искра. Из потеков грима на лице образовалось месиво. Опершись на локоть, Лайт растер пальцем дорожку вдоль скулы вниз. Странно было снимать маску с кого-то, кому нет дела до снятой твоей. Кто не пытался ее ни отобрать, ни заставить натянуть обратно. Странно, но и приятно. Под закинутой поперек рукой раздулись ребра. Лайт надавил на них пальцами, забираясь в излучины между, такие, будто во «Флоренции» его кормили раз в день. Бейонд с любопытством наклонил подбородок. Сердце ударило в ладонь сильнее. Чем его не кормили — так это примитивными мелочами и прихотями, которых Лайт тоже не любил себе позволять. Но вот они лежали, не в склепе — посреди квартиры, набитой камерами. И молчали, наконец перестав вспоминать. Когда Бейонд, передохнув, приподнял поясницу и потерся в ответ, Лайт толкнул пальцы между застывших его. Прижал руку над головой, где разметались волосы. Захотелось рассмеяться снова. Не от отчаяния, а потому что всё стало таким легким, будто из комнаты выкачали кислород, заменив его гелием. Лайт усмехнулся и прикусил ключицу, иссеченную рубцами вдоль и поперек. На язык вспрыгнул ритм пульса. Живое, живое как никогда, на каждый жест отзывалось в теле, которое однажды восстало из пепла. Вдохнув отсутствие его запаха, Лайт сжал зубы до боли. Из двух зол выбирают меньшее — но здесь у него не было этого выбора.