Только свет

Ольга сидела на диване в квартире Бориса – в его футболке и своих черных шортах, поджав под себя ноги и задумчиво рассматривая листовки. – Хорошо у нас получилось – сказала она наконец, когда рядом присел Немцов. – Ага. Слушай, ты же будешь участвовать в марше? – он взглянул на девушку поверх очков. – Обижаешь. Как я могу пропустить "Весну"? – тепло улыбнулась Ольга, положив подбородок на руки. – Только аккуратно, ты же знаешь, как они действуют. Не лезь на рожон, ладно? Если что.. попытайся меня найти. Ну и слишком рьяных как-то попробуй мирно остановить, у тебя хорошо получается.. – Не первый раз в разведку, Борь – а затем она прижалась к нему, обнимая за спину–Спасибо, правда, что переживаешь. Но, мне кажется, именно тебе стоит беспокоиться. – Ой, да что мне сделается? – Немцов только отмахнулся. В самом деле, он уже прошел столько митингов, Ольга же только-только начала принимать активное участие в акциях. Она обычно шла где-то во втором эшлоне, чаще даже – в гуще толпы, используя свою особенность пролезать куда надо, хоть в самое пекло. Ей даже удавалось несколько раз предотвратить стычку не в меру рьяного активиста ОМОНовца, чуть ли не силой оттащив первого от второго с хриплым шепотом: "этот урод в шлеме того не стоит". Возможно, именно её "миротворческая" деятельность и берегла её до сих пор от задержаний – но она всё равно ходила в изолятор к Борису, таскала ему и сокамерникам сигареты да немного "цивилизованной" еды, потом обменивалась парой фраз и неловким рукопожатием под цепким взглядом мента. – Не убьют же меня эти киборги – продолжал тем временем Немцов. – Надеюсь – откликнулась Ольга – Если что, закрывай голову и не подставляй спину. В конце концов, лучше сломанная рука, чем шея.. – Не поспоришь – вновь целуя висок девушки, пробормотал Борис – Сколько твоих гавриков придет? – Человек десять-двадцать, я в Москве не многих знаю. Да и готы аполитичны, им интереснее сам дух протеста.. "Весна" кажется им чем-то вроде развлечения. Только бы не сцепились с панками, а то я их всех прибью к чертовой матери, честное слово.. Однако мыслями Ольга была далеко и говорила рассеянно. Ей вспомнился случай где-то двухгодичной давности, от которого до сих пор сбивалось дыхание. Очередная акция протеста, даже не слишком крупная. Но какой-то не в меру активный ОМОНовец, а может, и просто разошедшийся активист, Ольга не поняла, заехал Немцову по затылку. Толпа моментально скрыла виновника, вокруг были люди... А Борис зашатался, начал оседать – Литвинова устремилась к нему, распихивая участников акции и прорываясь вперед. Подхватила политика, заставив опереться на себя. – Боря?! Борь, не отключайся, смотри на меня! – она паниковала: Немцов шатался, мотал головой – Боря, блин.. – несколько щелчков перед его лицом; Ольга опустилась вместе с оппозиционером на бетонную тумбу, растолкав стоящих на ней. С трибуны кричал Алексей, искал Немцова встревоженный Яшин... Литвинова достала из сумки бутылку с водой, ещё холодную; приложила к голове Немцова, продолжая что-то говорить, пытаясь не поддаваться отчаянию... Похоже, это невероятным образом сработало: Борис медленно пришел в себя; его больше не шатало. Он судорожно принял из рук Ольги бутылку, сделал несколько глотков и, плеснув на руку, растер лицо и шею. – Су-уки.. – он встал, щурясь. Его уже обступали люди, предлагали помощь, беспокоились; Илья, наконец-то отыскавший политика, бежал к ним. Борис крепко обнял Литвинову, у которой словно камень с души упал – Спасибо. И тут же громко, безо всяких мегафонов: – Граждане, благодарю за проявленное внимание, прошу немного расступиться! – он шел к трибуне, где его ждал микрофон и толпа протестантов. Спустя минуту или две Борис совершенно оправился, словно ничего не произошло, но Ольга иногда с содроганием вспоминала те страшные мгновения, когда безвольное тело политика опиралось лишь на ее плечо, а она ощущала себя такой беспомощной. Хорошо, что это всё – в прошлом, а сейчас они вдвоём на диване, за окнами расцветает вечер, и можно ни о чём не переживать... – В конце концов, даже моя мама была на митинге.. – пробормотала Литвинова. – Твоя мама? – Немцов удивлено обнял Ольгу за плечи. – Ну да, ты даже её видел, кажется. Помнишь, пару месяцев назад на акции ко мне женщина подошла, и мы болтали. И ты еще.. – Та, которой я руку подавал, что-ли? Она ещё так смутилась.. блин, а это как вообще? И почему ты нас не познакомила?– шутливо возмутился Борис. Он неожиданно подумал, что тогда даже хотел отыскать эту женщину, быть может, пообщаться. Правда, мысль быстро выскочила из головы. – А ты как себе представляешь знакомство на митинге? Нет, Борь, ты не отмазывайся поцелуями, ты говори – она засмеялась, тая в сильных руках Немцова– А потом как-то странно было возвращаться к тем событиям.. – Маме не понравилось? – Мама была в шоке. Она не верила, чо там повсюду будет ОМОН, что у неё на глазах человека начнут бить ногами.. Я показывала ей все эти ролики с акций, но маман была уверена, что ее точно не загребут и вообще, сама толпа опаснее ментов. И когда.. короче, она охренела. Больше на митинги не хочет, но зато мы с ней как-то еще больше сблизились, что-ли.. – Ясно. Слушай, а вы похожи.. только не снаружи, а как внутри. Мы, кстати, с моей мамой тоже вместе начинали. Ну, ты знаешь эту историю... – Нижний. Атомная котельная. Знаю... Некоторое время прошло в беззвучной тишине, но вскоре Борис вновь заключил Литвинову в свои объятия и принялся целовать куда-то повыше уха. – Оль, как ты меня терпишь? – пробормотал он негромко, глядя мимо Ольги. Та неопределенно улыбнулась. – С трудом, блин. С чего ты взял, что тебя надо именно терпеть? – Ну, как же..вот я хотел было флиртовать с твоей матерью, представляешь? – И что с того? Мало ли, с кем ты флиртуешь.. –Ольга запрокинута голову, подставляя шею под мягкие прикосновения губ – Или ты хочешь познакомиться? Я могу устроить.. наверное. – С твоей мамой? Господи, да не надо! Хотя... – Да шучу я – Литвинова легко отмахнулась, устраиваясь на груди у Бориса– Нет, слишком много придется объяснять. Да и отец вряд-ли будет рад. Но если хочешь..– она издала тихий смешок. – Балда.. – пробормотал Немцов, гладя растрёпанные волосы – Хотя нет, ты совершенно невероятная. Никогда таких не встречал. – Конечно– Ольга чуть пожала плечами – Таких больше не делают. Борис что-то неразборчиво прошептал в ответ. Они ещё посидели молча, наслаждаясь обществом друг друга. – Слушай, ну я спать, наверное. Завтра придётся вставать чёрт знает во сколько.. – Немцов потянулся, стягивая футболку. Ольга хищно улыбнулась, легко заваливаясь сверху. – Ничего не хочешь перед сном? – Только тебя – пробормотал Борис, впиваясь в губы перед своим лицом и прижимая девушку к себе за жилистую шею и спину с выпирающим хребтом. *** Вечер, обычный вечер ближе к полуночи. Ольга сидела на своей родной кровати, отвлеченно смотря в ноутбук, но чаще – в собственную кружку, где плавали остатки лапши быстрого приготовления и торчала алюминиевая ложка. Серф новостей за ужином – уже привычка. Заодно можно подтюнить звук гитары или... Сообщение. От кого-то из ПАРНАСа: такое редко, но все же случается, Литвинову иногда привлекали к работе штаба. Интересно, что на этот раз? Ольга открыла окошко с уведомлениями. "Бориса убили только что на Москворецком, это просто пиздец" Наверное, что-то подобное испытывают люди, когда узнают про объявление войны; словно что-то оборвалось, сломалось внутри: в горле сухой ком с острыми краями царапает нежную ткань глотки. А внизу живота – тянущая, ледяная боль. И никаких мыслей, только глухо стучит сердце, в унисон ему – кровь где-то в ушах. Ещё несколько минут, скорее по инерции, Литвинова что-то остервенело печатает: новость расползается по Интернету, а на часах 23:46, кто-то спорит, не соглашается, но Ольга ощущает всем нутром – это страшная правда. Нет времени на сборы, сознание рвётся что-то делать, а потому – на босые ноги берцы, поверх домашней футболки – наброшенная второпях кожаная куртка; пусть карманы оттягивает что-то тяжелое, проверять нет никаких сил. Ключ далеко не сразу попадает в замочную скважину, но вот уже слышен, словно со стороны, короткий гулкий перестук ног по ступенькам подъезда, который звучит в остановившемся сердце вместо его ударов. Резкий порыв ветра сразу после открытия тяжёлой подъездной двери... Теперь – на вокзал. Как в тумане прошло всё: Ольгу не заботило, есть ли у неё деньги, найдётся ли билет – она просто шла, иногда пошатываясь, в вязком мороке собственных мыслей. В нужное время ледяные пальцы нашли и купюру, и корочку паспорта, судорожно протянули женщине за кассой, которая хотела было возмутиться от вида помятой купюры, но осеклась, натолкнувшись на пустой взгляд Литвиновой и её мертвенно бледное лицо. Продавщица потупилась, на какой-то миг стало слышно бормотание телевизора; возможно, там транслировались те самые новости... Ольга не слышала. Под прицелом глаз прошла в вагон, цепляя ногами мелкий мусор, привалилась к стене плацкарта. Она не могла прийти в себя и успокоиться – какой-то болезненный зуд под ребрами всё время мешал, то погружая в туман, то заставляя мысли нестись горячечным бредом. Он отравлял даже тело: ноги не держали, а руки мелко тряслись. Литвинова то и дело тупо смотрела в одну точку и реальность расплывалась, хотя она и была в очках, а слезы... Их время ещё не пришло. Попыталась было отвлечься – но звуки голосов полуночных попутчиков казались резкой, разрозненной какофонией, только подстегивающей раздражение, а смысл слов доходил с опозданием, и вся эта беспечность, нетрезвый смех и веселье только добавляли отчаяния. Да и не имели значения эти разговоры, которые велись так, точно ничего не произошло. Литвинова то садилась на свое место, то начинала ходить по вагону, иногда натыкаясь на других пассажиров и равнодушно извиняясь, слабо пыталась разорвать беспросветный мрак в сознании. Иногда она оглядывала лица, фигуры и затылки вроде бы осмысленным взглядом. Господи, где она? И тут же поток мыслей и ноющая, тупая боль. Вид за окном – неудачный повод отвлечься, там только полосы темноты, изредка разбавляемые светом. Присев и уняв дрожь в коленях, Литвинова наконец поняла, что всё это время судорожно сжимала в руке телефон. Отыскав во внутреннем кармане куртки комок наушников, девушка предприняла новую попытку сократить ожидание, которое порядком ей опротивела: она рвалась в путь каждой клеточкой тела, а мысль, что ей придется провести в пути ещё не один час в этой старой и медленной коробке на колесах, под прицелами внимательных и жадных до сплетен глаз, накатывала ярость. Переключив с десяток песен, Ольга в изнеможении выдернула из уха "капельки" – музыка выводила из себя ещё сильнее. Справившись с раздражением, Литвинова включила радио, прикрыв глаза. Хоть бы выпало что-то интересное... "Только кофе и сигареты, Только кофе и сигареты... Любовь..." Она отсоединила наушники от телефона, с трудом сохраняя неподвижное лицо. "Невыносимо!" А ведь ей ещё ехать и ехать... – Извините, у вас не найдется сигареты? – это точно ее голос, почему он такой сиплый, точно после концерта? Ольга обращалась к пожилому мужчине с проседью в волнистых русых волосах. Типичный "пожилой хиппи", какие обладают способностью оставлять о себе приятное впечатление. Тот задумчиво кивнул, отложив книгу, полез в карман. Тихо извинившись, Литвинова попросила две штуки – попутчик не возражал. А вот остальные пассажиры неприятно косились на девушку, которая одну сигарету уже разместила в углу рта, а вторую приготовилась заткнуть за ремень брюк: обычно она помещала туда кисти или карандаши. Пальцы нащупали только пустоту и ткань, и Литвинова неожиданно словно увидела себя со стороны: в застиранных штанах с растянутыми карманами, кожаной куртке, из-под которой выглядывала простенькая майка и растрепанными волосами. Впрочем, человек, едущий за полночь в столицу... Вряд-ли может выглядеть иначе. – Тут, правда, нельзя курить – протянул всё тот же пожилой мужчина – в пальто и клетчатой рубашке, как и она – без багажа. Литвинова выругалась сквозь зубы. Сигарета жгла губы неизвестностью, обещала что-то.. что-то иное. Теперь же придется ждать черт знает сколько. От мыслей об ожидании вернулось глухое раздражение, желание бить себя и царапать – только бы ушло ощущение зыбкого тумана в голове – Ладно, я потерплю, спасибо за предупреждение... – она кивнула, еще раз благодаря. Убрала вторую сигарету в нагрудный карман куртки, куда-то к паспорту, новеньким правам и удостоверению сотрудника морга. – Хреново тебе? – Очень – честно сказала она, пытаясь расслабиться на старом сиденьи. Хиппи понимающе улыбнулся – губами, но глаза его оставались меланхолично-печальны. Достал из кармана маленькую, походную фляжку. – Будешь? – Нет, спасибо – судя по ощущениям, её бы вырвало от любой пищи или напитка, в животе словно бомба готовилась вот-вот взорваться. Собеседник кивнул, сам сделал глоток. – Страшные времена грядут... – вдруг сказал он и посмотрел так, точно всё знал и видел в Ольгиной душе насквозь. – Страшные. Эта фраза ещё долго била набатом в голове девушки, а люди ехали – и словно ничего не изменилось в воздухе меньше часа назад, словно... Хотя для них, наверное, ничего и не изменилось. Только они с дедком, который вновь уткнулся в книгу, казалось, чувствовали этот ужас, разлитый в воздухе. Но находится в поезде стало действительно невыносимо – болезненно дернувшись, Ольга быстро вышла, когда поезд остановился на какой-то промежуточной, почти сельской станции. Тяжесть ожидания и скопленная внутри агрессия наконец вырвались на волю, когда девушка чуть не кубарем спустилась на пустой вокзал с дежурным светом фонаря. Первым ощущением был холод – ноги мгновенно окоченели под легкими штанами, пальцы на руках грелись в необъятных карманах. Холод немного протрезвил, но нагнал отчаяния – уже не пропитанного ступором. "И что теперь?" Вышла на трассу, вскинув руку. Да, она, безнадежно опаздывала, стрелка на воображаемых часах (тех спортивных, для виндсерфинга, черт бы побрал всё) уже приближалась к часу ночи, но все внутри рвалось – туда, в Москву... Свет фар ослепил. Машина остановилась, девушка скользнула взглядом по авто, но водитель, похоже, не решил брать пассажирку, умчался прочь. Литвинова тихо выругалась. Кажется, она простояла на промозглом ветру целую вечность, когда наконец села в теплый салон. – До Москвы.. – только и бросила она. – Сколько? – мужчина за рулем оглянулся на девушку со смесью интереса и подозрительности. Ольга глянула на него, и ухмылка водителя погасла. Она тем временем порылась в карманах и неожиданно извлекла на свет несколько тысячных купюр. – Пойдет, хотя маловато, конечно.. Вам до Мытищ пойдет? – но тем не менее через секунду взревел довольно мотор, и они наконец-то помчались прочь. Повезло: ехали довольно быстро, вид за окнами смазывался в однообразную полоску темноты. Литвинова подавила рвущееся наружу раздражение – хватит и того, что добротная иномарка выжимала не меньше ста тридцати в час. "Не разбились бы мы..." однако эта мысль была слишком слабой. Ну, разбились бы, и что? Мысли о смерти вновь погружали в отчаяние, Литвинова решила сосредоточиться на чем-то другом. Например, откуда у нее так много денег, что хватило и на билет, и на автостоп. Они просто взялись из ниоткуда, так и надо... Но Ольга вдруг неожиданно резко вспомнила – что-то опять стряслось в бухгалтерии, и часть получки отдали по старинке, в руки. Девушке даже с необычной яркостью вспомнился шелест купюр и то, как она распихивала их по всем карманам, а уже дома вытаскивала, но не всё, и вот теперь... Теперь она, чтобы не поддаваться панике, старательно шарила по остальным карманам. У неё ещё оставалось несколько помятых сотен и полтинник с горстью мелочи. Влажные салфетки, огрызок карандаша, тощий блокнот – это всё понятно. Паутина наушников, почти пустая упаковка жвачки, добротная зажигалка. Потайной карман приятно оттягивал нож: Ольга ощупала его через ткань. Телефон. Она вдруг поняла, что до сих пор сжимает его в своей руке, как и то, что фильтр сигареты уже прочно обосновался в углу её губ. Вздохнув, она приоткрыла окно, впуская в салон порыв ледяного ветра, и закурила, прислонившись лбом к дверце машины. Дым обжигал, но Литвинова сдерживала кашель – и он принёс некоторое спокойствие в её сознание, которое буквально рвалось на куски. Водитель смотрел на свою попутчицу через зеркало, хмурился, но молчал. Но сигарета закончилась и тлеющий окурок полетел прочь, а в автомобиле снова воцарился монотонный шум мотора, не прерываемый свистом из приоткрытого окна. В задумчивости Литвинова вертела в руках маленькую стопку документов, которые таскала с собой: паспорт, пропускной, права. Между ними затесался железнодорожный билет и небольшая фотография с заломленным краем – пальцы рефлекторно попытались его разгладить. Отступивший мрак навалился на острые плечи с новой силой: Ольга рвано вздохнула, не пытаясь отвести взгляда от фотографии. А там ничего особенного... Просто она, просто Зося и ещё её друзья. Просто Илья Яшин со своими соратниками. Просто Борис, который игриво обнимает её за талию и улыбается в объектив камеры Родкевич. Это была просто другая реальность, которая осталась на таких вот маленьких фотографиях, которые делались на случайных встречах: ну кто мог знать, что компании Литвиновой и Немцова любят одно и тоже кафе, придут они в одно время, и у Зоси окажется под рукой камера? Ольга опустила голову и издала какой-то странный звук, полный боли. Но звучал он так жалко, что девушка моментально пришла в себя и, сжав зубы, перевела дыхание. – Все норм? – опасливо поинтересовались с переднего сиденья. Глянув в окно, Литвиновп увидела огни города – и кивнула. – Угу. Ты только не останавливайся, прошу... Оставшийся путь она провела, почти не шевелясь, наедине со своими мыслями. В Мытищах, ослеплённая светом и количеством людей, Ольга едва не упала в обморок. Моментально замерзшие ноги держали с трудом. Из последних сил Литвинова шла, иногда теряясь в потоке сознания и мечтая, чтобы этот ад наконец закончился. Дешёвый кофе из ларька, очередной попутчик. Мост. Тот самый. И словно вдруг в её голову наконец ворвался звук, цвет, вкус – и она ощущала всё до боли четко, с кристальной прозрачностью. Толпа на мосту была огромной, она точно стало единым организмом. Тело, наверное, уже давно увезли: время близилось к четырем утра; но заградительные ленты и менты. Ольга судорожно оглядывалась по сторонам. Люди... среди них Литвинова вдруг выхватила взглядом Илью Яшина, совершенно потерянного и пустого, которого окружали со всех сторон, и осыпали вопросами; а он пытался сказать, но словно мешало что-то каждый раз. Ольга прошла дальше – не по своей воле, её вела и толкала в спину все та же толпа. Кажется или нет, что она видит пятна крови там, впереди за лентой? Ольга не была со смертью на короткой ноге, но иногда, так сказать, выпивала с ней в одном баре после тяжелого дня. А теперь.. точно выжгли что-то внутри, и вроде бы кричать надо, выть, но сил нет даже на то, чтобы разжать слепленные губы. Она помнила, как стояла, оперевшись локтями на мост и ощущая невыносимую тяжесть в груди. Вокруг не умолкал шум, но чем больше она видела вокруг себя людей, тем ниже опускала она голову, тем сильнее подгибались колени – и неожиданно она села, кинув последний взгляд на кроваво-красные стены Кремля... Первое чувство – боль. Она открыла глаза, обхватив голову: в виски била дрожь, отдавая в дрожащие, ледяные руки. Ольга с трудом огляделась вокруг. И тут же возникло странное желание просто закрыть глаза и остаться полусидеть в этом странном, пустом парке, медленно остывая от холода, который выжег каждую клеточку тела. Когда Литвинова с хрипом поднялась на ноги, ныть начала каждая истерзанная мышца. С удивлением она обнаружила в руке почти пустую бутылку с темной жидкостью на дне. Глотнула, желая прогнать оцепенение – там оказался какая-то алкогольная дрянь, уже выдохшаяся и потому тошнотворно-неприятная. Однако маленькие, острые коготки, царапающие горло, отступили. Дрожащими пальцами Ольга сняла перекосившиеся очки, полезла в карман за телефоном. "06:53" – безучастно показывали часы на экране, который пестрел непрочитанными сообщениями. Их Литвинова лишь бегло проглядывала, но на Таниных пришлось задержаться: подруга беспокоилась, судя по всему, была почти в панике. Час назад... "Господи, почему я ничего не помню?" Видимо, её мозг поглотил слишком тяжелые воспоминания, и сейчас отдавал неохотно, по затуманенным обрывкам. "Оля, это ужасно, конечно... Ты где?" Потом, судя по журналу звонков, Ольга позвонила Тане и говорила что-то такое, что следующее послание гласило: "Жесть, все точно в порядке??" "Оля?" "Блин, прекрати молчать, мне страшно за тебя" "Оля, ПОЖАЛУЙСТА, возьми трубку" Литвинова медленно, словно в трансе, начала писать ответ. "Извини, если вела себя как дерьмо. Ничего не помню, я в Москве. Не знаю, как дальше. Пока не пиши, не могу говорить" Тут же пришлось, пересиливая себя, отправлять весточку и начальству. Она решила не мелочиться и взяла неделю личных. Да, Михалыч будет в ярости, но Ольге было сейчас всё равно на старого заведующего моргом. Он должен понять. *** Неделя прошла в беспробудном, тяжелом отчаянии – Литвинова, вернувшись из Москвы днем, заперлась дома, отлучаясь только в ближайший магазин. Она почти ничего не ела, зато много пила, а сигаретный запах плотно въелся в её взлохмаченные волосы. На похоронах Ольга присутствовала точно со стороны – молча стояла в одиночестве, среди таких же, как она, черных теней, то угрюмых и молчаливых, то трагично громких. Литвинова не смогла заставить себя подойти ни к одной из жён (или вдов, как теперь правильно?), стоящих по злой иронии особняком, ни к разрозненным любовницам. Отстранённо вгляделась в лицо Дурицкой – красивая, но как большинство моделей, чем-то похожа на куклу, а не на живого человека. Семья Навальных, но без Алексея. Ходорковский... Приехал на день. Его изящные черты лица застыли, словно гипсовая маска. Он смотрел куда-то внутрь себя, не замечая никого, но рассеянно кивнул Ольге – разумеется, Борис часто рассказывал знакомым о своих отношениях, и оппозиционеры могли знать Литвинову "заочно". Глядя на Михаила, девушка вдруг подумала, что они проживают боль очень похоже, только у экс-главы ЮКОСа руки почти не дрожат... Но Ольга спустя неделю всё же нашла в себе силы появиться на работе: исхудавшая, с потухшим взглядом, все лишь недоуменно молчали ей вслед да строили версии в курилке. Литвиновой было безразлично, кто и что говорит о ней – какая теперь разница? Она приходила, молча делала свою работу и уходила навстречу черному, беспросветному одиночеству и глухой боли, терзающей её в квартире. От непоправимых ошибок Ольгу удержала именно работа: в часы, проведенные над трупами, она забывалась. Сначала, конечно, Ольга делала все механически, мысли её витали далеко от лежащего на секционном столе органокомплекса, но постепенно она погружалась в работу с головой. Но этого всё равно оказалось слишком мало, чтобы как-то забыть, заменить... Борис не был ни целью всей жизни Ольги, ни главным её достижением. Он просто.. просто был, наполняя собой самые радостные мгновения, подставлял плечо в тяжелой ситуации, и каким-то чудом оставался рядом, даже когда их разделяли километры и города. А теперь его нет, просто нет, и как с этим жить, Литвинова не представляла. Холодно. Весь две тысячи пятнадцатый год, кроме тех счастливых двух месяцев, Ольге было невыносимо холодно. Она засыпала одна, пытаясь обнять себя рукой за плечи – но только острее ощущала своё одиночество, которое так и не смог никто заменить. Разве что алкоголь и сигареты, но они только затуманивали и без того убитый разум, давали совсем короткую передышку в океане боли. Литвинова пыталась бросить пить, только слишком ей вдруг стало всё равно – на себя и на свою жизнь. Стены давили, граффити с Борисом... Ольга старалась не смотреть на него лишний раз. И без того Борис Немцов словно на каждой вещи в её квартире оставил свой след, в каждой секунде её жизни, что прошлого, что настоящего, незримой тенью присутствовал он. Газеты пестрели его фотографиями, в интернете затрепалось его имя-фамилия, а телевизор... Впрочем, Ольга не смотрела его уже лет десять. Ещё случались встречи с Зосей. Все в одном кафе, но как же разительно они переменись. Родкевич словно подкосили, она сидела с отсутствующим видом, а застывшее молодое лицо её ничего не выражало. Только глаза... В них словно читался вопрос: "как?" И действительно, как такое могло случиться, и как теперь жить дальше? – Что делать с фильмом? – глухо поинтересовалась в пустоту Зося, гладя свои короткие, ядовито-синие волосы. – Доделывать. Выпускать в прокат. Слушай, Зося – Ольга вдруг словно ожила, подалась вперед – Сбрось мне режиссерскую верстию, а? У тебя материала на мексиканский сериал, в итоге покажете максимум полтора часа, а мне.. надо, понимаешь? – Зачем? Я не против, просто зачем? – Вспоминать – просто ответила Литвинова– Смотреть на молодую девчонку с косой до жопы и на Бориса. Вспоминать и рыдать ночью в подушку. – Ясно. Будет тебе весь материал.. придешь на премьеру? – Куда деваться. Но дальше диалог не клеился: они смотрели в лица друг друга, бледные, с тенью под глазами. Родкевич заметила первые следы морщин под глазами своей знакомой – хотя быть может, ей только показалось. Сколько там Литвиновой, двадцать пять, двадцать шесть? Впрочем, это человек без возраста. Которому очень хотелось выть от пропасти в сердце. Только однажды, теплым осенним днем в её серой жизни, похожей на огромную черную дыру, наступил момент, который вырвал Ольгу из вязкого, медленного затухания. Ценой боли и слез, но она привыкла не смотреть на ценники.. Семейное торжество, где собрались только самые близкие, человек семь-восемь. Литвинова откровенно скучала: она сама могла выпивать, но пьяных компаний не терпела. Тем более, родственники же. – Ну так вот, хорошо, что этого еврея поганого убили! Их вообще всех давить надо! – вдруг неожиданно сказал отец, запрокинув очередную рюмку. – Олег! – повысив голос вступил в разговор дед, крепкий старик. Тоже далеко не трезвый. – Что Олег? Ну, что Олег?! Сколько эти твари крови выпили, да будь моя воля, я бы этого Немцова.. У Литвиновой болезненно сжалось где-то внизу живота. Ненависть к Борису просто лишала её всяких сил, не вызывая ни ярости, ни горячки спора. Но сейчас что-то изменилось. – Что, "этого Немцова"? Ну, убил бы, да? А кого бы ты убил? Чтобы Бориса не стало.. – Ольга перевела дух. Сердце глухо билось в волнении, но отступать было уже поздно. Все молчали, устремив на неё глаза – Надо будет сжечь весь Ярославль, Нижегородскую область и Москву. Да всю, чёрт возьми, Россию. Россию, в которой есть и моя маленькая, скромная квартира, которой так шло его присутствие... – Ты.. ты чего несешь? – Да ничего я не несу – Литвинова не торопясь, осушила свой бокал и встретилась глазами с пьяным взглядом отца – Да, надо всё уничтожить, а Борис, мне кажется, не исчезнет.. – Так ты с ним.. с ним?! – Ну да – с наигранной беспечностью Ольга поднялась со своего места и медленно прошла к выходу, задержавшись в дверях. С удивлением она посмотрела на свою мать, и вдруг увидела в её лице... Нет, не отвращение, а скорее удивление, даже восторг.. и неужели ревность? Совсем немного, где-то в глубине души, но это заставило Ольгу вдруг рассмеяться совершенно не к месту, обрывая чью-то гневную тираду. Она ещё раз взглянула на маму и печально пожала плечами – Борис, конечно, подходил бы ей больше по возрасту, но против судьбы не попрешь. – Вы извините, если испортила праздник – совершенно искренне произнесла Литвинова, глядя на широкую полосу теплого солнечного света, лежащую вдоль стены. Свет... Ольга поняла, что теряется внутри сознания, как происходило иногда – и перед её внутренним взором уже стоит воспоминание, а не родительская квартира с нетрезвыми, в чем-то несчастными и оттого озлобленными людьми. Просто утро, ещё из студенческой жизни. Редкий случай – она проснулась задолго до резкого звонка будильника, а потому чувствовала себя легко. Чуть болели мышцы после вчерашней тренировки, но это только добавляло какой-то непостижимой магии в ранний час, когда сама жизнь замерла под первыми лучами солнца. Солнце... Его свет широкими мазками ложился на окружающее пространство, пробиваясь сквозь шторы, а одна полоса пролегла через кровать и падала на лицо спящего рядом Бориса, который мирно досыпал положенные ему минуты. Литвинова чуть улыбнулась, глядя на расслабленное выражение лица политика, на кудри цвета темной стали, подсвеченные солнцем. Потянувшись, она встала, стараясь не тревожить спящего, который между тем наморщил брови и рассеянно пытался заслониться от солнца. Ольга, не пряча улыбки, присела в изголовье кровати, закрыв лицо Немцова и ощущая, как на спину ложится полоса тепла и, безусловно, света. Борис, по прежнему не открывая глаз, лежал возле её сложенных по-турецки ног. Литвинова же просто сидела, глядя на спящего и квартиру, озаренную рассветными лучами. Только за несколько минут до звонка будильника она мягко погладила волосы Бориса, пропуская их сквозь пальцы. Он открыл глаза. – Доброе утро – глядя на Ольгу снизу вверх, Борис вытянул руки и обхватил девушку под плечи. Та осторожно перелезла к нему, окунаясь в объятия. – Доброе... Немцов начал медленно покрывать шею Литвиновой легкими поцелуями, повалив её на бок. – Сколько у нас есть времени? – пробормотал он, утыкаясь в плоскую грудину девушки. – Минут пять – Ольга чуть усмехнулась, легонько отпихивая Бориса – Не хватит, Борь.. давай вечером, ладно? Немцов что-то шутливо ответил, не спеша отнимать руки от девушки. Наконец, Литвинова ловко вывернулась из крепких рук, легонько поцеловав Немцова в уголок мягких губ, обласканных, кажется, самим солнцем. *** В последнее время Литвинову всё чаще одолевала бессонница, заставляя ворочаться в постели до глубокой ночи. Её дни и так почти год проходили в тумане, а теперь стало совсем невыносимо. Снотворные помогали слабо, после них Ольга целый день валилась с ног, но все равно не могла заснуть. Поэтому она удивилась, что в один из тоскливых, серых вечеров заснула прямо перед ноутбуком. Более того, она продолжала ощущать себя, а не потерялась в бессмысленной беготне из одного сюжета в другой. Какой-то туман вокруг, но это неважно – неожиданно сердце замерло от странного щемящего предчувствия. Борис. Впервые за столько месяцев она видит его во сне. И не может сказать ни слова, только смотрит и улыбается, когда Немцов дотрагивается до кончиков ее волос, ещё хранящих где-то в глубине и золото солнца, и сухой воздух, дрожащий под его лучами. Чему-то тихо смеётся – улыбка Ольги становится чуть шире, когда она, ещё не веря до конца, касается его рук пальцами. Неожиданно Борис становится серьёзнее. – Мне уйти? – тихо говорит он, глядя на девушку поверх очков. Немцов словно знает, что случилось, словно это действительно он – а не плод её фантазии. – А мне? – прозвучало как-то жалобно. – Балда.. – ласково, с этой невероятной теплотой в голосе он произносит это, не сводя своих больших глаз с Литвиновой; та не отводит взгляд, только смотрит на него – взахлеб, стараясь ничего не упустить – Прости. – Это ты прости.. – Ольга судорожно вдохнула – Я оказалась слабее, чем думала. – Ты гораздо сильнее, чем кажется– Немцов мягко кивнул. Литвинова рванулась к нему в порыве прижаться, словно чувствуя, что им ещё не скоро предстоит увидеться снова. И проснулась, так и не успев дотронуться до его ладони. Больше Борис ей не снился, как бы Ольга этого не желала. Зато Литвинова вдруг поняла – невозможно дальше жить, как она живёт: в мареве боли, тоски и слез, которые не переставали рваться из глаз. В темной пучине алкогольной зависимости и терпкого сигаретного дыма её ничего не ждёт. Конечно, бросить получилось не сразу, и далеко не гладко; организм желал забыться, а никаких дел, кроме блуждания в собственных мыслях, у Литвиновой не осталось. Когда-то она играла на гитаре и рисовала вполне сносно, писала стихи и ходила в походы дикарём, но пока на это физически не хватало сил. Друзьям было с ней неловко, разве что Таня не отвернулась – и даже приехала, чего давно не случалось. Но всё это было как-то серо, лишено вкуса жизни, а Ольга оказалась в странной ситуации: к существованию в пьяных иллюзиях она возвращаться не хотела, а просто встать и пойти навстречу жизни как-будто-ничего-не-было не могла. Так и проходили дни, в ожидании чего-то большего, революции какой-то. Девушка с каким-то злорадством переносила редкие позывы напиться, точно наказывая этим себя, и постепенно пагубные привычки сошли на нет. Литвинова проснулась от звонка Зоси посреди ночи. Злиться не хотелось, анархистка вообще редко обращала внимание на такую мелочь, как время на часах. Литвиновой же было всё равно. – Да.. Премьера? Приду. Давай – и завалилась спать обратно. В кинотеатре – темно и многолюдно, Ольга сидит рядом с Яшиным. Политик на взводе, хотя и старается выглядеть спокойно, даже шутит, перебрасываясь фразами с Зосей и её друзьями, которые тоже пришли на премьеру, хотя ведут себя как-то слишком весело. Нервы, что поделать? Они, быть может, не знали Бориса, но его знала Родкевич... Улыбки погасли, едва начались первые кадры. Литвинова замерла, не в силах отвести взгляд от экрана. Да, её присутствие в фильме сокращено до минимума, так – минут десять в поезде, знакомство. Но чёрт возьми, как давно это всё было.. Прошлая жизнь, не иначе. Только в середине фильма Ольга бросает взгляд на Илью: он сидит прямой, точно лом проглотил, и мелькающий свет выхватывает мокрые дорожки на бледных щеках... Но Яшин смеётся; смеется и тихо плачет почти одновременно, а Ольге жутко от такой картины, она неловко берет его холодную, напряженную руку своими не менее ледяными пальцами, и они сидят так до самого конца, до титров. Потом говорит Зося. – Спасибо вам за то, что вы смеялись.. – ей некомфортно на сцене, она не знает, что ещё говорить; на сцене происходит заминка, микрофон кочует из рук в руки. А ведь правда, смеялись... И Ольга смеялась, и весь зал. Потому что никак нельзя иначе, это магия Немцова, он даже после смерти будет заставлять улыбаться. Даже зная, что случилось, зная финал – всё равно не получится сдержаться. Зося зовёт на сцену Ольгу и Илью, для которых это становится полной неожиданностью, но они встают, на деревянных ногах идут к сцене, так и не расцепив рук. Микрофон в руке Яшина чуть дрожит, когда политик начинает говорить. Его голос ломается, в нём слышны слезы, которые Илья старается сдержать, а зал неожиданно встаёт, а Ольга всё сильнее сжимает пальцы на холодной и мокрой руке Яшина, и думает, глядя в эти лица, в точеный профиль Ильи, как же так получилось.. "Я не хочу, чтобы сюда приходил к нам в Москву, в Ярославль, в Нижний Новгород груз двести, чтобы наши матери, наши жены и дети плакали.." Только плачет сейчас Илья и половина кинотеатра, а груз-200 стоит пока жутким призраком на горизонте. Наконец, микрофон достается Литвиновой, и некоторое время она просто собирается с мыслями, блуждая глазами. – Хочу начать с того, чтобы сказать спасибо вам, пришедшим на премьеру этого замечательного фильма – начала она несколько неуверенно, косясь на огромный экран у себя за спиной. Люди коротко похлопали – Зося сказала важную вещь: действительно, спасибо за то, что вы смеялись. Я знала Бориса в течении пяти лет, мы познакомились как раз на съемках, и он.. был именно таким, как в фильме, поверьте. И я.. очень хорошо, что благодаря таким работам Борис остаётся жив, понимаете? Где-то.. где-то в сердце. И.. если сейчас среди вас есть хотя бы один человек, кто открыл для себя Бориса после премьеры и теперь готов бороться.. значит.. значит это всё не зря. Спасибо.. – Ольга передала микрофон. Зал хлопал, раздавались какие-то выкрики – Вы кстати ничего не сказали по поводу того, что снялись в фильме – немного неуверенно улыбнувшись, заметил организатор. Литвинова запоздало усмехнулась, вновь начав говорить. – А, ну да, как-то не сообразила сразу. Да, девушки в начале фильма, в поезде, это я и моя хорошая подруга. Я – Ольга.. Возгласов в зале стало больше. Зося переглянулась с Литвиновой, со стоящими на сцене совершенно растерянно, но в целом довольно. – Если у вас есть какие-то вопросы, можете задавать, не стесняйтесь. Отвечу.. А потом случилось 27 февраля 2016-го года. Литвинова пошла в магазин, не понимая зачем. Должны были нагрянуть старые приятели по ПАРНАСу, чтобы ехать вместе в Москву. Для каких целей? Постоять на мосту. Уже ради этого, ради толпы людей и разных, совершенно разных лиц, стоило всё бросить и мчаться в столицу. Ну и на какой же чёрт она стоит возле стеллажа с алкоголем, зябко обнимая себя за плечи, не озаботясь ни курткой, ни плащом? Люди смотрели на девушку, как на сумасшедшую, а она растерянно провожала взглядом чужие спины. Неужели они не понимают? Неужели для них ничего в этот день не случилось? Нет, некоторые даже рады, вдруг сказал с цинизмом внутренний голос. Это для тебя и твоих друзей Борис – символ свободы и борьбы, а для них – враг, буржуй и вообще "эти евреи Союз развалили". Так что хватит ныть, хватит романтизировать стадо и иди уже, чёрт возьми... Ольга мотнула головой. Может быть. Может, это действительно – стадо. Но только на Немцовом мосту сегодня будет гора цветов и не протолкнуться, и это всё будет не бесцветная масса, а личности, Люди... Литвинова ничего не купила. Удержалась и вышла вон, в промозглую ярославскую зиму, уже почти завершенную. В Москву она прибыла ненадолго – так, прогуляться да помочь волонтёрам на мосту, постоять там, помолчать. Ребятам в эти дни как раз буквально не хватало рук, чтобы нести дежурства, а если надо, то и держать оборону. В последнее время нападений не было, но мало ли что... Неожиданно в нескольких метрах от Литвиновой и сидящих рядом Михаила и Натальи раздались крики, послышалась какая-то возня. – Да нахера мне так жить, Яна?! Оставь, правда.. я не могу больше.. – Подожди, Света! Света, ты ебнулась? Не делай этого, все будет, не надо.. – Отстань, так будет лучше. Мне больно, понимаешь? – из вечернего сумрака показались две фигуры: приземистая и плотная, и сухопарая. Обе – совсем юные девушки, орали друг на друга, но в голосе их слышались слезы отчаяния. Та, что потоньше, пыталась оттащить свою спутницу от края моста. Ольга напряглась, но их маленькую компанию словно к месту пригвоздило. –Мне, сука, каждый день плохо, я сама себя медленно убиваю.. Я без него жить не могу, ты понимаешь?! – Света.. – Отпусти – устало прошептала крупная девушка–Ты сильнее, ты.. да и за штраф меня все равно убьют, лучше уж так.. – и вдруг она неожиданно рывком вспрыгнула на парапет, но каким-то чудом удержалась: Яна вцепилась в рукав ее джинсовки. – Пусти.. Я к нему хочу и здесь уже не могу, здесь бороться невозможно, здесь.. – Света.. А он простит себе, что ты из-за него вот так? Света едва ли не взвыла, продолжая балансировать на грани. Волонтёры же по-прежнему смотрели, не в силах сделать и шага. Только Ольга вдруг медленно, словно во сне, пошла к девушкам. Яна запоздало повернула голову на звук шагов. – Да если бы все дело было только в нем.. Ладно, бывай, что-ли.. – Света.. Свет, мне кажется.. я люблю тебя.. Так давай вместе! – последнюю фразу она крикнула высоким голосом, резко подпрыгивая, и вставая ногами в кедах на злосчастный парапет. Критический миг – крупная Света от неожиданности толкнула Яну и рухнула вместе с ней на прогулочную дорожку, почти на руки Литвиновой и очутившихся рядом ребят. Бежал к ним подъехавший на своём микроавтобусе Илья, а девушки лежали, вцепившись друг в друга. – Так ведь и я тебя.. боже, а если бы ты упала? – А если бы ты? – первой оправилась Яна, которой на вид было не больше шестнадцати. В темном пальто и узкой водолазке с брюками она могла бы сойти за представителя интеллигенции. Сидящая на корточках Света – немного полноватая, в джинсовке поверх спортивной кофты, казалась чуть старше и безалаберней. – Вы нас извините.. – кажется, они только сейчас заметили волонтёров Немцова моста– Правда, как-то так получилось.. Голос Яны дрожал. Света встала, неловко обняла её. – Это ты прости дуру. Я.. даже мечтать не могла.. Девушка закрыла глаза; по её щекам катились слезы облегчения. Словно очнулась ото сна и Ольга. Она похлопала по плечу обоих девчонок, Илья предложил им пройти в салон микроавтобуса, где их ждал чай и немного коньяка. Света, постоянно извиняясь, заняла заднее сиденье и вскоре уснула. Яна нервно сидела, грея руки пластиковым стаканчиком. Литвинова мягко поддерживала ее с одного бока, Наташа с другого. Мужчины охраняли мемориал неподалеку. – Ян, если тебе тяжело, можешь не рассказвать, но.. – Да нет, всё в порядке. Уже – девушка обернулась на свою спящую подругу, взяла лежащее на коленях пальто, набросила ей на плечи. Ольга одобрительно улыбнулась– Мы.. короче, на прошлой неделе играли концерт. И Света не смогла удержаться. Речи, песни.. в зале оказалась крыса, донесла на нас. Свете, как лидеру, светит штраф, тысяч тридцать как минимум. Отец её убьет... – грустно пробормотала девушка, обнимая свои ноги– Мы с ребятами пытались собрать, но наскребли только двенадцать тысяч, а этого мало, мало! – она ударила себя по колену в бессилии. Литвинова крепче прижалась к ней, гладя по спине. – А тут ещё.. про Бориса Ефимовича очередное дерьмо позорное сняли, нас как прорвало.. я просто целый день плакала, а Света всегда тяжелее воспринимает. Не выдержали у человека нервы, да! А ведь я тоже.. чуть с ней за компанию не сиганула. Подумала, а как я без неё? И всё вдруг такое серое показалось... – Любишь её? – Ага.. – чуть смущенно улыбнулась Яна – Я это давно начала понимать, но вот на мосту... как-то резко пришло осознание. Потом ещё подумала, что Борис Ефимович не хотел бы, чтобы из-за него кто-то.. тем более, две влюбленные дурочки.. – Так Бориса ты тоже любишь? – чуть веселее поинтересовалась Литвинова. Бледные щеки Яны немного заалели. – Я уже сама не знаю.. В него невозможно не влюбиться, если честно.. – Это точно– довольно пробормотала Ольга. – Но мне только шестнадцать! А Немцову.. – она опустила голову – Да и.. сами понимаете. А со Светой мы давно дружим, и вот как-то так получилось.. я боялась даже себе признаться, но так уж вышло. – Ясно – наконец, в разговор вступила и Наташа, немолодая уже рыжеволосая женщинс – Слушай, в вас не будут дома искать? – Я сказла, что ночую у Яны, а она ушла из дома. Её искать не будут.. – тоскливо пробормотала девушка. Наталья задумалась. – Илья здесь всю ночь.. оставайтесь в минивэне до утра, наверное. Там будем разбираться дальше.. – Спасибо– возвращая пустую кружку, кивнула Яна. Перебралась на заднее сиденье к давно спящей Светлане – Вы извините ещё раз.. – Ничего страшного – почти хором отмахнулись рыцари Немцова моста. – Вы главное берегите друг друга со Светой. Кстати.. Наташ, давай выйдем на пару минут, с мужиками кое-что обсудим? Через некоторое время в проеме показалась лохматая голова Ильи. – Не спишь? – тихо и весело спросил он клюющую носом Яну – Короче, можешь свою даму обрадовать. Будут вам деньги, даже с лихвой. – Да не надо, вы и так для нас много сделали, это как-то неудобно.. Однако парень жестами остановил вялые попытки отбиться. – И слушать ничего не хочу. Расслабься, ничего страшного в помощи нет. Мне в свое время ребята тоже собирали деньги, а Михею вообще штраф команда Навального выплачивала. Так что ни ссы – доверительно добавил он и скрылся, закрыв за собой дверцу. Яна же только улыбнулась, проваливаясь в сон, который в таком неудобном месте был неожиданно приятным и легким. *** Ольга как чувствовала – нельзя идти после клуба с девушкой дворами. Тем более останавливаться, чтобы жарко целоваться и мельком ощущать крепкие ладони то на бедрах, то на впалой груди. Этакая ранняя прелюдия, что-ли... Вообще, Литвинова не была любительницей клубов, но только в истерично мигающем свете ламп, под градусом дорогих, сладких и холодных коктейлей её полностью отпускало. Она уже давно не пила, но иногда тоска буквально разъедала изнутри, заставляла выть от внутренней боли. Бориса не хватало в такие минуты особенно мучительно и остро, помогал только поход в клуб и жуткая головная боль на утро. Дина.. Ольга, сказать по правде, её плохо знала. Когда-то давно они играли в студенческой группе, потом созванивались, в последнее время вроде бы встречались. У Дины были сильные руки и прокуренный голос, но с ней было неожиданно просто – Литвиновой хватало. Вообще она всё чаще пыталась забыться в океане страсти, но выныривала из него слишком быстро. Забвение в чужих руках оказывалось коротким, да и облегчения не приносило. Ничего не оставалось в сердце после бесконечных лиц, тел и имен. Так только, воспоминания о груди, заднице, иногда – обрывки разговоров. После всех этих Маш, Кать и Лен собственное одиночество ощущалось едва ли не острее. А вот с Диной все было немного не так. Почти по-настоящему. Почти... Темные дворы с фосфорической зеленью неухоженного газона. Тупичок со стенами без окон: отличное место, чтобы вновь приложиться губами к чужим, пахнущим терпким виски. – Жека, ты, бля? – неожиданно рядом материализовались три или четыре фигуры, в лицо ударил резкий, белый свет фонарика. – Да это пидорки ебаные – отозвался другой голос, грубо отпихнув к стене Ольгу, как наиболее слабую. – А ещё это шкура Немцовская – вдруг с улюлюканьем и отвратительной улыбкой вперед подался ещё один гопник, продолжая подсвечивать фонариком и тесня Литвинову к стене с явным намерением облапать, а потом и того хуже. И тут Ольгу прорвало. Она испустила какой-то сдавленный рык, отпихнув хама. Конечно, она помнила, что ей когда-то говорил дедушка: надо заболтать нападающего, найти общие точки... Но какие к чёрту точки и беседы, если эта тварь попала по самому больному месту? – Иди в пизду, еблан – за секунду до того, как ей в плечо прилетел кулак; даже не в полную силу, гопники ещё не озверели. – Блять, Динка, беги! – только и успела крикнуть Ольга, пытаясь на ходу защититься. Не успела: щеку, глаз, а через секунду и нос пронзила горячая боль, заплясали искры перед внутренним взором, а асфальт вдруг врезался в затылок, вызывая непрошенные слезы. Следующая вспышка боли – под ребра. Плохо осознавала, что делает, Литвинова ударила рукой, которая так удачно нащупала камень. Вслепую, ощущая как кулак ударился во что-то мягкое, слушая визг, и на секунду натиск ослабел. Она встала на колени – и вновь получила пинок, от другого нападающего, под громкий мат и вой. Где-то рядом сопротивлялась Дина, которая, конечно, никуда не побежала... Пальцы сжали какой-то металлический прут. Арматура, отлично. Короткий, такой же слепой замах – новый вскрик, но и новый удар, который заставил согнуться. Ольга била не глядя, да темнота и не позволяла никого толком разглядеть. Смазанные лица, резкие движения... Боль сводила половину лица, один глаз, похоже, ничего не видел. Неожиданно ее крепко сжала рука с четырьмя пальцами: Дина когда-то лишилась мизинца, потащила прочь. Гопники бежали за ними совсем недолго, стоило только выйти на свет, как они отстали, словно испарились. Редкие прохожие обходили стороной странную пару. Девушка на коленях, с залитым кровью лицом и такая же спутница не вызывали доверия. – Ты как? – Дина подхватила Ольгу за плечи, но сама пошатнулась. – Нормально – голос гнусавил, удивившись, девушка провела ладонью по щеке. Густая теплая кровь и новая вспышка горячей, пронзительной боли–Чёрт, мне нос сломали. Дин, ты как? Она только отмахнулась, морщась. Литвинова стояла, отрешенно глядя на окровавленную руку, в этом было что-то жуткое.. Потом была травма, усталый хирург с сутулой спиной и холодными руками. Он вправил нос – не то, чтобы "как раньше" и не совсем хорошо, но вздёрнутый кончик, который так бесил её весь пубертат, оказался теперь небрежно загнут вниз. Но до этого пришлось битый час сидеть, прижимая к ноздре ватный диск, среди бомжей и алкоголиков, дергаясь от холода. Рядом сидела Дина, яростно строча что-то в телефоне. Кажется, пост об избиении. Литвиновой было всё равно, ей жгло болью разбитое лицо, ныла рука и душа. Полиция. Заявление. Подозрительные взгляды ментов. И дома – горсть таблеток, ледяная вода и, апогей всего: кровать. Потом она долго ругалась, писала кому-то, грозилась найти виновных и судиться, а потом.. Потом она просто решила вырвать себя из этой жизни. Начать, так сказать, заново. Новая татуировка: Ольга давно хотела добить рукав, и теперь плечо украшал жуткого вида череп, гармонирующий со старым кинжалом на предплечье. После парикмахерской Литвинова некоторое время ходила со смешанными чувствами, не узнавая себя в девушке с осветеленными волосами, стриженными коротко, почти под мальчика. Однако всё это было не то, одни полумеры. Литвинова упорно чего-то ждала этой поздней весной, продолжая с боем вырывать себя из боли. Дина каким-то странным начала отдаляться от Ольги. Возможно, конец их отношениям наступил после митинга, первого для Литвиновой митинга без Бориса... Ей написала какая-то девушка. Так мол и так, в Ярославле активисты хотят устроить акцию протеста, все дела... Ольга на всякий случай набрала нескольких знакомых – действительно, планировался массовый пикет. Идти или не идти? Вопрос не стоял, Литвинова хотела узнать лишь дату и время. Тогда её только чудом не задержали, она отделалась парой синяков и неоправдавшимися подозрением на перелом. Но вот Дина.. – Скажи, хочешь порвать, потому что боишься за меня и за себя? – Ольга восприняла новость о расставании ровно, только в самой глубине души выла от отчаяния. Девушка замялась на секунду, опустив глаза. Потом сказала через силу: – Понимаешь.. да, наверное.. Литвинова кивнула. – Не злишься? – Не знаю.. – Ольга была задумчива–Спасибо за честность. Они ещё помолчали. – Хей, да не вешай нос! – через силу Литвинова усмехнулась, хлопнула девушку по плечу. Та удивленно вскинула на неё глаза– Ну, так в жизни бывает. Встретишь кого-нибудь лучше меня, всё в шоколаде будет.. – Да плевать на меня! Ты сама как будешь? – Как-нибудь.. – глядя на горизонт за спиной девушки, пробормотала Ольга, прощаясь – Как-нибудь. Ты бывай, да меня не поминай лихом.. Идея пришла незаметно и резко, овладев всем сознанием. Снова пришлось жутко беспокоить Михалыча, оформлять и отпускные за этот год, и неиспользованные за прошлый, и переработки, и личный подряд, так что получилось полтора месяца. Хоть заведующий был недоволен и ворчал, но он за годы работы не потерял то человеческое внутри, что позволило вот так взять и отпустить на половину лета свою подчинённую. И как только лето вступило в свои права, Ольга вышла за порог с одним только рюкзаком и гитарой, чтобы пройти этот путь, быть может, вернуться ненадолго в прошлое, но обязательно отыскать будущее в путанице старых дорог. Она провела в пути не один день, то идя пешком, то садясь на поезд. Иногда приходила в города, зарабатывая игрой на гитаре, но к концу пути всё равно потратила почти всё, что имела. Ночевала часто прямо у дороги, совершенно как бродяга, но умудрялась следить за собой даже в этом странном путешествии. Неделю она прожила у какого-то богом забытого озера, почти все время проводя или на каменистом пляже, или в воде, поедая скромную провизию, купленную в соседней деревне. Это раньше её манили исключительно мегаполисы, сейчас она хотела сбежать от людей, от новостей, от себя... Ноги оказались сбиты в кровь, ибо частенько Ольга ходила босиком, наплевав на обувь. Её тело загорело дочерна, и хоть кости стали выпирать совершенно чудовищно, Литвинова не напоминала анорексика. Так, скорее какого-то древнего и чуть ли не бесполого человека.. И как сначала её позвал к себе дикий, бескрайний горизонт, так после – шум города, оживленные магистрали и огни, далекие, неизвестные. Литвинова же, точно переродившись во время полночных песен возле костра на песчаной косе безымянной реки, не могла противиться зову внутри себя, и пришла на вокзал, как когда-то, вновь собирая взгляды своим видом – оборванными штанами и просоленной футболкой под добротной джинсовой курткой. Но главным образом тем, что стопы и голени были обернуты крепко запыленными бинтами, и больше ничего на себе не имели. У Литвиновой ещё оставалось несколько свободных от работы дней – и она завалилась спать, ни о чём не думая. Влиться в порядочно забытый ритм жизни оказалось не слишком просто, но и не трудно. Ольга изнывала от бездействия, успев от него отвыкнуть за время путешествия, и теперь не знала, чем себя занять. Решение нашлось неожиданное: спортивный зал. На тренировках девушка выкладывалась во всю силу, доводя себя чуть ли не до потери пульса. Однако мышечная боль после тренировок и та странная легкость, которая неизменно наступала во время упражнений, когда Литвинова ощущала каждую клеточку своего тела, двигаясь рывками, оказались сродни наркотику. Они позволяли чувствовать себя живой и забивали мысли о Немцове, которые никуда не исчезали. Хотя нет, не так. Ольга по прежнему думала о Борисе, обливаясь потом и выдыхая сквозь сцепленные зубы, но как-то абстрактно, без боли – точно он был жив. Она частенько ходила с ним на тренировки и перед её глазами теперь иногда проносились те моменты, когда слаженное тело Бориса, обтянутое мокрой одеждой, слаженно работало, очерчивая красивый рельеф мускул. Болели ли у него руки на следующий день после зала? Ныла ли спина? А испытывал ли он тот странный подъем, приступ радости, когда выходил из зала, и ветер улицы касался разгоряченной кожи? Ольге казалось, что да. Литвинова поймала себя на мысли, что последние полгода почти не заходила в соцсети, только смотрела разные видео да читала чьи-то посты в "живом журнале". И потому испытала неловкость, когда увидела ворох непрочитанных сообщений: как рекламу, так и весточки от друзей. Рассеянно пролистала ряды фотографий и обрывков текста, пока её глаза неожиданно не выхватили знакомый профиль в бесконечной веренице. – Боже, да за что.. – сжав руками переносицу, Литвинова почти не глядя открыла профиль. "Борис Немцов. Страница умершего человека" Интересно, что больней: если бы администраторы ВКонтакте удалили профиль Бориса, или оставили так, как сейчас? Ведь многие и живут-то только в соцсетях, что-то постоянно читая, публикуя, обсуждая... Здесь словно граница пролегла. Вот жил человек, тоже что-то выкладывал, несколько постов даже от 27 февраля. А теперь пустота. Страница умершего человека. Столько-то записей, столько-то друзей, среди них и сама Ольга. Потому что удалить – его профиль, его переписку, его номер телефона, равнозначно предательству. Пересилив себя, Литвинова вновь села прочитывать сообщения. Какое-то время она провела, общаясь с Зосей, которая взахлеб рассказывала о своем недавнем интервью. Фильм имел успех, Родкевич звали к себе ещё несколько студий, как украинских, так и российских. Ольга была искренне рада за приятельницу, но уже привычная игла боли, с которой уже не слезть, слабо кольнула в сердце. Совсем не такой финал картины они предполагали, совсем не такой... Ольга продолжила отвечать веренице друзей, извиняться и что-то дежурно спрашивать. Но неожиданно увидела старое сообщения трехмесячной давности. Та самая девушка, звавшая её на митинг, написала вновь. И она едва ли не единственная выражала беспокойство: "Ольга, вы давно не бываете онлайн... Все в порядке? Если у вас что-то случилось, возможно, я могу помочь?" Задумавшись, девушка листала фотографии в профиле. Некто Ирина, на пару лет старше Ольги. Активистка, юрист, все дела... Подумав, Литвинова начала печатать ответ. Так они стали общаться более серьезно, а спустя какое-то время Ольге пришла в голову мысль – самим организовать акцию протеста. Ирина моментально загорелась идеей, привлекла с десяток каких-то организаций, знакомых и даже кого-то из более официальной политической тусовки. В итоге, митинг даже согласовали в мэрии какими-то невероятными усилиями. Литвинова никогда не думала, что на одной Ярославской площади у них получится собрать так много людей. Ира была где-то внизу, так что именно ей предстояло сейчас взойти на шаткую сцену, взять в руки мегафон и... – Здравствуйте! – собственный голос резанул по ушам, а ветер хлестал в лицо, отбрасывая отросшие волосы. Сердце гулко билось в груди – Я рада приветствовать вас на этой акции протеста против беспредела власти, против усиления авторитарной политики и контроля за обществом. Наша власть в последнее время хочет навязать нам некий образ: как нам думать, как выглядеть и как жить. С телевизора постоянно говорят "надо ненавидеть того-то и того-то, потому что он плохой, и обожать тех и этих, потому что они хорошие". Власть пытается играть на чувствах, она апеллирует к ненависти и заставляет отключить разум. Но если мы с вами здесь, значит, ещё не всё потеряно! Ольга перевела дух, и продолжила. Ирина стояла рядом с ней, и это не могло не радовать. – Мы с вами разные, но все мы люди! Все можем договориться и действовать вместе. Каждый день, хотя бы понемногу, но делать что-то, пытаться менять систему. Мой близкий человек, Борис Немцов всю жизнь боролся за свободу и был жестоко и подло расстрелян почти у самого Кремля, а до того были смерти Анны Политковской, Александра Литвиненко, была посадка Ходорковского и Болотное дело. Так давайте не оставим эти жертвы напрасными! Толпа неистовствовала, трепетали на ветру растяжки. Люди кричали что-то, и неожиданно на паре плакатов Ольга заметила и лицо Бориса.. Остановив Ирину мягким жестом, вновь сжав побелевшими пальцами мегафон, она обратилась к толпе. – Я вижу людей, которые пришли сюда, неся Немцова как знамя, как символ... Он действительно был человеком выдающегося масштаба, жил идеей, никогда не откладывал что-то на потом.. – под развевающимися полами плаща вдруг стало хорошо видно рисунок на футболке: чёрно-белый портрет Бориса– И вот теперь пришло время отстоять его честь, его память и его дело! Победный рев заглушил первые слова, которые говорила Ирина, одобрительно похлопав по плечу Ольгу. Были и ещё митинги. Было первое задержание, первые 15 суток и острое, пьянящее ощущение свободы после них. Были разные речи, был ОМОНовец, который не хотел никого арестовывать, и те, кто с радостью раздавал активистам удары дубинкой и даже ногами. Были менты наглые, злорадствующие, и сочувствующие. Было противостояние, когда спрыгнув со сцены, Ольга бежала встать в сцепку, чтобы не пустить силовиков к парням, сжимающим два знамени: с Немцовым, и с радужным флагом. И, стоя между пожилой дамой, яростно ругающейся матом, и совсем зеленым юнцом, Литвинова вдруг ощутила себя и этих людей в полной мере единым организмом – если они с таким упорством готовы отстаивать каждого из протестующих, у них все впереди и все получится.. Тех ребят они отстояли: одинаковые люди в черном легко нашли себе другую мишень. А всё-таки, отпуская чужие руки, напряженные и мелко дрожащие, Ольга испытала что-то, близкое к гордости. На сцене бесновалась Ира, ища глазами Литвинову. Та махнула ей и начала пробираться сквозь толпу, чтобы вновь говорить под одобрительный гул голосов. Её звездное время, как никак... А вот в квартире давила тишина и тяжесть. На митингах, у друзей, да просто на улице она была почти в порядке, сердце не сжималось ледяной рукой. Но вот стоило переступить порог... Здесь ничего не изменилось за годы. Как она приехала сюда учиться, так всё и стояло. Только вот каждая вещь словно пропиталась Борисом, его парфюмом и атмосферой. Везде были следы его взгляда, его рук и веселого, заливистого смеха. В каждом уголке – воспоминания. Ольга свыклась с ними, память о Немцове уже давно стала частью её самой, но видеть каждый день его портрет на стене... Здесь все в воспоминаниях. Сколько их накопилось за те пять лет? И что осталось ей? Осталось время, текущее сквозь пальцы пыльным песком. Осталась эта пыль на руках. Остались архивные записи, картина на стене - отцы русской демократии – которую ни стереть, ни замазать рука не поднялась. Он просто был, и все. А Ольга всегда так трепетно хранила в сознании все их встречи, разговоры. Борис не был главным достижением жизни, Ольга просто крепко и нежно привязалась к нему, Немцов казался ей кем-то, кто будет всегда. Каждое воспоминание, что могло бы принести улыбку, отдавалось солью на щеках. Теперь же она привыкла молча купаться в их бесплотных, но таких желанных образах, которые постепенно бледнели или напротив, обрастали несуществующими деталями. Лицо Бориса, его улыбка и речь, какие-то отдельные словечки, тепло губ и свет этих больших, темных глаз – вот что оставалось Ольге, что обволакивало ее в родной квартире, и казалось сладким, но всё же ядом. Литвинова тихо усмехнулась, даже коротко рассмеялась, запрокинув голову. Потом уронила её на руки и медленно провела по лицу. – Вот ведь.. – то ли очередной смешок, то ли растерянный всхлип. Ей, которая выбирала тьму и только с Немцовым перестала бояться лучей Солнца. Именно ей – остался свет. Судьба, в которую она не верит, чёрт возьми... Ольга прошла к окну, неторопливо достав из шкафа сигареты и спички: всегда хранила их на всякий случай, да даже для курящих друзей. – Да, вот так.. – пробормотала она себе, а может, тусклому окну, ярким звездам ночи за ним, или даже лампам в доме напротив, выпуская из легких дым. Странное дело, сигарета не принесла ожидаемого расслабления, только резанула по внутренним чувствам. Открыв окно пошире, Литвинова высунулась в прохладу и темноту почти по плечи. – Значит, так надо. Значит, буду нести.. твой свет.. И прошептала, выпуская из пальцев окурок с горящей точкой, который устремился к земле падающей звездой: – Отпустить.. Надеюсь, никто не разлил бензин под окнами. Интересно, можно ли сейчас загадать желание? Задумавшись, Ольга оглядела квартиру. Решение нашлось само собой... Возможно, она бы ещё долго не решилась, но вмешался случай. Очередное задержание, всего лишь на семь суток, ласковый поцелуй Иры – они вместе не только митинги проводят. И неожиданно в самом начале рабочего дня её позвал в свой кабинет Михалыч. С тяжелым сердцем Литвинова прошла по полутемному коридору в обиталище заведующего. – Доброе утро, Андрей Михайлович – она скользнула в кабинет. Тот только кивнул, указал на место за столом напротив себя. Начальник был напряжен, это сквозило даже в его позе, во взгляде, в сжатых кулаках. Ольга приготовилась к чему-то.. – Понимаешь, почему я тебя вызвал? И как-то разом он вдруг из напряженного стал просто каким-то потерянным. Литвинова облизнула пересохшие губы. – Уволить хочешь? Андрей Михайлович тяжело вздохнул, сжимая ладони. Литвинова старалась выглядеть невозмутимо: она сама не понимала, что чувствует. – Давят? – Да не то слово, Ольга, не то слово! Грозятся и меня снять, и половину персонала. Такое дело.. – Я понимаю – пробормотала она, отчаянно пытаясь что-то ещё сказать. Но что говорить? Не было таких слов, чтобы выразить все чувства, которые сама женщина не могла истолковать. Заведующий мялся, боролся с собой – и сдался наконец, устало поникнув головой. – Ольга, ты пойми, это не в моей компетенции. Ты хороший сотрудник, но там ого-го какие люди пришли.. – Всё нормально. Где подписать? – Злишься на меня? – их глаза наконец встретились. Литвинова вздохнула, поборов желание рухнуть сейчас на стол и просто остаться неподвижно так лежать. Наконец, чуть приблизясь к начальнику, она доверительно произнесла: – Не знаю, Михалыч. Может быть.. но ты здесь не причём, это ясно. Лучше я одна уйду, чем мы все, верно? Тебе ещё новое поколение судебных медиков воспитывать, а я.. как-нибудь перебьюсь. – Хороший ты человек, Ольга. Сам я бы никогда.. да что я рассказываю, ты и сама знаешь. Но мне говорят: так-то и так-то, у Литвиновой О. О. за последние семь месяцев сорок пять дней в изоляторе, надо принимать меры.. Я спорил, доказывал – один хрен. Ты извини.. – Херня – Ольга отмахнулась – Все будет о'кей. Они попрощались скованно, но тепло. Заявление осталось на массивном столе заведующего, и он старался не смотреть на него, а Ольга.. в конце концов, она все равно решила переезжать в Москву следом за Ирой, теперь же её вообще ничего не держит. Только квартира, а впрочем, Литвинова уже знала, кто не прочь будет её занять. Не то двоюродная, не то троюродная племянница – творческий человек, который мечтал поступить в ЯГПУ имени Ушинского и никуда больше. Однако в семье не было денег на жилье, даже на общагу – и семнадцатилетняя Катя грозилась даже сбежать из дома. Видимо, хотела стать кем-то вроде Ломоносова. Ольга готова была уступить квартиру за символическую арендную плату: всё-таки, ей надо было на что-то жить в столице. – Только одна просьба.. граффити не закрашивай, ладно? Так делай, что хочешь. Ну, и иногда будешь пускать свою тетушку погостить? – весело бросила Литвинова, когда поток восторгов немного стих. Катя яростно закивала, продолжая на радостях обнимать Ольгу. Та усмехнулась, похлопала её по спине. Племянница была, что называется, из новой оппозиции – она знала Немцова, но скорее как человека из прошлого, тот же Алексей Навальный казался ей фигурой более значимой. Что же, так даже лучше, картины на стенах не будут приносить ей боли... Паковать вещи оказалось делом неожиданно быстрым: если просто сваливать одежду и книги в один чемодан, а более дорогие сердцу предметы старательно упаковывать в рюкзак. Фотографии, струны, медиаторы, карандаши и старая пачка акварельных красок. Рисунки, фотографии.. Бытовых приспособлений, по крайней мере, рабочих, нашлось не так уж и много. За пару дней квартира с расписанными белыми стенами окончательно опустела, и только эти картины, глядящие как-то очень грустно, не давали сердцу покоя. Ольга взглянула на них, отрываясь от экрана ноутбука – она хотела почистить и его, удалить старые файлы. Разгонув спину, Литвинова подошла к стене, устало прислонившись к ней лбом. – Да ребят, вот так. Бросаю вас.. Жаль, что рисовала не на бумаге, было бы проще: снял, и всё. А так.. ну, не могу я. Вы ж не обидетесь? – усмехнулась девушка, понимая всю абсурдность разговора. Погладила нарисованную широкими мазками щёку Немцова, прикусив губу. –Похоже, пришло время для новой работы. Ты, Боря, слева Анна Политковская, а справа Литвиненко.. ты как на это смотришь? – она помолчала – Да, мне почему-то кажется, ты не против.. Ольга вернулась к ноутбуку, рассеянно листая файлы и открывая их по очереди. Неожиданно один привлек ее внимание: какое-то видео больше часа длинной. – Посмотрим, что тут у нас. Качество было вполне себе сносным. Камера показала маленькую, довольно уютную студию с тремя креслами, за одним из которых сидел немолодой мужчина. В меру приятный, в меру обходительный, напоминающий чем-то Владимира Сорокина. Это был ведущий какого-то канала, запоздало вспомнила Ольга. А следущие кресла в скором времени должны будут занять они с Зосей... Так странно, что Литвинова уже и забыла об этом интервью, куда приглашали почти всех участников фильма о Борисе. Собрали они, правда, только её, Родкевич и Илью, остальные оказались слишком заняты, а Таня просто сказала "нет". Разумеется, больше внимания уделяли режиссерке, которая в задумчивости сидела, положив руки на широкие подлокотники. Литвинова же, наоборот, уперла острые локти в чуть расставленные колени и вначале выражала напряжение всем своим существанием. Ольга глядела на себя тех лет – только недавно вернувшуюся в город из своего странного путешествия, с осветеленными концами волос, которые уже доходили ей до ушей, и темными корнями. И на этом фоне несколько седых прядей смотрелось особенно дико. Это сейчас у неё аккуратная стрижка, а седина в неполные тридцать... Ну, добавляет пикантности образу. – Здравствуйте, девушки... Разговор потек неспеша, Литвинова большую часть времени молчала – её положенные двадцать минут эфира ещё не настали. Наконец, ведущий обратился к ней. – Ольга, а как вы вообще узнали о Борисе Немцове, что испытали во время первой встречи? Изменил ли он ваше миропонимание, или вы также привнесли в его личность что-то новое? – М-м, как много вопросов– Литвинова чуть улыбнулась– Вообще с личностью Бориса меня познакомила подруга. – Татьяна? – Нет, Наташа. Таня.. довольно аполитична, она, к слову, сюда не пришла. Работает учителем, та встреча.. на меня она произвела куда большее впечатление. С Наташей мы переписывались на каком-то форуме стихов, потом она мне говорит: вот мол, была на митинге Немцова, такой политик замечательный, надежда страны. Стало интересно, я полезла в Интернет, а потом.. я просто любую информацию о человеке собирала, все интервью просмотрела, статьи. И как-то так он сразу зацепил внимание, в нем какая-то искра была, что-ли. Встреча.. это шок. И радости там море просто, хотя со стороны.. – Да, может показаться, что вы рады, конечно, но спокойны. – Ага, хотя на самом деле у меня внутри просто волна эмоций была. И эйфория, и просто неверие, что так бывает, что можно в поезде встретить такого человека... Он, кстати, не старался меня к как-то менять, мы и так мыслили в одном направлении. Борис.. он сделал меня сильнее, смелее. А я.. наверное, показала ему, что все люди разные. Мне кажется, Немцов стал более терпимым, что-ли.. к ярким людям, не к системе. – Вы, должно быть, имеете ввиду отношение к ЛГБТ? – И это тоже. Я никогда не скрывала свою бисексуальность, и Борис её довольно легко принял. Но переосмыслил свое отношение к нашему сообществу. То есть, он увидел, что геи и лесбиянки – не какие-то особые люди, а вполне обычные, многие даже в оппозиции, его поддерживают. Как-то так.. – Хорошо. Скажите, а каким Борис был для вас? Что вы запомнили в нем больше всего? Литвинова чуть откашлялась, прежде чем начать говорить. – Вы знаете.. Борис для меня был таким, как в фильме. У Зоси получилось как-то передать эту атмосферу какой-то близости, и у меня с ним было примерно так же. Я могу сейчас назвать очень много моментов, бытовых и каких-то мелких, но очень личных, которые прям запомнились. Но мне кажется, это будет просто продолжение фильма, только уже словами– Литвинова чуть усмехнулась, переглянклась с Родкевич. – Например? – Ну-у.. например, Борис мог слушать какую-то до жути старую музыку, тех же ВИА "Надежда", и в конце концов я разучила их на гитаре, и мы пели.. – коротко рассмеялась Ольга– Это выглядело очень комично, честно. Ну, и всякие такие совместные моменты, встречи, посиделки.. Но это уже личное. – Понятно. А всё-таки, вы встречались с Борисом Ефимовичем? У вас были отношения? – Следующий вопрос будет про жён, да? – несколько небрежно бросила девушка– Вообще это странная тема. В том плане, что мы сами толком не понимали, мне кажется. С одной стороны, мы друг друга любили, да. Но.. это как-то по-другому, с моей стороны особенно. Не так, как друг друга любят обычно мужчина и женщина. Или мужчина и мужчина, не суть. Может, разница в возрасте сказалась, что-то ещё.. моя бисексуальность, например. Я воспринимала его.. и как старшего друга, и как наставника, и как партнера, и такое смешение.. мы даже не жили друг у друга подолгу. Просто проводили вместе время, не вешая ярлыков. – А его жена, бывшие жены, знали про вас? – Черт его знает, мы почти не общались. Борис мог говорить, мог молчать. Мне кажется, знали. Другое дело, что они и остальных девушек знали, ту же Аню Дурицкую. – Хорошо, что вы про неё сказали. Как вы отнеслись к ней, к её действиям.. в тот вечер? – Никак – Ольга пожала плечами– Я была настолько в шоке от произошедшего.. Вряд-ли Анна могла что-то сделать. Никто, мне кажется, ничего бы не исправил, ни она, ни я, ни даже бригада скорой помощи... – Думаете? – Если я не ошибаюсь, – нехотя произнесла Литвинова на экране ноутбука– Две пули попали в сердце и голову. Это всё. Ведущий некоторое время просто кивал, опустив голову. Диалог получался тяжелым, хотя и интересным. – Вы работаете судмедэкспертом, верно? Стало ли другим ваше отношение к работе, вы не думали уйти? – Вообще нет. Знаете, на работе я тела воспринимаю очень отстранено. Это мне даже помогло. На похоронах.. я просто поняла, что это уже не совсем Борис. Это тело, набитое внутренностями как попало, пардон, с мозгом в брюшной полости и швом на затылке. Извините за подробности, но это.. короче, я как-то справилась. – Ясно. Понимаю, вам тяжело говорить.. но вы справились, это уже замечательно. Что помогло прийти в себя? Я слышал, вы были в каком-то путешествии.. – Это сложно назвать путешествием – улыбнулась Ольга – Скорее, я почти месяц вела бродяжнический образ жизни, да и всё. Интересно было. Действительно помогло справиться, как-то отпустить. Хотя до конца.. мне кажется, до конца не отпустит. В любом случае, сейчас мне намного легче, хотя и тяжело сразу войти в рабочий ритм, я совсем недавно вернулась.. – Тяжело было? – Средне. Ноги вот в кровь сбила, до сих пор мозоли. Так что, если кто из зрителей хочет отправиться в пешее странствие, лучше сразу запастись бинтами – Зося тихо усмехнулась этой фразе. – Ну что же, понятно. Кстати, в начале фильма вы говорите, что отправлялись в путешествие, а потом есть намёк, что так вы пытались справиться с какими-то трудностями. В этих двух, м-м, ситуациях есть что-то общее? – Есть, конечно.. но тогда я хотела убежать от себя, а сейчас – найти. И.. в тот раз мне помог справиться Борис. Он меня поддержал, и вообще.. как-то очень по-отечески почти относился. Я пошла к психологу, перестала себя резать.. в общем, я ему очень многим обязана. В этот раз– она вздохнула– Я выбиралась уже в основном сама. Хотя, безусловно, Борис со мной в каком-то смысле был. Ольга вдруг поняла, что она вспоминала, когда отвечала на этот вопрос. Ванная комната в гостинице, самое начало их пути. Литвинова мыла руки, закатав по локоть рукава рубашки, когда к ней заглянул Борис. Возможно, все закончилось бы простым обменом шутками, но его взгляд случайно упал на длинные руки Ольги. И белые шрамы, покрывающие их, Немцов не мог не заметить. Он приблизился к девушке. – Режешь себя? – тихо спросил он. – Раньше.. было дело – отрицать бессмысленно, доказательства в прямом смысле на руках. А как неприятно об этом говорить.. раньше в семье всегда знали о её склонности к самоповреждению, не сильному: царапины были поверхностными, да и располагались далеко от вен. Но даже мать предпочитала просто коротко прикрикнуть за "рисунки", как она их называла. Никто не видел в этом проблему – так, очередная подростковая прихоть. И теперь уже студентка Литвинова ждала осуждения.. Однако Немцов умел удивлять. Он осторожно взял ее руку за тонкое запястье, и неожиданно погладил своими теплыми и сухими ладонями, мягко касаясь белых полосок на чуть темной коже. Ольга молча смотрела, ощущая, как по телу распространяется волна благодарности к этому простому жесту и человеку, который его делал. – Если будет тяжело или захочется снова.. ты можешь всегда позвонить, я помогу. – Правда? Вы.. спасибо – неловко пробормотала она. – Пожалуйста. Главное, напомни мне про номер телефона. Всё будет хорошо..– пробормотал Борис, напоследок погладив девушку по виску и заправив за ухо непослушные длинные волосы. Сколько раз он потом ещё повторит этот жест... А ведь она удержалась, вдруг подумала Ольга. Последний раз она бралась за лезвие в то далёкое лето, до знакомства с Немцовым. Потом, даже в самые черные дни, новые шрамы не заполнили пустоту от старых, давно заживших. – Спасибо за честный ответ. И все же, подходя ближе к фильму "Мой друг Борис Немцов". Вам он в принципе понравился? Что больше, что меньше? Как относитесь к собственному проявлению на экран? – Конечно, понравился. Моя роль там маленькая, на пять минут, но понятное дело, получилось, я считаю, отлично. Правда линия получилась немного оборванной, всего два появления, но всё же не стоило перебивать основного героя, Бориса. Что мне больше всего понравилось.. сама работа Зоси, вот честно – Родкевич только улыбнулась, попытавшись отмахнуться – Так близко снять, с полным погружением, чтобы зритель мог легко представить на месте оператора себя и пройти этот путь, смеяться и слушать шутки в свой адрес.. это очень ценно. Можно было конечно, Зося, раскрыть больше себя, но с другой стороны... Не знаю, мне всё нравится, правда. – Ой, ну ты прям меня в краску вогнала – девушка с отросшими синими волосами благодарно кивнула– Хотя в том, что Бориса получилось так хорошо раскрыть, главная заслуга и самого Немцова. Он был очень открытым, таким жизнерадостным, постоянно как-то в шутку флиртовал, подкалывал. Я уже не раз говорила, что даже не надеялась на эту химию, тем более на дружбу, но вот так сложилось. И как-то сразу после того вечера в поезде стало очень легко снимать материал с Борисом, и казалось, что новый материал будет бесконечно. Но вот, в одну ночь все закончилось. – Как думаете, будет у российской оппозиции новый Немцов? Родкевич пожала плечами, махнув только рукой – мол, нет. – Тяжелый вопрос. Мне кажется, не стоит пытаться копировать кого бы то ни было. Не получится стать новым Немцовым, да и не нужно к этому стремиться. Надо искать другие пути, быть другим героем. В подражании не родится победа, никогда. – Интересное мнение, могу с вами согласиться. А есть ли сейчас фигура, равная Немцову? Зося, я кажется слышал, что вы недобливаете Алексея Навального– Родкевич кивнула, морщась– А вы, Ольга, что скажете? Навальный, Ходорковский, Гарри Каспаров, может быть? – Не знаю.. Борис был объединяющей фигурой, то самый марш "Весна", который не состоялся, хороший пример. Они все по своему замечательные политики, но.. я не ищу замену Боре. Её просто не будет. – А вы сами сейчас кого больше всего поддерживаете? – Вы знаете, Михаила Борисовича. Он мне как-то ближе, его идеи, сама подача. Фонд "Открытая Россия" – интересный проект. – Немного неожиданно, я почему-то ждал упоминания Алексея Навального.. – Ну, Алексей тоже сильный оппозиционер, его акции протеста собирают толпы, я тоже на них хожу. Другое дело, имеет ли это эффект.. У Навального есть что-то такое внутри, лидерские качества. Но это не совсем мой лидер.. то есть, дело скорее во мне. А Ходорковский.. ну, даже чисто визуально он мне импонирует. Интеллигентный, выдержанный, при этом с сильным характером и принципами. Да, его идея парламентского устройства государства мне видится самой удобной. – Понятно. А вы, Зося, что скажете? Как настоящая анархистка, Родкевич предварительно раскритиковали действующую власть, и политический режим. Потом досталось и оппонентам, но в конце концов Зося признала, что прежде чем строить анархическое общество, было бы неплохо покончить как минимум с диктатурой. – То есть, вы считаете, что современное российское общество не готово к переменам в сторону анархии? – Да. Сейчас эти люди просто не смогут жить в таких условиях, если бы они вдруг неожиданно наступили. Надо двигаться постепенно, и пока хотя бы к демократии. Это и так сейчас очень сложно. – Понятно. Ну, и последний вопрос о политике, прежде чем мы вернёмся к обсуждению кино. Как вы думаете, у России есть будущее? Хорошее будущее? – Надеюсь, что да – почти одновременно отозвались девушки. Потом разговор потек преимущественно с Зосей: о её пути в мир кино, о каких-то технических моментах. И, разумеется, о Борисе Немцове. – Знаете, можно мне закурить? – вдруг сказала Зося. Ведущий (Валентин, его звали Валентин, наконец вспомнилось Ольге) кивнул и сам полез за сигаретой. – Вы будете? – Если угостите – пожала плечами Литвинова – С меня огонёк. Они затянулись от одного огненного язычка зажигалки Ольги. – Какая-то пародия на ту сцену из фильма – Родкевич с удовольствием затянулась–Только без Немцова.. А зажигалка та самая? – Ту я потеряла – протянула девушка, ложа подбородок на руки – Тогда, на мосту... Было не до зажигалки. – Много курите? – В компании, или по настроению– Зося взглянула на руку с тлеющим окурком. – Я в феврале бросила. До этого.. весь год смолила, как паровоз – отмахнулась Ольга. Валентин понимающе кивнул. – Да, кстати. Вы упоминали, что Борис любил музыку.. – Ага. Правда я потом долго не могла спокойно слушать тех же ВИА, да и Кино, даже ДДТ. Сейчас уже все хорошо. – Рад слышать. Может, сыграете нам что-нибудь? В студии есть гитара. Литвинова задумчиво переводила взгляд с мужчины на девушку, потом кивнула. Гитара была хорошей, настроенной как надо. Несколько минут Ольга играла что-то неразборчивое, разминая пальцы с жесткими, не чувствующими боли подушечками. – Старый мотив железных дорог, Вечная молодость рельсовых строк – они с Зосей тихо смеялись между строчками. Обе вспоминали, разумеется, только одного человека. Родкевич начала подпевать первая. – Кажется, будто вся жизнь впереди. Не ошибись, выбирая пути! Не ошибись, выбирая пути... – Да, а вот возвращаясь к музыке, творчеству. Вы знаете, что Борису посвящают стихи, пишут портреты? – Конечно. Больше того, я столько музыкантов для себя открыла... Я была на концерте группы Солнце Апреля просто, чтобы услышать песню "Немцову" и "Ты не один", потому что в ней есть слова "помни и борись". – Не знал о такой группе. – Они до обидного малоизвестные, имеют в соцсетях несколько тысяч поклонников... Обидно, что такие таланты никто не видит, зато какой-нибудь Газманов прыгает на госконцертах. Кстати.. я вообще случайно выбрела на такого замечательного исполнителя, как Михаил Пристов. Это какой-то современный Высоцкий, честное слово! И тоже почти неизвестный. Делал, к слову, кавер на песню того же Солнца. Песня про Бориса, и не единственная. Короче говоря, я поехала к нему в Кострому, только чудом нашла... Полный абсурд с моей стороны был, но он согласился даже провести квартирник. Такие хорошие люди собрались, посидели. – Искусство объединяет – резюмировала Родкевич. А той Ольге, что смотрела сквозь время на саму себя, вспомнился ещё один день из той, совсем прошлой, но не забытой жизни. Осенний парк, с опавшими листьями прямо на дорожках, бледным небом и лужами – в пору грустить и слушать Шевчука, на худой конец, читать поэтов золотого века, сидя на массивной лавочке. Но Зосе нет дела до авторов прошедших столетий,ей важнее сегодняшний миг – а точнее, каким-то образом допрыгнуть до высоко поднятой руки Немцова, держащей камеру. Ольга стоит чуть позади него, старается отдышаться от смеха и никак не может перевести дух. – Ну Боря, ну отдай! – Родкевич и самой смешно, она прыгает на политика, но тот неприступен, как скала, и только улыбается в ответ, бросаясь смешливым "балда" – Вот, зато не будешь снимать, как честные, усталые люди целуются.. – Я же не виновата, что вы это делаете прямо во время монолога! – Борис не удостаивает режиссерку ответом: камера достается Литвиновой, которая усердно имитирует побег и, сделав круг, отдает её обратно Немцову– Можно хотя бы аккуратнее? Она стоит, как крыло от самолета. – Если сломаю, возьмем с Олей кредит, и купим тебе самолёт целиком. Да, Оль? Балда, тебе от "Аэрофлота"? Или что-то европейское? – Китайское, блин. Лучше камеру верни – она вновь ринулась на Немцова и опять потерпела неудачу. Борис довольно улыбнулся. – Нет, ты сначала поцелуй меня.. – Чего? – Зося хмыкнула – А ничего, что ты десять минут назад целовался с Олей, и она тут как бы присутствует? Литвинова вновь начала тихонько смеяться. – Оля? Оля – это тот человек, который на моих глазах пытался соблазнить мою бывшую! – А Борис – тот человек, который на спор отбил у меня двух моих потенциальных девушек! – вступила в разговор Литвинова, улыбаясь– У нас свободные отношения. – Я вижу. Ну, если вы оба так настаиваете.. – она как-то самазано, не в силах скрыть улыбки, скользнула по мягким губам Немцова. А ведь когда-то у них могла получиться совсем не дружба, но что-то пошло не так. Может, и к лучшему? Неожиданно камера вновь оказалась в руках Ольги, а Родкевич шутливо пихнула Бориса. – Ты же обещал! – Кому я что обещал? Я просто тебе предложил – довольно засмеялся Немцов, загребая девушку в объятия. Литвинова деловито стояла чуть поодаль, держа на перевес злополучную камеру. Зося решила сделать ход конем: – Оль, иди к нам! – Не-е.. теперь ты меня поцелуешь. – Да вы маньяки, честное слово. Что, серьезно? – Ага. – Отдашь камеру? – Угу.. – Точно? – подозрительно поинтересовалась Родкевич. – Мамой клянусь – хмыкнула Литвинова, перед тем, как режиссерка подошла практически вплотную. – Никогда не думала, что окажусь в такой ситуации... Ладно, сделаю вид, что это ради двух часов материала на камере.. – она улыбнулась, подавшись вперед. Совсем коротко, словно ныряя в пучину вод, и моментально выплывая на поверхность. Необычно. Но скорее забавно, чем волнительно. Хотя приятно, конечно. Но для человека, по субботам играющего в бутылочку, ничего особенного, пожалуй. – Держи свою приспособу – Литвинова протянула Зосе камеру, демонстративно держа её за ремень. Та деловито кивнула. – На чем мы остановились? – и хотя мыслями синеволосая девушка была далеко от какого-то политического монолога про выборы, но работа есть работа. – На том, что мы начали целоваться, а ты– снимать– Литвинова вновь оказалась в объятиях Бориса, который только улыбался и с интересом следил за диалогом. Родкевич притворно закатила глаза. – А до этого? Разговаривали о чём? – А.. – протянул Немцов– Я как раз дошёл до того, что Путин – преступник и главный враг России. Ладно, продолжим. А Литвинова, досмотрев интервью до финальных титров, бездумно продолжила просматривать остальные файлы, не забыв перенести видео в избранные. Однако скоро она бросила это занятие и просто завалилась спать там, где сидела: время близилось к трем ночи. Москва ждала ее смутной тенью на горизонте, постепенно становясь все реальнее. *** Всего лишь обычный, будний день. Она в магазине – с какой-то мелкой ерундой, которую надо бы распихать по карманам вместе со сдачей и помятым чеком. Но зачем-то потребовалось замереть на секунду у стены, обернуться... И всё. Эти люди, у каждого из которых – своя личная жизнь и драма, бесконечно далекая от других таких же. Вот плешивый моложавый мужичок кокетничает с усталой кассиршей под тяжёлым взглядом жены с мелкой дочкой. А другой виновато улыбается – оставил деньги в машине. Может, конечно, и нет у него никакой машины... Очередь недовольно бухтит, пока консультант горячо приветствует школьного друга, на весь отдел что-то расхваливая, а верзила в кожанке с хмурым лицом что-то втыкает своему тощему собеседнику с неровным затылком и дерганными плечами. Тихий гул очереди, который чуть резался возгласами продавщиц в одинаковой униформе, которые сновали туда-сюда и вдруг – грохот: навернулся от неловкого движения отсек с сигаретами. Яркие пачки, обещающие всевозможные муки, рассыпались по полу, злорадно бликуя обёртками. Ольга обменялась понимающей улыбкой с дамой, выбирающей овощи, потом – запрокинув голову, убрала волосы со лба. Неожиданно раздался ещё один громовой удар – на этот раз природного характера и за пределами магазина. Небо разродилось долгожданным дождем, который за минуту превратился в ливень, стеной бьющий с серых туч. Люди толпились в тамбуре, пытаясь не тревожить лишний раз чуткие автоматические двери, но они всё равно открывались без необходимости, донося влажный воздух и даже крупные капли. Толпились в основном пенсионеры: и дедок-алкоголик с тяжелыми руками трудяги; и крепкие бабули с внуками и внучками; и совсем старенькие, с какими-то авоськами из прошлой жизни. Из непостроенного светлого будущего, печально улыбается про себя Литвинова, не меняясь в лице. Где-то слева молодой парень с до жути правильным, но холодным лицом античной статуи смотрел в телефон, энергично двигая большим пальцем с металлическим кольцом. И вся эта публика тихонько чего-то ждала. Боялась стихии, что-ли? Уголки губ Ольги невольно поползли, когда она сделала шаг, другой – люди расступались, и оказалась под стеной влажных струй, в царстве воды и бьющего в легкие озона. Моментально промокли и облепили голову волосы, одежда – майка-алкоголичка и джинсы – легла на кожу ледяным, но почти невесомым грузом, заставляя чуть вздрогнуть. Искорки пробежали по телу от плеч к ногам, и тут же – ощущение какой-то невесомости, совершенно фантастической и до дрожи реальной. Только лёгкость и пустота, свобода безлюдной улицы, потому что слабо подсвеченный магазин остался позади, а она шла – не зная точно, куда. Казалось, прыгнешь со всей силы, и взлетишь в серое, пронзительное небо.. куда-то, к кому-то... Вода заливала очки, Ольга сняла их и зацепила за ворот майки, чтобы картинка перед глазами не распадалась на широкие полосы и не дёргалась ежесекундно. Отвела назад мокрые волосы и пошла – широкими шагами, через лужи, всё дальше, чтобы никогда уже не возвращаться. Литвинова обнаружила себя в каком-то старом скверике со сталинскими домами по бокам, на бетонной тумбе. Она давно уже давно перестала верить в какую-либо мистику... но почему сейчас в струях воды, льющихся по голове, плечам, спине, холодящих грудь и живот, ей чудятся ласковые, такие до боли родные руки Бориса? Это хорошо, что дождь – влага долго не задерживается на лице, даже губы почти не отдают солью... Ольга никогда не позволяла себе возвращаться мыслями в тот день в этот сквер – но всё-таки там был Немцов; рядом с ней, где-то внутри её самой. Становилось нежно и жутко одновременно. Литвинова ощущала сырой бетон хребтом и лопатками, когда легла на спину, ещё больше подставляясь под холодные струи. Под тонкой тканью просвечивал лифчик и, как ни странно – татуировки темным пятном. Щурясь, когда капли заливали широко открытые глаза, Ольга вдруг начала говорить: взахлеб, обо всем и сразу, то смеясь, то плача. Заходилась в приступе кашля – вода попадала в рот и оставляла свой осадок. Теряла нить повествования и с немым вопросом смотрела в серое, пронзительное небо – до мушек в глазах. – Знаешь, Борь.. я делала много херни – голос хрипел и странно дрожал, слетал с губ шепотом. Кажется, несколько раз она срывалась на крик – Но надеюсь, тебе за меня хотя бы не стремно. Прости.. столько хочется тебе сказать, и все равно это неважно, и слов нет, понимаешь, да? – усмехнувшись, Ольга обхватила себя за плечи – В любом случае.. надеюсь, тебе там нормально – снова усмешка. Дождь больше не окрылял, казалось он напротив, прибивал к земле. Но ощущение призрачных касаний до сих пор оставалось – не на холодной коже, а где-то под рёбрами, теплился в странном мускульном органе, называемом "сердце". И слова ещё некоторое время лились под монотонную песню дождя, пока Литвинова вдруг осознала: она пуста. Нет больше боли, тяжести, сожалений. Даже прошлого у неё больше не осталось, пожалуй. Только свет чужих глаз, только тихий смешок – хотя нет, всего лишь сухой раскат грома вдалеке или рык мотора – совсем рядом. Но конечно, в пустом дворике она была одна, когда уходила расшатанными, широкими шагами.