Don't cross the line

      Тот день стал одним из самых счастливых в жизни Себастьяна.       В тот вечер, когда Анна вернулась в школу, он получил письмо от Соломона — приглашение домой на выходные. Он писал дяде уже много недель, извинялся, признавал свои ошибки, рассказывал обо всем, что происходит у него на душе. То, что Эмили и Анна забрали у него реликвию, сначала ужасно злило его, но постепенно в нем начало пробуждаться чувство вины. Он не был по натуре принципиальным и тем более не ставил себе высокопарных целей, вроде того, чтобы быть хорошим человеком. Ему все еще казалось, что, в глубине души, его тянет к Темным Искусствам, как мотылька к пламени. Но Эмили помогла открыть ему глаза на то, что у него есть что терять.       Себастьяну Саллоу не нравилось, когда ему говорили, что делать. Он любил играть не по правилам, любил сражаться и побеждать, любил исследовать и узнавать то, на что у многих не хватило бы духа. Много лет он изучал Темную Магию по всем возможным учебникам в обычной и Запрещенной секциях, практикуя самые интересные и эффективные заклинания для личного использования. Он самостоятельно обучился трем Непростительным заклинаниям, глубоко убежденный, что они могут быть удачным оружием в правильной ситуации. По всем критериям он вполне попадал в группу риска, но до того, как прокляли Анну, ему даже не приходило в голову, что его широкие взгляды могут увести его так далеко. Глубоко в душе Себастьян не хотел навредить никому, кто этого бы не заслуживал.       Темная магия начала постепенно поглощать его, пока он жадно вчитывался в записи Салазара Слизерина. Он гордился тем, что его знания о непростительных заклинаниях помогли им избежать участи тетки Оминиса в скрипториуме. Первое время Темные Искусства дают больше, чем забирают, но цена может оказаться слишком страшной, когда приходит время платить по счетам. После того, как он заполучил реликвию, ему показалось, что он способен на все. Все предубеждения и опасения отпали, когда он понял, что близок к своей цели как никогда и что ради этого даже не пришлось продавать свою душу — достаточно было только взять то, что ему было нужно.       Он не был идиотом. Он сражался с Темными Волшебниками и восставшими гоблинами бок о бок с Эмилией и видел, чем он отличается от них. Они хотели власти и террора, он хотел спасти сестру. Ему казалось, что он руководствуется директивами любви и потому не допускал осуждения в свой адрес.       Но постепенно близкие начали отворачиваться от него. Сначала дядя, потом Эмили, Анна и даже Оминис. Они боялись за него, бросали странные взгляды, когда думали, что он не видит этого, прогоняли или читали нотации. Он не понимал, почему они не замечают собственного лицемерия — ведь Анна страдала каждый день, а они отвергали любую идею, которая давала шанс на излечение. Ему было противно от бездействия — своего или чужого.       Когда Соломон отвернулся от него, он смог найти в себе силы пережить это. Эмили смогла достучаться до него и на какое-то время он переступил через себя, пообещав, что хотя бы попытается быть рассудительнее. Ему было страшно остаться одному. Он не мог представить себе жизни без друзей и сестры, весь смысл терялся в этой пустой картине. В конце концов, он боролся ради покоя и благополучия своей семьи, а не только из-за своих амбиций.       Но его терпения надолго не хватило и скоро он, ненавидя самого себя, начал портить настроение друзьям и пустился на чрезвычайно унизительные для себя уловки.       Эмили и Оминис отвергали каждое его предложение! У него кончались идеи, а когда они добыли последнюю часть триптиха и стало понятно, что Эмили может забирать чужую боль — у него забрали и эту надежду. Он был уверен, что она просто не хочет помочь Анне — зачем тогда отказываться от еще одного готового решения, которое уже было у них на руках?       Последовал новый разрыв с Эмили. Она вызывала в нем злость и заботу, одновременно. Он не хотел слышать ее оправданий, но не мог не быть в курсе того, что с ней происходило. Она, такая принципиальная и нарочито хорошая, постоянно влезала во все дела волшебного мира и даже не замечала своей самонадеянности. Она нормально не спала, не ела как следует, пропадала черт знает где по ночам и часто возвращалась истощенная и с ранениями. И этот человек убеждал его, что он разрушает свою душу! Наивный героизм был ей не к лицу, и казалось, что только он видел это. Где-то там пряталась настоящая Эмилия, которая хотела чего-то для себя и только для себя. Но она спрятала свое мнение подальше, находясь под давлением Хранителей и профессора Фиг, которые ожидали от нее невозможного. А он не мог до нее достучаться, потому что понимал, как мало прав имеет на это.       Но Тайлер Уобблер имел еще меньше прав быть рядом с кем-то вроде нее, и это выбесило его до предела.       Тайлер был полнейшим отморозком — из-за подобных за факультетом Слизерина и закрепилась дурная слава. Злобные и мелочные студенты попадались на каждом факультете, но если (а чаще всего так оно и было) такой ученик оказывался в Слизерине — пиши пропало. Себастьян и Оминис часто обсуждали, что для таких нужно было создать отдельный факультет — сразу при Азкабане.       Тайлер был одним из таких. Его хобби, помимо хвастовства и сносной игры в квиддич, были издевательства над малышами, злые розыгрыши и подставы. Под раздачу попадали все — даже его друзья и приятели с факультета. Природа не обделила Уобблера ростом, мускулатурой и лидерскими качествами, но с количеством мозгов явно промахнулась — Себастьян встречал на уроках Травологии существ явно умнее, чем Тайлер.       И с таким человеком Эмили решила пойти на свидание!       Вокруг нее вились парни и раньше, но он не переживал на их счет. Гаррет и Амит были самыми проблемными, однако до ссоры в лесу Эмили предпочитала компанию слизеринцев всем остальным связям, кроме, пожалуй, ее подруг.       Однако, Тайлер был ей зачем-то нужен. Себастьян не смог добиться от Оминиса, очевидно замешанного в ситуацию, чего-то дельного. Его друг был чрезвычайно упрямым и лояльным человеком, он видел Себастьяна насквозь и ни за что не выдал бы ему чужую тайну даже под пытками.       Себастьян проследил за Эмили и Тайлером, упустив ту часть разговора, где девушка наконец раскрыла свои планы и выведала нужную ей информацию. Себастьян увидел только фасад разговора — и ужаснулся.       Что-то не сходилось, Эмили ни за что не выбрала бы эту гориллу сознательно — иначе она оказалась бы непоследовательной дурой, а такого он за ней не замечал. Тайлер был отвратителен и совершенно не видел, что он не дотягивает до ее уровня. Правильным будет сказать, что он заслуживал — и то максимум — кровожадного акромантула в качестве возлюбленной.       — Есть вещи, которые настолько очевидны, что их даже неприлично объяснять, — сказал тогда Оминис после свидания Эмилии, когда голова разрывалась от ряда вопросов, один ужаснее другого.       Он не видел очевидного — тогда. Через несколько дней после той ссоры, Себастьян понял над чем они смеялись, но так сильно стыдился себя, что не решился попытаться исправить ситуацию. Анна была права — он хотел причинить боль Эмили. Он тоже не заслуживал быть рядом с ней — ни как друг, ни… Никак иначе.       Несмотря на мрачные мысли, вина потянула его на светлую сторону. До него начало доходить, что его старые решения приводили только к поражениям и одиночеству. Пора было сменить тактику, по-настоящему. Себастьян не мог жить с таким грузом на душе, даже если думал, что он прав. Он начал извиняться — перед всеми, кроме Эмили. Стыд перед ней был таким огромным, что он каждый день откладывал мысли об этом на завтра. У него был дядя, чье прощение он попытался заслужить в первую очередь.       Сначала на его письма никто не отвечал. Потом — приходили грубые просьбы не писать больше на этот адрес, но он не сдался, хоть и хотел. Он стучался в наглухо закрытую дверь, надеясь, что когда-нибудь Соломон поверит в его искренность.       «Мне нужно твое прощение, чтобы двигаться дальше», — писал он.       После этого начались нравоучения и допросы. Себастьян честно написал дяде обо всех своих прегрешениях. Что остановили его друзья и сестра, а не он сам. Что если бы не их вмешательство — он был бы уже далеко на темной стороне.       Это было очень болезненное время для него — признавать свои ошибки было так непросто, да еще и перед дядей, с которым у них всегда были натянутые отношения. Его дядя был бескомпромиссным и жестким человеком, совершенно не умеющим общаться с детьми, и Себастьяну было вдвойне трудно пойти против своей гордости. Но он пообещал себе, что если Соломон простит его — он будет вымаливать прощения у Эмили. Ему очень не хватало ее компании и он осознавал, что своими руками, уже во второй раз, разрушил их и без того сложную связь.       «Я не буду говорить, что ты прощен, потому что это не так. Но я подумал, что тебе хотелось бы навестить меня на выходных и побеседовать уже лично.       Возьми с собой Анну и Эмили, я хочу увидеть и их тоже. И передай Эмилии, что отныне она всегда будет желанной гостьей у нас в доме.       Соломон Саллоу».       Себастьян прочитал письмо за общим столом Слизерина, не веря написанному дядей. Его пригласили домой! Но только… Взять с собой Эмили и Анну? Разве Анна не дома? И зачем ему видеть Эмили? Она… Желанный гость? С какой это стати?       — Я ничего не понимаю, — он протянул письмо Оминису и схватился за голову. Все вокруг что-то скрывают от него и это невыносимо. Хотелось добиться своего силой или уловками, как в старые добрые времена.       Пока Оминис читал письмо, он приподнялся с лавки и поискал глазами Эмили — вот она, за своим столом, сидит рядом с Поппи перед совершенно пустым блюдом и неотрывно смотрит на дверь.       — Я горжусь тобой, друг! Кажется, ты уже почти прощен.       — Я не про это, я про то, что в конце. Анна не дома? Зачем ему видеть Эмили? И — черт — ты замечал, что она похудела? Как можно отказываться от такого ужина?       — Может, у нее выдался трудный год, как и у всех нас. Но скоро все будет уже позади, — загадочно произнес Оминис, возвращая другу письмо. — Особенно, если ты наконец-то извинишься перед ней.       — Я работаю над этим. О чем ты вообще говоришь? Может, ты наконец-то расскажешь мне, в чем дело?       — Они расскажут тебе сами, если захотят. А вот кстати и…       Следующие слова Оминиса утонули в шуме школьников, возвещающих о возвращении Анны в школу.       Пока Оминис ждал своей очереди, чтобы обнять Анну, он, вспомнив о чем-то, направил палочку в сторону стола Пуффендуя и успел заметить, как Эмилия спешно покидает помещение. Драматизирующие кретины — вот кто они все.       На какое-то время Эмили была забыта. Анна не сразу дошла до своего места за обеденным столом, не успевая обнять всех желающих и отвечая всем одно и тоже: «Да, я вернулась уже насовсем. Нет, мне уже гораздо лучше, спасибо».       — Как это возможно? Тебе совсем не больно? — Себастьян не отпускал ее руки, пока они втроем не уселись за стол. Парни уже поели, но ради проснувшегося аппетита Анны могли провести за столом хоть всю ночь.       — Нет, ничуть! Я могу колдовать и у меня совсем-совсем ничего не болит, — хвасталась Анна, поглощая один кусок пирога со свининой за другим. — Я и забыла, как вкусно кормят в Хогвартсе! Из дяди вышел просто ужасный повар, мне приходилось тайком выкидывать его еду, когда он не видел. Однажды он сжег суп! Суп, представляете?       — Остановись. Сначала расскажи мне обо всем, прошу тебя. Ты совсем излечилась?       — Нет, но теперь я принимаю поддерживающее зелье, которое придумала Эми. Если я буду пить его каждый день, то буду как здоровая…       — Эми? — Оминис впервые за долгое время радостно улыбался и позволил себе без смущения сидеть так близко к Анне, насколько это было возможно. — Ты ее так называешь?       — Мне показалось, что, как ее подопытный флоббер-червь, я имею право называть ее как-то по-особенному…       — Почему вы все время что-то от меня скрываете? Эмили придумала, как тебе помочь?       Себастьян чувствовал, что выпадает из реальности.       — Потому что ты заноза в заднице, брат. А еще потому, что ты так и не извинился перед ней. Не могу поверить, что дядя тебя простит! Тебя надо отправить жить к троллям — их ты точно не сможешь обидеть.       Последовал новый укол вины. Он поискал глазами Эмили, но не смог ее найти в Зале. Поппи тоже уже куда-то ушла.       — Ты хочешь сказать, что Эмили смогла придумать какое-то временное решение, которое избавляет тебя от боли? И на сколько его хватит?       — Со мной все будет в порядке. У нас уже есть зелье на три месяца и скоро профессор Шарп и миссис Блейни сварят для меня еще. Они могут обеспечить меня им на всю жизнь.       — То есть ты…       — Считай, что я здорова. Я считаю именно так. И тебе больше не нужно искать для меня решение, во всяком случае без моего ведома. Я буду рядом каждый день и буду следить за тобой, и докладывать обо всем дяде, и превращу твою жизнь в сущий кошмар, — девочка мило улыбалась, уплетая еду за обе щеки. — Передай мне, пожалуйста, горошек.       — Можешь сколько угодно пытаться превратить мою жизнь в кошмар, но твое присутствие точно сделает ее только лучше, — Себастьян был в таком хорошем настроении, что позволил бы вить из себя веревки, пожелай бы этого Анна.       — А на каком факультете Эми? Почему я не вижу ее?       — В Пуффендуе. Кажется, она ушла, когда ты появилась, — отозвался Оминис.       — В Пуффендуе? Никогда бы не поверила! Я думала она в Гриффиндоре! Вы бы слышали, как она отвечала директору — Блэк явно хотел накрыть ее и профессора Шарпа. Надо же, Пуффендуй! Я начинаю лучше думать об этом факультете, раз уж она там.       — Мне кажется, она попала туда по ошибке — или Распределительная шляпа хотела упрятать ее в место побезопаснее. Пуффендуй, с их мягкими стенами и пушистыми учениками, сдерживает ее. Ее тетка, из маглов, была такой строгой, что ей теперь нужна домашняя обстановка, — Оминис уже начинал вводить подругу в курс дела, совершенно игнорируя шокированного друга.       — Тетка? А ее родители?       — Она сирота, как и вы. Мне кажется, она захотела вам помочь и из-за этого тоже.       — Сирота! Она никогда не писала мне об этом. Сегодня в крипте я обязательно расспрошу ее про тетку и Пуффендуй, она же придет? Вы же пригласили ее?       Себастьян молчал и слушал, чувствуя, что на него накатывают все те чувства, о которых он старался не думать до получения прощения от дяди. Она поклялась ему, что найдет решение, и исполнила свое обещание. А все это время он упрекал ее во лжи и скрытности, пока она безвозмездно помогала его сестре. Он почувствовал себя ужасно мерзко.       — Оминис, ты знаешь куда она могла пойти?       — В отличие от тебя, я не преследую своих друзей. Она может быть буквально где угодно. Может, отправишь ей сову?       — Нет. Я пойду поищу ее. Я напишу вам.       Себастьян поцеловал сестру в висок и вскочил, спешно направляясь на поиски подруги. Его грызла мысль, что извиняться уже поздно.

***

      Ноги несли меня прочь. Я шаталась по окрестностям, как сумасшедшая, нападая на каждого встречного врага в открытую. Иногда я перегибала палку, исполняя роль рейнджера в округе, но всякой швали развелось так много, что мне слишком часто приходилось сражаться. Полчища гоблинов рыскали в округе и копали вглубь, выгоняя обычных волшебников из их домов и захватывая территории, принадлежащие некогда известным семьям. Я ужасно сочувствовала Хранителю Чарльзу Руквуду, чей наследник решился так опорочить имя своей семьи, возомнив, что у него есть какие-то права на недоступные остальным силы. Теперь род Руквудов будет омрачен Темной магией, как и семьи многих других волшебников, которых Виктор переманил на свою сторону.       В таких сражениях я иногда получала ранения и несколько раз едва успевала увернуться от смертельного заклинания. Я не была бесстрашной или сорвиголовой — мне так казалось — но я знала, что на моей стороне фактор неожиданности и, при хорошем планировании, я верила, что смогу остановить всех, кто вредит другим — будь то гоблины, темные волшебники или заигравшиеся браконьеры. Люди в округе боялись — и неспроста. У них были дети в школе, родные и близкие, которые не могли или не умели себя защитить. У меня была только тетка, не известная волшебному миру, и я находилась под надежной защитой замка — когда была там, конечно. Я была в гораздо лучшем положении, чем большая часть волшебников, ведь своими действиями я не могла навлечь беду на свою семью.       Мне было ужасно, ужасно одиноко. Я начала понимать, что чем больше я делаю для других — тем хуже мне становится. Люди благодарили за помощь и продолжали жить своей жизнью, а я возвращалась в Выручай-комнату в одиночестве день за днем. Варила зелья, выращивала растения, улучшала снаряжение — и все, чтобы опять вступить в бой, опять выполнять задания. Как пушишка в колесе.       Мне хотелось почувствовать себя нормальным ребенком — как в детстве, до смерти родителей. Хотелось тепла и уюта, чтобы кто-то заботился о том, когда тебе есть, спать и оберегал от плохого, а не вот это все. В погоне за чужим одобрением я взвалила на себя слишком тяжелую ношу и нести ее в одиночестве казалось уже практически невозможным. Неужели так будет всегда?       Я знала, что я сама была виновата в своем одиночестве. Я оттолкнула Себастьяна, уйдя в себя когда у меня наконец-то появилась надежда на спасение Анны. Я отгораживалась от подруг и скрывала от них так много всего. И я была влюблена. Невероятно горячо влюблена. Мне казалось, что в моей душе разверзлась пропасть и эта пустота душила, терзала, не давала спать. Я постоянно скрывала что-то ото всех, хотя ужасно ненавидела лгать и выкручиваться. Мне снова начали сниться кошмары про колодец, в котором находится целый лабиринт из каменных лестниц и проходов. Что-то со дна звало меня, приглашая нырнуть поглубже.       Тетка учила меня, что плохие дни приходят и уходят. И даже когда сердце готово разорваться на части, даже когда боль парализует и кажется, что хуже уже некуда, — всегда будет завтра. И завтра станет немножко легче, а послезавтра еще и еще, пока у меня не появятся силы двигаться дальше.       Когда запасы рябинового зелья закончились во время зачистки вражеского лагеря, стало ясно, что дальше я продолжать уже не могу. Нужно было вернуться в Выручай-комнату и подлечиться. Завтра скоро наступит, и мне нужно было приберечь немного сил.       Я переместилась к воротам во двор школы и торопливо пошла по дорожке, освещенной лунным светом. Окошки в замке дружелюбно горели, напоминая гигантский шумный улей, доверху наполненный магией и ее носителям. Анна, Оминис и Себастьян скорее всего сейчас проводили время в крипте перед отбоем…       — Эмили! Где тебя носило?       Я обернулась на до боли знакомый голос, который уже давно не слышала в свой адрес. Себастьян бежал за мной, освещая дорогу с помощью палочки. Когда он подошел вплотную, я зажмурилась, ослепленная Люмосом.       — Что ты тут делаешь в такой час? Тебе стоит быть рядом с Анной…       — Помолчи. Мне нужно сказать тебе очень многое… Что с тобой? Ты цела?       Он встревоженно осмотрел мое лицо и изодранную мантию, и остался недоволен увиденным.       — Черт подери, ты что — словила все заклинания, какие в тебя выпускали? У тебя есть рябиновый отвар?       — Закончился и я как раз иду пополнять запасы, так что прошу меня извинить.       — Это что-то серьезное?       — Я знаю, как с этим справиться, если ты об этом.       — Тогда ты можешь подождать и выслушать меня. Это не обсуждается.       Мне не хотелось спорить с ним. Он потушил палочку и постепенно я различила в его взгляде что-то новое.       — Ладно. Я слушаю.       — Эмили, я… Благодарю тебя! Спасибо, что спасла мою сестру. Я никогда не смогу загладить свою вину, но…       — Ты должен знать, что зелье не вылечит ее. Оно только сдержит проклятье, но не освободит ее навсегда. Я… Я не смогла придумать ничего лучшего.       — Эмили, посмотри на меня! — он почти кричал на меня и мне пришлось исполнить его просьбу. Вот что было нового в его глазах — он будто бы впервые видел меня по-настоящему. Когда на тебя смотрят так — чувствуешь, что ты действительно существуешь.       — Ты сделала больше, чем кто-либо. Ты нашла решение и теперь Анна может продолжить учебу и жить нормальной жизнью. А ты говоришь так, будто думаешь, что этого недостаточно.       Он был очень настойчив, но я все еще сомневалась в его искренности.       — Ты меня вообще слышишь? Я пытаюсь тебя поблагодарить! Как ты можешь так недооценивать себя? Клянусь, если ты не прекратишь это идиотство, то я…       — С меня на сегодня хватит драк, спасибо.       Я сделала шаг назад, обхватывая себя руками. У него не очень получалось успокаивать и вселять веру в других.       — Я пугаю тебя? Прости меня, умоляю. Я знаю, почему вы тогда смеялись — потому что я такой же заносчивый и эгоистичный, как этот Уобблер! Теперь я это вижу. Я должен был извиниться перед тобой раньше, но… Я идиот! Себастьян Саллоу полный идиот!       Внезапно он закричал и я поспешила заткнуть ему рот рукой, пока у нас еще не появились слушатели. Он убрал мою руку и улыбнулся. Я не отстранилась. Все это становилось очень неловким.       — Теперь вся школа в курсе, что ты идиот, но для меня это не новость. Прекрати, пожалуйста, — умоляюще прошипела я.       — Я перестану, если ты простишь меня — или прогонишь. Я буду преследовать тебя и не оставлю в покое, пока ты не выберешь, как со мной поступить, — он понизил голос, но по его взгляду стало ясно, что он не шутит.       — Значит, ты решил исправиться? Решил стать хорошим? Ты хочешь, чтобы я поверила тебе, чтобы завтра меня опять обманули?       — Эмили, я знаю, что ты веришь в людей. И я собираюсь эксплуатировать каждую твою слабость, которая мне доступна, чтобы добиться прощения. Я вряд ли когда-нибудь буду хорошим человеком, но я больше не стану преумножать зло или прибегать к нему в случае необходимости. Поверь, я вынес свой урок.       — В это сложно поверить, Себастьян. И не говори, что мне придется. Я не обязана. И я ничего не забыла.       — Ты права. Я ненадежен и только начинаю осмыслять многие вещи, на которые ты открыла мне глаза. Иногда друзья нужны нам, чтобы увидеть то, чего мы не видим сами, — так ты мне говорила. Я признался во всем дяде и меня почти простили — теперь, во всяком случае, я больше не изгнан из своего дома. Если Соломон меня простил, то и ты можешь попытаться. Прошу тебя.       Крупные слезы покатились по щекам и я начала шмыгать носом, как ребенок.       — Зачем мне это? Зачем это тебе? Что хорошего мы сможем построить после всего, что между нами было? Ты так отдалился от меня.       — Я отлично знаю, зачем мне это нужно. Все, чего я хотел с момента, как Анну прокляли — вернуть все, как было. Я серьезно оступился на этом пути. Возможно, я плохой человек, но я работаю над этим. Мне нужен только мир и порядок, и чтобы мои близкие были рядом. Я не могу представить, чтобы тебя не было среди них.       — А мне? Зачем это мне?       — Тебе одиноко. Тебе нужны люди и место, где тебя примут такой, какая ты есть, где ты сможешь рассказать обо всем, что у тебя на душе. Тебе нужна компания и друзья. Ты постоянно что-то скрываешь, но я знаю, какое для тебя облегчение говорить правду.       — Я могу справиться сама. Я справилась с огромным количеством вещей и мне не нужна твоя жалость…       — О какой жалости ты говоришь? Я хочу вновь быть твоим другом, хочу быть рядом, хочу узнать, чего хочешь ты сама — действительно хочешь! Я знаю, что ты можешь справиться практически с чем угодно, но ты не справишься совсем одна.       Я залилась горючими слезами. Себастьян нерешительно подошел ближе, а мне захотелось сделать шаг назад, но я передумала. Он обнял меня, стойко выдерживая мои нападки.       — Как тебе вообще пришло в голову так себя вести! Я ненавижу тебя!       — Понимаю тебя как никто.       — Ты пугал меня до чертиков, ты поступал так бесчестно! Мы же были друзьями, я правда хотела быть твоим другом с самого начала!       — Мне стыдно по сей день и я уйду с этим стыдом в могилу, клянусь тебе.       — От этого мне не становится проще тебе доверять!       — Доверие не вернуть за один день, я готов к этому. Плачь, я буду тут сколько нужно.       Несмотря на всю боль, в его объятиях было на удивление спокойно. Я плакала, заливая слезами его одежду, и цеплялась пальцами за его рубашку.       Мы простояли так достаточно долго и я наконец успокоилась.       — Стало легче, да? Что ты скажешь? Ты готова принять решение? Я не шутил про преследования. Не хочу перетягивать на себя одеяло, но мне тоже непросто жить, зная что у нас не все хорошо. Я уже давно должен был извиниться перед тобой.       Я думала, не отвечая ему. Пусть еще немножко помучается, ему это не повредит.       Во дворе школы было тихо, далекий гул голосов доносился из замка. Чего я хочу? Чего бы мне сейчас хотелось больше всего на свете?       Мне бы хотелось рассказать обо всем своим друзьям.       Я освободилась от объятий и начала рыться в карманах изодранной мантии в поисках кусочка бумаги и пера.       — У меня будет для тебя просьба. Найди Оминиса, Анну, Натти и Поппи и приведи их сюда, — я написала место встречи на пергаменте и протянула ему. — Сейчас. Сделаешь это для меня?       — Понял. Все, что угодно, Эмили. Но… Там же ничего нет, если я правильно помню то крыло. Куда ты хочешь, чтобы мы пришли?       — Встретимся там, у гобелена. Вы все поймете. Сожги пергамент, если ты все запомнил. Используйте зелье или заклинание невидимости, я не хочу, чтобы вас кто-то заметил в той части замка.       Мы направились в школу. Себастьян взял меня за руку и моя ладошка внезапно начала предательски потеть.       — Я могу верить, что ты не исчезнешь под удобным предлогом? Признаться, все это очень странно выглядит.       — Ты меня уже достал. Если я что-то сказала, то так и сделаю.