Первый танец молодых

Яркое лазоревое свечение, смешанное с миллиардами блесток, освещает наимилейших единорогов, скачущих по облаку с высунутыми языками и пытающихся ими поймать падающие блестки. Антон с щенячьим восторгом, чуть ли не высекая искры глазами, смотрит на этих очаровательных существ и желает каждое накормить самой сочной травой и песочным печеньем, его любимым, между прочим, и обязательно почесать за ушком и потрогать рог, иначе зачем это все. Они танцуют какой-то свой, известный им одним, танец, затягивая в него совсем не сопротивляющегося Антона. А он только рад провести время с самыми настоящими двигающимися и дышащими единорогами, которых раньше видел только в мультиках, обожаемых его крестницей. Одна сказочная лошадка подходит совсем близко и трется головой о плечо Шастуна, словно кошка, довольно урча на грани слышимость, а Антон гладит ее нос, периодически задевая основание гладкого рога, переливающегося всеми цветами радуги. Животное явно в восторге от таких ласк, поэтому начинает урчать все громче и громче, переходя сначала на какое-то странное тарахтение, а потом - громкую трель, которая явно не может принадлежать очаровательной лошадке. С приходом этой мысли единороги постепенно растворяются в темноте, а Антон через несколько секунд разлепляет глаза, проклиная человека, решившего потревожить его утром воскресенья, единственного законного выходного. Трубку брать совсем не хочется. Хочется только спать. И Антон, поняв, что телефон замолчал, снова закрывает глаза и успевает даже немного задремать, радуясь возможности выспаться, как телефон снова разрывается громкой трелью, параллельно отвратительно вибрируя, что становится последней каплей. Хочется обматерить собеседника так, чтоб он сам предложил перезвонить попозже. Как минимум, после обеда, но в лучшем случае - только завтра, причем в рабочее время. В том, что звонит либо начальник, либо какой-нибудь неумеха-подчиненный Антон и не сомневается, хотя он раз сто уже проговорил свое желание не разговаривать ни с кем о работе в воскресенье, но и тут ему удается ошибиться, а он даже и не знает, рад или нет. На экране высвечивается лаконичное «Кузня». Это уже интереснее, хотя трубку брать не хочется все равно, но нужно. Целые конечности ему нужнее, чем лишний час сна. - Блять, Кузнецова, какого хуя ты звонишь в такую рань? - он, конечно, любит и уважает лучшую подругу, даже побаивается немного, но повозмущаться ради успокоения своей совиной души, так нагло разбуженной раньше полудня, лишним не будет. - Шастун, ничего не рань, уже почти одиннадцать, - веселым голосом, чуть ли не крича, говорит Кузнецова и даже хихикает пару раз, чем еще сильнее бесит Шастуна, - проснись и пой, балда! Похмельем жизнь не заканчивается. - Какое похмелье, Ир? Я хорошо себя чувствую, только спать охота, - последнее слово Антон произносит, смачно зевая и прикрывая глаза. Похмелья реально нет. Голова слегка побаливает, но это скорее от недосыпа, ведь поспать ему удалось всего лишь пять часов. Из-за, опять, той же Кузнецовой он вернулся домой к шести утра, ведь после посиделок в компании друзей ей приспичило рвануть в клуб, а кого, как ни лучшего друга, взять с собой? Благо Антон знает свою алкогольную меру и не позволяет себе пить больше нее. Только это спасло его от сушняка и адской головной боли. - Обычное. Знаю я, что с тобой творится после пьянок, - Ира хихикает и, судя по посторонним звукам, печатает кому-то сообщение, очевидно поставив Шастуна на громкую связь, что он не любит больше всего. - Кузнецова, иди на хуй, - даже не знает, за что именно посылает, но говорит это явно с большим удовольствием, смакуя каждое слово. - С удовольствием, - взрывается смехом Ира и стучит ладонью по столу, из-за чего Антон морщится и болезненно шипит, все-таки головная боль немного, но чувствуется, а такие громкие звуки делают только хуже. - Вот вроде вместе бухали до утра, а ощущение, будто тебя вообще с нами не было… - в голосе слышится обида, на что Ира цокает. Антон до сих пор не понимает, как подруге удается высыпаться за три-четыре часа после пьянок и чувствовать себя превосходно и свежо, - ведьма, не иначе. - Я рада, что ты считаешь меня особенной, но я хотела напомнить тебе про танцы. - Какие? - Антон надеется, что он звучит не совсем удивленно, но что-то ему подсказывает, что именно так. Он давно не слышал в свой адрес слова «танцы». - Да ну, Шаст, ты серьезно? - кажется, Ира дует губы и, Антон уверен, закатывает глаза, - вспоминай: свадьба, первый танец молодоженов, репетиция. - Нет, - воет Антон, растягивая «е», - будто у тебя других друзей нет для этого. Вон, Егор звезда диско, Дима не так давно тоже танцевал на своей свадьбе, даже Эд справится, - эмоционально и сумбурно проговаривает Антон, пытаясь быстро вспомнить всех возможных кандидатов на роль потанцуй-с-Ирой-пока-Вадик-в-командировке, - Ир, ну я ж бревно, все ноги тебе оттопчу. - Егор занят, Дима женился четыре года назад и явно все забыл, а Эда уговаривать себе же дороже, все равно не согласится, - так умело, даже не думая, отбрасывает все предложения Антона, что тот аж скулит от досады. Танцевать не хочется совсем. - Почему вы не дождались Вадика? Зачем вообще так рано разучивать танец? До свадьбы пять месяцев, - Антон предпринимает очередную попытку отбрыкаться от настойчивой подруги, но чувствует, что он уже проиграл в этой импровизированной битве. Ира - слишком серьезный соперник, ее хер переспоришь. Но попытаться отстоять свою честь - дело принципа. - Вообще-то четыре с половиной, - недовольно бурчит Ира, - Я хочу, чтоб все было идеально. Да и тем более мы уже оплатили и согласовали все занятия, а Вадика срочно вызвали в Питер, - Кузнецова на несколько секунд замолкает. Антон только собирается влезть со своими очередными тремя копейками, но в ход идет тяжелая артиллерия, после которой невозможно отказать, - ты мне друг или нет? Имей совесть, Шастун. - Ну, Ир, тебе ноги что ли не жалко? - Кузнецова отрицательно мычит, - А меня? - Шастун надеется хоть на каплю сострадания, но слышит лишь довольное «нет» и окончательно смиряется со своей участью, - да что ж ты за человек-то такой, - он еще раз разочарованно скулит и берет себя в руки. Если идти на казнь, так с гордо поднятой головой, - и сколько занятий мне нужно с тобой посетить? - Значит согласен, кайф, я в тебе и не сомневалась, - громко визжит Кузнецова, а Антон думает, нужна ли ему такая подруга в дальнейшем или он может пожертвовать ей ради спокойной жизни, - всего лишь два, - спокойно говорит Ира, а для Шастуна это уже приговор, ведь танцевать он не умеет от слова совсем, - завтра в семь вечера будь добр заехать за мной. - Ненавижу тебя, - лишь рычит Антон, зарываясь носом в подушку и мечтая наконец-то доспать свои законные два часа. - И я тебя люблю, кот, не опаздывай, - щебечет девушка и бросает трубку, зная, что Антон ненавидит, когда последнее слово остается не за ним. Он и сам не понимает, как до сих пор терпит эту невозможную женщину. Телефон летит на прикроватную тумбу, а Антон снова буквально за несколько минут погружается в глубокий сон, встречаясь со своими разноцветными единорогами, ничего не требующими от него взамен на прекрасное времяпровождение, но он все равно дарит им ласку, искренне желая этого сам. Все-таки единороги круче людей. Определенно да. *** - Ир, ну зачем было настолько заранее выезжать? - недовольно бурчит Антон, узнав, что занятие начнется только через сорок минут, а они, дурачки, будут сидеть на скамейке около раздевалки и тихонько переговариваться, чтоб никому не мешать. Шастун недовольно закрывает машину и выхватывает у Иры рюкзак, закидывая на плечо по соседству со своим рюкзаком, сроду не видевшим кроссовок внутри себя. - Потому что я знаю тебя, Антон! - строго говорит Ира, сдвигая брови и недовольно глядя на друга, - ты ж всегда опаздываешь на наши встречи, сегодня чудом приехал вовремя, - уверенно говорит Кузнецова и ведет Антона к входной двери какой-то крутой танцевальной студии, в которой он хотел бы появиться когда-нибудь никогда. Ну не умеет он танцевать, и все тут. - Да ничего я не опаздываю, Ир, это все пробки, - обиженно бурчит Антон, уже жалея, что вчера взял трубку. Ещё немного, и он начнет жалеть о том, что когда-то, будучи выпускником престижного ВУЗа, согласился помочь зеленой первокурснице в написании доклада, что перетекло в долгие дружеские беседы и зависания в клубах по субботам. - Да, пробки, но все равно же опаздываешь, - довольно произносит Ира и нагло улыбается, глядя на опечаленного Антона. Как Вадик ее терпит, вообще не понятно. Пока Кузнецова обсуждает все детали с администратором, Антон разглядывает просторный светлый холл, который напоминает помещение в каком-нибудь небольшом, но дорогом отеле. Все детали между собой гармонично сочетаются, а живые цветы - белые лилии, стоящие в вазах, не только придают какой-то живости помещению, но и источают приятный аромат, дурманящий разум. Большие окна, практически не прикрытые тонкой гладкой тюлью, закрепленной по бокам, позволяют холлу наполниться солнечным светом, красиво переливающимся благодаря нескольким массивным зеркалам, висящим напротив окон. Чем-то напоминает Лоджии Рафаэля, которые Антон видел только в Эрмитаже, а хотелось бы в самом Ватиканском дворце. Красивое зрелище. Кузнецовой, кажется, приходится пощелкать пальцами перед лицом зависнувшего Антона и, схватив его за руку, самостоятельно повести за собой по коридору, лишь бы он отвлекся от оформления холла и своих навязчивых мыслей. Коридор же не отличается особым изыском. Чувствуется рука мастера, приложенная к оформлению, но без излишков и каких-то вычурных ходов, поэтому Антон идет сам вполне бодро и твердо, иногда глазея на отдельные узоры на стенах и потолке. Кажется, будто Кузнецова совсем не разделяет его восторга, идет, уткнувшись носом в телефон, иногда разглядывая таблички на редких дверях. Антон же, как истинный ценитель искусства, пялится по сторонам и впитывает-впитывает-впитывает это художественное решение, которое кажется очень очаровательным и удачным, хотя и определенно неожиданным. Он, конечно, в танцевальных студиях до этого не был, но такого оформления он точно не ожидал. Наконец-то Ира толкает массивную дверь с надписью «мужская раздевалка» и пропускает Антона вперед, говоря что-то про встречу после и пожелания не зависнуть снова, ведь ей не сложно будет войти в мужскую раздевалку и пинками вытолкать Шастуна в коридор. Ради благого дела же. Антон неспеша стягивает с себя легкую куртку и запихивает ее в первый попавшийся пустой шкафчик, приступая к демисезонным кроссовкам, джинсам и толстовке, так же неаккуратно отправляющимся на полку. На смену им приходят лосины и шорты, которые лежат в шкафу уже, кажется, около года, ожидая, пока хозяин наконец-то запишется в тренажерный зал или на фитнес (Кузнецова уже давно зазывает, но Антону слишком лень), наконец-то увидевшие белый свет, серая свободная футболка, которая легким движением руки привычно заправляется в шорты, и такого же цвета сетчатые летние кроссовки. Антон не считает себя модником, но у него явно есть отдельный пунктик на счет цвета одежды: обязательно должно быть не меньше двух элементов одного цвета, поэтому у Шастуна целая полка в комоде выделена под разноцветные носки, которые он успешно сочетает со всеми своими аляпистыми толстовками и футболками, с таким удовольствием надеваемыми после делового костюма, требуемого в офисе. Из раздевалки Антон выползает только спустя минут пятнадцать, полностью переодевшись и даже немного порефлексировав, и натыкается на недовольную Кузнецову, сложившую руки на груди и недовольно поджавшую губы, так и изображая огорчение не только Антоном, но и всем миром. Шастун спустя столько лет дружбы наконец-то начал задумываться, откуда у него, полнейшего раздолбая и отбитого клоуна, засыпающего только в офисе, и то не всегда, такая строгая и серьезная подруга (он помнит, что она вытворяла в субботнюю ночь, никак не походя на себя обычную, но это все алкоголь, так-то она реально бука еще та), и так и не находит ответа. Хотя со своей серьезностью она вполне удачно втягивает Антона в какой-то треш, в котором он бы точно не хотел оказаться. В небесной канцелярии явно что-то напутали, сталкивая их нос к носу, но Шастун и не жалеет. Почти. На подходе к танцевальному залу часы показывают 19:53, а Антон удивляется, как они могли так незаметно просрать целых полчаса, которые, он думал, придется мучительно проживать где-нибудь на твердой скамейке. На самом деле посидеть им не удается совсем, ведь дверь стремительно распахивается и из-за нее выпархивает довольная девушка, держащая за руку своего спутника, который выглядит максимально заебанным, но тоже ярко улыбается, следуя за своей, видимо, будущей невестой. Ира же тоже за руку, но не так счастливо, тащит Шастуна в зал, здороваясь с темноволосым мужчиной, который, ответив на приветствие, покидает помещение. Кузнецова сразу заставляет Антона разминать шею-руки-ноги, ибо «Антон, нужно показать, что мы с серьёзными намерениями», а Антон молча и нехотя повторяет движения за ней, в голове думая, что для серьезности намерений хватило бы страстно засосаться при преподавателе, прости-господи, бальных танцев, но это уже к Вадику, а не к Антону. Иру он, конечно, любит и ради нее готов на многое, но это уже перебор. Все это выглядит как дешевая пародия на какую-нибудь российскую комедию, хотя Антон понимает, что основное действо еще даже не началось. Это лишь пролог. Он уже во второй раз задумывается, хватило ли Ире ума заранее сказать преподавателю, что она будет не с женихом, а с другом, но времени спросить не хватает, ведь мужчина, практически бесшумно открыв дверь, проникает в помещение. Антон замечает его приход только благодаря ароматному запаху кофе, распространившемуся, кажется, по всему помещению и заставившему недовольно скривиться Иру, которая к кофе относится резко отрицательно. Антон же, повернувшись, уже не может отвести взгляд. Глубокие глаза слишком нереально светятся голубым цветом, напоминая лазоревый океан с прозрачной водой; темные прядки совершенно очаровательно спадают на эти самые глаза, видимо, не принося никакого дискомфорта мужчине, раз он не пытается их сдуть; ассиметричный нос с ямочкой на кончике выглядит особенным, какими-то невозможным; а множество родинок делают внешность еще ярче и необычнее. Фигура впечатляет не меньше лица: стройное, крепкое тело, испещренное в меру накаченными мышцами, совсем не скрыто лосинами и обтягивающей футболкой, что вызывает обильное слюноотделение у Шастуна и нескрываемую тревогу у Кузнецовой. Она, хлопая глазами, щелкает пару раз пальцами напротив лица Антона и дергает его за футболку, отрывая от лицезрения преподавателя, который, кажется, тоже выглядит довольно заинтересованным. Этого еще не хватало девушке. Залип Антон, кажется, всего лишь на секунд семь, точно не больше, но ему кажется, будто мужчиной он любовался вечность, и теперь, если б был художником, даже не глядя, смог бы изобразить все детали, не забыв ни одной. После щелчков перед лицом он еще секунды на две теряется, пытаясь прийти в себя, а потом, поняв, что произошло, стремительно отворачивается, разглядывая зеркала, покрывающие всю стену, и ловя в них отражение преподавателя, пропадая снова. - Еще раз здравствуйте, Арсений, - деловито произносит девушка, - я - Ира, а это Антон, может быть начнем занятие? - только она может так умело и незаметно вытягивать Антона из какой-то жопы, в которую он с завидной регулярностью загоняет сам себя, не прилагая совершенно никаких усилий. А тут цвет опасности даже не желтый, который говорит лишь о приближающемся пиздеце, а ярко-красный, кровавый, блять, раз он, залюбовавшись какими-то мужчиной, уже забыл о своих словах двухдневной давности. А он, приступая, между прочим, всего лишь ко второй кружке светлого нефильтрованного говорил о том, что «никакие мужики ему не нужны, он сильный, независимый» и прочие бла-бла-бла. - Добрый вечер, для начала предлагаю обсудить пару деталей, - ехидно произносит преподаватель и подходит ближе, выглядя ничуть не смущенным, а, наоборот, довольным таким неожиданным вниманием. Ира же вцепляется в руку Антона, царапая ее ногтями, лишь бы тот перестал выглядеть, как растекающаяся какашка и принял более человеческий вид. Такие действия, кажется, и правда оживляют Шастуна, взгляд которого стремительно яснеет, а щеки наливаются румянцем от стыда. - Давайте, я уже все оплатила, свадьба через четыре месяца и двенадцать дней, занятия по договору три раза в неделю: понедельник, среда, пятница, - разжевывает Ира, будто находится на скучном собрании и рассказывает юродивым подчиненным о дальнейших планах, у Арсения, кажется, ассоциации точно такие же, ведь иначе объяснить его перекошенное лицо просто невозможно, хотя и оно выглядит очаровательно, - хочется чего-то красивого и необычного, но довольно простого. - Хорошо, поддержки нужны? - безэмоционально спрашивает преподаватель, глядя на Антона, - справишься? - Ира, видимо, не рада тому, что вопрос адресован не ей, поэтому старается вернуть внимание громким вздохом. - Справится, - спустя несколько секунд произносит она, видя, что Антон без понятия, справится или нет, ведь речь тут вообще не о нем, а о блудном женихе. - Танцевали когда-нибудь вальс? - нехотя Арсений все-таки задает вопрос Ире, продолжая поглядывать на Шастуна, которому стоит огромных усилий не смотреть на мужчину беспрерывно, периодически позволяя себе взглянуть одним глазком, мечась от глаз к бедрам. - На выпускном, восемь лет назад, - чеканит Ира, ничуть не смутившись, хотя Арсения явно веселит все происходящее, а скорее представление о том, что же будет дальше, учитывая танцевальный опыт Кузнецовой. - А вы, молодой человек? - теперь-то ничего не мешает Арсению упереться голубыми в зеленые, сводя бедного Антона с ума одним взглядом, но Антон практически не теряется, потихоньку привыкая к такому вниманию, и даже дышит вполне ровно, лишь иногда делая более глубокие вдохи. - Нет, не танцевал, - в глазах напротив даже не появляется недовольства, которое Антон ожидал увидеть, ведь Арсению явно не до того, чтоб вместо постановки танца учить пару вальсировать, но он лишь легонько улыбается на грани с ухмылкой и чему-то кивает. - Значит пока никаких поддержек и прочих сложных вещей, - демонстративно вздыхает мужчина, не выражая, опять же, никакого недовольства, скорее веселье и лукавство, - для начала разучим простые движения, которые лягут в основу будущего танца, а потом уже посмотрим, что можно сделать. - Окей, мы готовы, - Ира правда выглядит готовой не только танцевать, но и идти в настоящий бой, такая она смешная со своими нахмуренными бровками и поджатыми губами, но Антон ей этого точно не скажет, ведь не хочет получить болючую оплеуху, а Ира может, он проверял. Кузнецова встает в исходную позицию - ноги на ширине плеч, руки на поясе - единственную, которую Антон помнит со школы. Шастун копирует ее стойку и радуется маленькой победе, когда, глянув в зеркало, видит, что пока еще он не выглядит клоуном, хотя понимает, что это ненадолго. Ира, естественно, тоже знает, что все настолько плохо, но не обращает на это никакого внимания. Ей бы и правда было проще попросить какого-нибудь Егора, который мало того, что танцует как бог (не вальс, но какая разница; Антон, вот, вообще ничего не танцует), так еще и милосердный настолько, что не только бы поехал с ней, но и накормил бы всех беспризорных кошек в округе по пути. Но Ира захотела репетировать с лучшим другом, ведь «Антон, ну это же круто!», хотя сама не смогла привести ни одного аргумента кроме «круто» и «ты ж мой лучший друг», но это ей никак не помешало. Арсений, видимо, настроившийся на продуктивную тренировку и оставивший за дверью свое веселье, тяжелым взглядом обводит сначала Иру, потом Антона и недовольно поджимает губы, покачивая головой из стороны в сторону. Шастун тоже смотрит в зеркало, пытаясь понять, что же не устраивает преподавателя, но его поза, вроде, не настолько ужасна, чтоб корчить рожи. Это даже обижает немного. Он тут старается, а на него смотрят, чуть ли молнии не метая, хотя еще минуту назад взгляд выражал веселье и интерес. Что за биполярка. - Снимайте кроссовки, - неожиданно произносит Арсений, а Шастун, заслышав просьбу, теряется, вспоминая наставления Иры на счет одежды, где чистые кроссовки точно мелькали. Кузнецова выглядит такой же сбитой с толку и лишь вопросительно глядит на преподавателя, который своим взглядом выражает лишь ту же серьезность, что и до оглашения просьбы, значит не шутит, - на свадьбе же не в кроссовках танцуют, - недовольно поясняет Арсений, закатывая глаза, - вообще, в идеале, лучше сразу привыкать к обуви, в которой будете танцевать, сейчас же лучше в носках, чем в этом ужасе. Антон готов оскорбиться, ведь его найки за девять тысяч точно не ужас, а вполне себе очаровательные кроссовочки, но спорить и доказывать что-то не хочется. Он вспоминает свой позор, с которого прошло минут пять от силы и прикусывает язык. Больше, кажется, опозориться невозможно, но Антон знает, что стоит ему только перестать фильтровать свои слова, и его погонят ссаными тряпками прочь, даже не дав оправдаться. А этого очень не хочется, ему бы ещё полюбоваться красивым мужиком. Поэтому он молча аккуратно развязывает свои кроссовки и стягивает их двумя руками, что для него совсем не характерно. Ему бы надавить носком одной ноги на пятку другой, таким образом избавляясь от обуви, даже не расшнуровывая, но плохо обращаться с новенькими, чистенькими кроссовками совсем не хочется. Кроссовки отправляются к стенке, а Антон снова выходит на центр зала, радуясь, что надел новые серые носки, которые и под футболку по цвету идеально подходят, и не оголяют пяточки или пальцы. Ира же разувается с еще большим нежеланием, будто наступая на свою гордость, желающую обматерить Арсения всеми самыми грубыми словами и драматично хлопнуть дверью. Но девушка понимает, что ей нужен танец именно от этого хореографа, одного из лучших в Москве, о чем она успела обмолвиться еще в машине. После завершения такого легкого действа, растянувшегося на несколько долгих минут из-за упрямства одной дамы, Арсений одобрительно оглядывает их, будто не ждал, со всей строгостью наблюдая за неспешными движениями, и приступает к занятию. Представляя вальс, Антон понимал, что это сложно, но не настолько же. Тянуть носочек откровенно не получается, хотя он так и не понимает, зачем это делать, переступая с одной ноги на другую. Нижние конечности совершенно не слушаются, норовясь оттоптать Ире все ноги, хотя она и сама несколько раз наступает на Антона, а один раз даже подножку случайно ставит, из-за чего Шастун очень комично шлепается на пол, чудом успевая подставить руки ради спасения своего носа. Хотя улыбка и мелодичный смех Арсения, который все занятие до этого изображал буку, явно стоят той боли, что пронзает коленки и ладошки Антона при падении. Вообще весь Арсений стоит этого неловкого вечера. А особенно момент, когда Арсений, пытаясь объяснить Антону, как нужно правильно вести партнершу, встает к нему в пару и минуты две кружит Шастуна по всему залу. И мужчина даже не опасается за свои ноги, которые, впрочем, так и не становятся затоптанным, ведь Антон настолько пересирает за здоровье преподавателя из-за своей неуклюжести, что даже дыхание задерживает. Вдыхает он лишь иногда, когда чересчур уж приспичит, полностью концентрируясь только на своих ногах. А в голове у него только раз-два-три, раз-два-три. Он даже не глядит на своего вынужденного партнера, а только куда-то сквозь него, лишь бы не сбиться и не испортить все. Антон и так опозорился по самую макушку, должен же он хоть где-то не налажать. С Арсением танцевать Шастуну нравится. Все его движения очень плавные и мелодичные, будто он - пушинка, управляемая слабыми порывами ветра, хотя держит крепко, кружит в танце настойчиво, не давая и движения лишнего сделать. Антону стремно признаваться в этом даже себе, но ему неожиданно нравится такой танец. С Ирой совершенно не то. Они постоянно путаются, сбиваются, и в зале, кажется, чаще всего раздаются слова «прости» и «извини», что тоже смешит Арсения, хотя он старается маскировать ухмылки за наигранным кашлем, чтоб лишний раз не смущать парочку, которая и так чувствует себя довольно неловко, за что ему огромное и такое же неискреннее, как и его кашель, спасибо, ведь ни черта он не шифруется. Как минимум, Антон сразу раскрывает его великолепный план и каждый раз вздрагивает, услышав кашель, граничащий со смехом. Ира больше не кажется серьезной и строгой дамой, которой место где-нибудь в офисе и обязательно в роли начальницы отдела, чтоб строить всех подчиненных, чем в жизни она всегда и занимается (только ей за это не платят). Теперь она скорее маленькая, упрямая девочка, хмурящая бровки и чуть ли не плачущая от досады, ведь прошло целых сорок пять минут с начала репетиции, а они с партнером так и не сделали нормального круга, который требует от них строгий преподаватель. А этот самый преподаватель, кстати, единственный, кто чувствует себя прекрасно в данной ситуации: ходит по залу, оценивающе смотрит, иногда делает небольшие глоточки своего кофе, смакуя (а он все никак не заканчивается), дает какие-то советы, которые вообще-то очень важны, но Антону, от слова совсем не дружащему с вальсом, они нахуй не сдались. Сам Шастун не чувствует ни обиды, ни потребности показать, кто тут папочка, в отличие от Иры, ни желания въебать (или выебать) надоедливому мужику, которое было в самом начале, уже после того позорного слюнопускания. Сейчас оно заменилось легким интересом и уважением, ведь тот уже бьется сорок пять минут, но так и не сорвался, придерживаясь своего холодного тона, хотя поводов была хуева туча. Антон лишь чувствует вселенскую усталость и боль в тех мышцах, которых он никогда даже не чувствовал. Он уже раза два хотел бросить все (видимо Кузнецову, причем в самом прямом смысле этого слова) и упасть звездой на пол в центре зала. Арсений и Ира могли бы повальсировать вокруг него, будто он новогодняя елка, Шастун бы даже не обиделся. Но, глядя каждый раз в молящие девичьи глаза, он берет себя в руки и продолжает выполнять одни и те же, уже ненавистные, махинации, еле переставляя ноги. Все-таки сложно тут не только ему. Ира тоже страдает, просто в ней запала больше. Да и мотивация у нее есть: хочется, чтоб танец, который на свадьбе увидят десятки знакомых, получился, как минимум, невероятным. К концу занятия они все-таки худо-бедно проходят эти несчастные полтора круга в зале повальсом, а Арсений вполне искренне хлопает им, благодаря за занятие и прощаясь. Антон, еле передвигая ноги, плетется к двери под ручку с такой же заебанной Ирой. А Арсений, закрыв дверь, бодро удаляется вперед по коридору, неоднозначно подмигнув офигевшему Антону. Ирка находит силы посмеяться и подкольнуть Антона тем, что даже тут он умудрился привлечь внимание мужика. А потом, пока Антон везет ее домой, Кузнецовой приходится еще двадцать минут объяснять, каких же мужиков, кроме Арсения, она имела в виду и с чего она вообще это взяла. На прощание Ира смачно целует Антона в щеку и искренне благодарит за то, что он согласился помочь ей, а Антон деликатно молчит, не врываясь в диалог с двух ног с фразой «не согласился, а ты меня заставила». Он слишком устал, чтоб спорить на счет таких мелочей. Дома силы остаются только на легкий ужин, состоящий из бутерброда и огурца с чаем, и быстрый душ, который кажется самой настоящей благодатью после такого сложного и активного вечера. А такие вечера в сидячей и лежачей жизни Антона Шастуна встречаются очень редко. Засыпает он очень быстро, уморенный вкусной едой, водой, снявшей напряжение, и странной слабостью в ногах, делающей конечности, по ощущениям, легкими-легкими, невесомыми, когда они расслабленно лежат, и практически неподъемными, будучи хоть на сантиметр оторванными от кровати. Перед тем, как окончательно заснуть, Антон думает о том, что нужно больше заниматься спортом и, наверное, все-таки записаться в тренажерку, чтоб неожиданные всплески активности больше не создавали такого мощного эффекта, который завтра непременно выльется в сильную боль в икроножных и бедренных мышцах, мешающую даже спокойно ходить. Уже на грани сна и бодрствования в голове резко появляется образ Арсения, горящие глаза которого вызывают неконтролируемый прилив нежности. Антон засыпает с улыбкой на губах, думая лишь о красивом брюнете.