Гранатовый вкус гвоздики. Возраст гордости

      Папа... По автомобильной дороге проспекта ноги неслись на полных порах, обгоняя гудки проезжавших авто. Каждый метр был освещён одним лишь словом — «папа». Дыхание заканчивалось от высоких скоростей, но Ник нёсся домой как мог. Каждая секунда, даже не минута, на счету. Папа... Он залетел в подъезд, снимая на ходу куртку. Учуял запах скорой, носилок, белых халатов и чуть не упал на лестницу. Зажал рот рукой от внезапного рыдания. Папа... Пожалуйста... Нет.       Дверь в квартиру оказалась не заперта и он влетел, сходу бросившись в гостиную.       — Мам, мама, я дома, я тут. Мам, — Ник побежал искать бедную свою мамочку по комнатам. Не находил. В больнице? Ей плохо?       В прихожей щёлкнул дверной замок. Мышеловка захлопнулась.       Ник выбежал в коридор, увидев мать у двери.       — Мам, что? Что с отцом, где он? — панически бросился к Софье Павловне сын, хватая её за руки.       Но Соня холодно убрала руки за спину, опустив надменно глаза.       — Почему Семён мне звонит и говорит, что ты сбежал из ресторана? Где ты был? — на её лице не играло ни тени боли, горя, отчаяния. Она была свежей, цветущей розой. Опасно-воинственной.       Ник в растерянности попятился от неё.       — Мам, папа где? В какой он больнице? Что с ним? — он искал в ней панику. Да, конечно, у матери паника, поэтому она так холодна и глаза без слёз. Пустые. Она выплакала всё о своём муже. Господи, милая...              — Я кажется вопрос задала: почему ты сбежал? — надменно вопрошала Софья Павловна, закрывая своим телом входную дверь, скрестив руки на груди.       Никита от страха кинулся вновь к ней. Нет, боже мой, всё ещё сложнее. Это припадок. Она потерялась.       — Ты меня слышишь вообще? Мам, очнись, папа где?       — Отвечай, пожалуйста, мне, когда я с тобой говорю.       И всё окончательно запуталось в голове Никиты. Надежда была, что всё обошлось, всё ещё можно обернуть в лучшее. Но пустота матери не внушала веры в лучшее. Ник побледнел.       — Папа, что он... он... Мам...       На тумбе зазвонил телефон. Софья Павловна стояла как вкопанная, не отводя от сына глаз.       Не слышала ничего более. А телефон звонил, звонил, просился на ответ.       Ник кинулся к аппарату. Это из больницы, точно, господи, да.       — Алло! — задрожал он, еле держа телефон в руках.       — Никита, — в трубке зашипел бодрый голос отца, — позови мать свою. Битый час ей звоню, она трубку не берёт.       Душа парня похолодела. Галлюцинации? Но это он, отец, так ошибаться невозможно. Это он.       — А ты сейчас где? Что с тобой? — чуть не плача тараторил Ник.       — Со мной? Да всё в порядке. Вот, в поезде ужинать сажусь, — морда поезда неумолимо приближалась, стирая доверие между близкими людьми. — Меня в командировку срочную вызвали. Это два дня всего. Ты потерпи...       Не глядя Ник завершил разговор, бросив телефон обратно. Опять укутался, ложью.       — В реанимации, значит? — взмахнул трагичный голос.       Мать не посмела моргнуть.       — Ты ослушался условий домашнего ареста. Это не допустимо.       Ник бросил свою куртку на пол.       — У папы сердечный приступ, да?       — Ты сбежал к... — Софья Павловна задрожала, убеждая себя в том, что всё правильно сделала. Она же не могла упустить возможность лжи. Во благо всё это. <i>Судьи, господа, она же мать, ей позволено...       Но сердце сына болталось в неведомых ранее судорогах.       — Ты соврала, — выдавил он. — Грязным, бесчеловечным образом. Как ты могла? Как ты могла?! Я чуть не умер, пока бежал сюда.       В стену постучались соседи. Два часа ночи, имейте совесть. Но где вы её тут увидите? Она осталась в прошлых годах. Откроется ли когда-нибудь.       Лицо матери, в конце-концов, исказилось скорбью. Она знала, что совершала ошибку и миллион раз подумала, перед тем как набрать номер Субботина Кости, ещё раз подумала перед тем, как зарыдать в трубку фальшиво, но, когда дело было сделано, её посетило беспечное облегчение. Да, она всё правильно сделала. Ей было необходимо это мизерное право лжи. Во благо любимых.       — Я была обязана тебя вернуть домой. Любым способом. Ты потерял всякий контроль и разум.       Они перешли оба с русского языка на дьявольский. Каждый о своём. И Ники, ещё недавно заражённый уважением, потерял его. Бросился к Софье Павловне, растерялся, и схватив её за плечи встряхнул. Раз, другой.       — Соня, очнись. Очнись! Ты зашла слишком дале...       Пощёчина. Уже привычная ему ответила в лицо.       — Не смей меня так называть! Я — мать твоя.       — Мать? Та, что готова меня сгноить, за то, что я люблю, по-настоящему люблю? Та, что мужа родного готова похоронить, лишь был я бросил любимого человека? Это вот после этого ты мать? Да что с тобой?       Он сорвался. Говорил и не хотел таким быть. Жестоким. Похожим на неё, но эти двадцать лет взыграли сильнее, чем долгие годы молчаливой любви к тому мальчику с янтарными глазами, с которым ему оборвали последнюю ночь. Ещё всё можно. Вернуть. Нагнать. Никита бросился к шубе Софьи Павловны, выворачивая карманы. Ключей нет. Он бросился к её кителю, шмыгал носом и выворачивал карманы дамской сумочки, а она смотрела. Каменно-важно. Господи, какое же скотство, знает, что нельзя, но теперь уйдёт. Или сам, или...       — Ты не выйдешь больше из этой квартиры. Никуда, — непоколебимо Софья Павловна выпрямилась, оперилась. Для защиты.       Никита вплотную подошёл к матери.       — Иначе что, по статье меня в тюрьму отправишь? Давай. Я даже помогу тебе: нападение на сотрудника внутренних дел при исполнении.       Соня опустила глаза. Спокойная. Она готовилась к этому дню. Знала, что скоро он наступит — сын сорвётся с цепи и ей придётся жать все возможные тревожные кнопки.       — Он не стоит того. Ты что думаешь он в свою Канаду просто так едет? За мечтой? К мужчине он едет, — уверенно Софья Павловна ткнула сыну в лицо экран телефона. Документы Кости. Фото, данные латинскими буквами, посольство Канады. Ник от испуга отошёл назад. Боже, она готова была и залезла даже туда, куда невозможно. Софья Павловна вытянула телефон вперёд. Пусть полюбуется. Заглянет правде в лицо. — Кевин Уилсон, тридцать два года. Полгода назад развёлся с Итаном Харрисоном. Его имя вписано как «поручитель» в канадских документах Субботина, видишь? — она приблизила фото документа. О, сыночка. Жизнь ужасна и она берегла его, как могла. Но он не верил. Стоял теперь и слёзы не мог стереть с лица своего. Не хотел. Пусть идут. Мать прижалась ладонью к его щеке и тихо заключила. — Видишь? Ты ему не нужен, Никита.        Для неё ничего не было невозможным. Завоевать душу сына — Соня выиграет эту войну гвоздик. Возьмёт и копья, и стрелы, и мечи, и ружья. Всё, что под руку попадётся. Она и смотрела так перед собой. Взгляд тёмного, мрачного леса. И не видела, совсем, что сын вышел из строя. Уже.       — Он уезжает от людей. От тебя и таких как ты — фальшивое благо страны. — Ник закрылся руками, не в силах смотреть более на Софью Павловну. На её эмоции, с которыми не происходило ничего. — Ты знала, что Костя не виновен, но всё равно устроила ад. А ему было всего шестнадцать лет. Ты знала, что у него есть маленькая сестра и мать одна воспитывает детей. Но ты плевала на это. Главное — самоутвердиться, раскрываемость преступлений поддержать. И ты воспользовалась этим делом. Ведь что сделает шестнадцатилетний мальчик: у него ни адвоката, ни денег, ни отца нет. — без остановки говорил Ники. — Я был ребёнком, но не глупым, и помню как тётя Марина стояла перед тобой на коленях у нашей квартиры. Она просила закрыть дело, предлагала тебе деньги, умоляла ещё раз допросить пострадавшего парня, но ты продолжала ходить и копать под Костю, отправляла его по психиатрам, где ему каждый раз говорили, что он гей. Шестнадцать лет было ребёнку и он просто защищался! — комок нервов сделал удар в спину, потом в челюсть и под колени. Много раз Ник просил себя представить, как могли выглядеть разговоры Кости и Софьи Павловны. Встать на его место и хоть немного узнать свою мать. Но пересказ прошлого не давал плоды. Лучшие. — Ты унижала его, паскудила и не хотела понять. Ни его тогда, ни меня сейчас. Ты не слышишь нас, мам. Ты думаешь только о себе. О своей правде, о своей должности. Ты копаешься в чужом белье, не гнушаясь ничем. Косте нужен поручитель для получения ПМЖ в Канаде, школа при посольстве дала Кевина, — Ник, сожалеюще, покачал головой. — Они даже не знакомы.       Адвокаты вырастают из тех, кто на них не учится. И эти люди становятся страшней преступника в глазах прокурора.       Машинально Соня бросила взгляд в сторону. Влево. В суде всегда слева есть графин с водой, когда она не знает, что ответить. Но это — дом. И она не поняла как здесь оказалась. Зачем?       — Ты не знаешь всей правды, — как заклинание вторила она, грозя сыну пальцем.       Оба превратились в дуэлянтов, замерев у стен напротив друг друга. Минус больших квартир — разбег слишком велик. И чем дальше от тебя человек в замкнутом пространстве, тем сильнее воспаряет желание правду сказать. Всю. До капли.       По телу Никиты разгулялась температура. Пот струился извилистыми линиями по спине, сушило горло и висок, пытаясь вырвать кровь наружу, стучал повышенным давлением. Тахикардия.       Он двинулся по часовой стрелке навстречу к матери.       Она попятилась назад.       — Твоя правда мне нужна меньше всего, — голова Никиты закрутилась. — Твоя правда ничего кроме боли и отчаяния не приносит. Мне от тебя больно, — Соня всё ещё пятилась прочь от сына, опуская веки. Руки её посинели. От страха перед ним. Но она слушала. Послушно. — Каждый день я смотрю в твои глаза и больше не вижу тебя, мам. Ты придумала себе меня. Другого Никиту. У которого больное сердце и его надо лечить. Но я любил, мам и сердце у меня было в порядке. Я был в порядке, всегда. Тебя я любил и болел, потому что ты не отвечала на эту любовь. Я любил Костю и болел, потому что его нельзя любить. — прошибло током и Софья Павловна остановилась, умоляюще взглянув на сына. По его лицу катились и катились слёзы. — Не рассказывай мне какая я мразь, я это и так знаю. Но я счастлив, мам, быть такой мразью. Наконец у меня получилось сквозь долгие годы любить и не чувствовать этой чёртовой боли, что я никчёмный и вынужден всю жизнь у всех ходить выпрашивать любви. Как у тебя, — и Соня зашагала ещё быстрее, словно раскручивала ногами моховик времени в обратную сторону. Всё шла и шла, до самого девяносто седьмого года. — И ты, мама, всё равно возвращаешь меня в боль. Каждый день. Чтобы доказать всему миру, себе, своей матери, что ты хорошая. Идеальный прокурор, правильная жена, лучшая мама. Но нет, ты — три в одном и это не разные вкусы. Один. Потому что ты со всеми прокурор, — Ник говорил и не чувствовал как его голос превращается в рыдание. Хрипит, скулит, выматывается. Тело бьётся в жаре и он ещё бьётся, бьётся за себя. — Вот это всё: арест, запреты, пощёчина не ради меня. Ты для себя это делаешь. Ты не мне хочешь помочь, а свои ошибки исправить. Тот мальчик из твоего детства, изнасилованный на твоих глазах. Ты не спасла его. Он — твоя ошибка, — Соня застыла, распахнутыми глазами глядя на сына. На эту территорию боли, в её закрытую потаённую палату никто не имел право заходить. Даже она сама. И вот он — нежный мальчик, пришёл. Родной сын. Распахнул, залез рукой и больно сжал тот день 1974 года. Голова Никиты наклонилась вправо, заглядывая в упавший ужас матери, в её, кричащие рёвом маленькой девочки, глаза. — Ты не смогла спасти его, поэтому взялась за меня. Ты не наказала тех тварей, что надругались над ним, поэтому взялась за Костю. Скажи, я похож на того мальчика? Похож? — губы Софьи Павловны задрожали, но не слезинки она не уронила. Не пошевелилась. — Ты помнишь, я вижу, что ты ещё помнишь его лицо. Ты живёшь с этим лицом. Но я не он, мама. Я не ошибка, я не насильник, я не жертва. Я — твой сын, — грудную клетку сдавила слабость. Пустота. Ноги. Им не хватало сил и Ники по стенке опустился на пол, не отводя взгляд от матери. — Я живой, я такой, какой есть. Зачем ты так со мной? — он встал на четвереньки и, теряя равновесие, пополз к матери. К её ногам. К её прощению. К её разуму. К её милости. — Умоляю, не надо больше, мам. Не мучай меня. Отпусти меня. Просто отпусти.       И когда он слабый, в слезах, вцепившись в ноги ручонками дышит одними лишь всхлипами, Соня сделала вздох, ощутив как её сердце наполнилось болью.       Настоящей. Матери за сына.       — Никита, господи... — сердце застучало в горле Софьи Павловны. Она руками шарила по голове сына, по мелкой дробной дрожи его и сама не ведала, как опускается с ним рядом. Коленями на пол. Слезами на щёки. — Бедный мой мальчик. Скоро всё по-другому будет. Ах, как я много ошибалась. Завтра, завтра же всё будет по-другому. Сынок мой...       Её сердце. Оно заработало. Оно есть. Обдало щёки страхом. За сына. Болью стыда. За саму себя. И этого Ники не мог выносить.       Мам, господи, где же ты была раньше?       — Мам, ничего уже не будет. Всё рухнуло, мам, — всхлипывал Ник и всё ещё ползал у её ног.       В ней что-то дёргалось от слёз и крайней слабости сына. Он был жалок. Перед ней. Таким, каким мужчину в живую никогда не увидишь. Софья Павловна прижала к себе голову Ники, успокаивая его. Неумело, слишком сильно. Чтобы не дёргался.       — Нет, не говори так. Он же улетит завтра, да? — она подняла голову сына за подбородок и, прочитав в его глазах немой ответ, часто заморгала. От слёз радости. — Всё будет по-другому. Мы вместе справимся. По-другому всё будет, мой мальчик, — глаза женщины устремились в стену. Она в ней что-то видела. То будущее, прекрасное и безоблачное, о котором говорила. Плечи Ники в страх дёрнулись, но мать не отпустила. — Завтра мы поедем с тобой в больницу, тебя примут хорошие специалисты. И скоро, скоро будет всё как прежде хорошо.       Мама кончилась. Ей не хватило внутренней энергии, ресурсов природной любви, чтобы остаться матерью. И нет, она не стала снова прокурором. Кто-то страшнее. Праведник, моралист, психиатр, судья и всё в одном хрупком флаконе.       Никита в ужасе дёрнулся снова.       — Что? — его голова задрожала болью. Страшный сценарий. Тот, о котором он старался не думать. Она же должна желать лучшего сыну. Она же не может пойти против самой себя.       Может. Та сила, что хочет добра, но делает зло, всегда плывёт против течения.       Увидев панику в глазах смотрящего, Софья Павловна с нежностью, нараспев, заговорила:       — Тише. Там хорошо, Никит. Это не медикаментозное лечение, не гипноз, — её голос сквозил напускным, притворным, более вымученным убеждением. — Сейчас столько новых технологий и методик появилось. Тебе там помогут, сынок. Там хорошие люди.       Дышать не выходило. Пару дней назад, сказав, что уехала к подруге в гости, Софья Павловна наведалась в клинику. Та, что за городом: корпус профилактики, корпус интенсивной терапии. Затерянный за холмами и зелёными лесами белоснежный город, где всё белым бело. Для вечного покоя.       На встрече психиатр сказал:       — Будьте для него ласковой, милой мамой. Той женщиной, которая его ещё любит. Вам надо убедить сына так, чтобы он ни малейшего сопротивления не оказал и пошёл туда, куда вы скажете. Спокойствие — ваш союзник.       И она действовала. Как научили. Заглядывая в лицо молодого парня, видела сыночка лет десяти. Обнимала крепко. Плакала. Приголубив его, тянулась окутать своей мягкой силой.       Ник упёрся в руками в пол, не шибко сильно вырываясь из рук матери, — ещё боялся причинить ей физическую боль, но уже не мог, не мог её выносить. Она... Она... Она...       — Мама, нет. Ты не могла со мной так поступить. Нет, — зажмурившись он метался, плакал, но материнская фальшь была крепка. Нежная Сонечка целовала своего мальчика в макушку, перебирая его волосы, улыбалась в воздух, блаженно, почти бессильно.       — Завтра утром приедут врачи, заберут тебя, я поеду с тобой. Мама с тобой рядом будет. Не надо бояться. Это хорошее место.       — Зачем ты так со мной, мам?       — Нет, не надо, — Софья Павловна позволила себе поцеловать сына в щёку, но тот сжался от боли. Обожгла. Уничтожила. — Я знаю, что ты не больной, — продолжала верить мать в свои миры, довольная тем, что обмякшее тело сына уже было готово не уйти от неё. А там рукой подать до его послушания. — Просто тебе помочь надо. А там помогут. И ты перестанешь страдать, начнёшь новую жизнь. В армию не пойдёшь, нет. Полечишься, год-другой, а потом в университет вернёшься. Ты же хочешь доучиться, Никитушка?       Имя для рывка. Разорвало.       — Прекрати это! — Ник разорвал болезненное единение с матерью и, вскочив на ноги, заметался по коридору. Внезапно закружилась голова. Где выход? Он прямо сейчас и к Косте. Бегом! Но голова кружилась ещё сильней и парню пришлось прижаться к стене, пока Софья Павловна продолжала жужжать у уха.       — Тебе запудрили мозги. Я знаю это. Господи. Убедили, что ты можешь обмануть и себя, и природу. Но сынок, я этого не допущу, — Ник немного отдышался, поймав помутнение сознания от происходящего сюрреализма. Нет, надо бежать, бежать. Он рванул к двери, но мать схватилась за него, впялив свои сумасшедшие глаза. — Геи думают, что им всё можно, они вне закона и могут в свои грязные делишки втягивать таких как ты — прилежных парней. Порабощать. Но нет, они ошибались, — голова Софьи Павловны тряслась как болванчик.       И с детского лепетания она опустилась на глубокий, грубый хрип. — Все они со своей пропагандой будут гореть в аду. Ник задрожал, сжимая руки в кулаки и сквозь зубы выдавил:       — Тогда пусть занимают очередь. Потому что я буду первым.       Бежать. Роняя тапки, гордость, всхлипы. В комнате осталось слишком дорогое сердцу и Ники вернулся туда, забрать насовсем. Сгрести себя в совочек, скинуть осколками в кулёчек и...и... Сил было не много и, ощутив зверскую слабость, Ник сжал спинку стула, согнувшись над столом до самого низа.       Мать тихоней дошла до двери его комнаты, повернула тихонько замочек. Хлипкий, его легко сорвать, но она повернула, облегчённо лопоча в щель:       — Ты посиди, посиди. Успокойся. Подумай обо всём толково. Ты же умный мальчик. А завтра мы договорим. Успокаивайся.       Её шаги зашаркали в сторону кухни. Ник бросил на пол сумку, услышав как капает что-то в стакан на кухне. Успокоительное. Раз, два... Каждая капля стучит по вискам.       Прямо здесь, прямо сейчас. Глаза не могут моргать. Ники качнуло раз и он сел на кровать. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Сжал переносицу, услышав шум в ушах. Нет, он спать не будет. Сейчас же на выход. Двадцать два, двадцать три... В руках его были пластинки... Двадцать восемь, двадцать девять... Повалились на пол и веки кареглазого беглеца закрылись. Тридцать. Он потерял сознание, не приходя в себя. До утра. Кось, я приду к тебе, жди...       Была цель, такая простая и понятная — остаться вместе. Пройти сквозь полосу препятствий. Остаться людьми. В любви. Но тело в отключке и душа непробудная. Спит. Была цель... А стала мечтой. Невозможной.       Внутренний будильник бешено загорланил. Задервеневшая рука поднялась в воздух и сжала его. Не получилось. Пустая слабость вонзилась в мышцы и Никита резко распахнул глаза. Утро. Тёмное. Зимнее. Он дома? Вот чёрт! У шкафа стояла мать, копошась в вещах своего ребёнка. Трусы, футболки, носки, — ах да, две кофты надо ему положить, вдруг там будет прохладно. Там? Ник встряхнул своё помутнённое сознание. Соня собирала сумку сыну в клинику —филиал пятой психиатрической лечебницы. Его документы уже были бережно выложены в отдельный пакет и ночной обморок сына прошёл мимо женщины.       Свет в глаза не бьётся. Значит, утро. А если поздний вечер? А если ночь? А как сутки прошли? Костя!!!!       Ник вскочил на ноги.       — Сколько время? — как не в себе он побежал из комнаты, ещё не успев прийти толком в себя.       Мать кинулась за ним следом, быстро обняв за плечи. Глаза карие успели лишь уцепиться за циферблат наручных дамских часиков на тумбе и увидеть стрелку на восьмёрке. Ох, чёрт!       — Тихо, тихо. Сейчас позавтракаешь и поедем, — мама Соня тянула ребёнка на кухню. Завтрак, любовь, забота. Она играла в свой любимый приём — сделать вид, что всё в порядке.       Но катастрофа хлынула из Никиты мгновенно, и он схватил мать за плечи.       — Мама, Костя улетает. Прямо сейчас. Навсегда, мама. Мы не попрощались, мама.       Софья Павловна сжалась от жалости. К себе. Как же всё было ночью напрасно, безрезультатно.       — Я не пущу тебя. Опомнись, Никита. Тебе не нужна такая жизнь. Такая любовь...       — Мам, прошу. Всего лишь проститься. Да будь же ты человеком.       Но Соня молча мотала головой, перекрывая сыну кислород. К двери.       Каждая минута была на счету. Терять в этом доме было уже нечего и Ник кинулся к тумбе у входа. Уже всё ушло. Она не отпустит, господи, никак. А самолёт уже наготове. Ко взлёту. Прощание даётся человеку для того, чтобы открыть новое дыхание к жизни. К встрече. Влюбиться снова крепко. И когда этот шанс забирают, человек выбирает безумие. Слепое.       Ники рванул на себя ящик, швырнул его в сторону, не обнаружив там ключей. Рванул ещё один и сердце ёкнула — где же они? За что она? Каменная, бесчеловечная тва...       Руки рьяно рванули третий ящик и сердце сжалось. Неужели так? Пути и перепутья привели. В тупик. Среди документов, удостоверений и паспортов, под толщей армейских ремней на дне ящика лежал маленький пистолет, — с девяностых у Софьи Павловны осталась привычка хранить дома табельное оружие. На всякий случай. Уберечь семью. Семью? Ник смахнул порцию слёз из глаз и взял вещицу в руки. Комара не в силах убить. А себя?       Мать застыла как вкопанная. Не верила, что это всё происходит с ними. Ужасное, коварное. Обвинения уже стояли у неё за спиной, шептали на ухо зловещим змеиным голосом — «ты, ты, ты», но она не слушала, жутью глядя как сын шагнул за опасную черту. У виска.       — Если ты меня не выпустишь сейчас же — я застрелюсь, — уверенно рука поднялась и он вытянулся по струнке.       Под ногами пол затанцевал адские танцы. От дрожи. Просто хотел в последний раз увидеть. Просто увидеть.       Мать сделала шаг вперёд, с вызовом глядя на сына. Сковавший ужас не позволял ни слова выдавить. Сына, ты не должен, нет. Ник поднял глаза к потолку и беззвучно выдохнул «прости меня», обращённое сразу ко всем, кому он мог причинить боль. Простите, что я просто был. За секунду подумал об отце и зажмурившись надавил на курок.       Щёлк.       Софья Павловна охнула.       Механизм не сработал.       Рука юноши бессильно опустилась вниз. Он устремил свой зловещий взгляд на мать.       — Ты знала, что он не заряжен, — задрожал его голос и он раненым быком бросился. Прямо на неё.       Женщина попятилась назад. Ещё лет пятнадцать назад вывела оружие из строя. От греха подальше. Никогда не считала верным решать жизнь холодной силой.       Не верила, что когда-нибудь родной сын возьмётся и... По-настоящему Софья Павловна зашлась в испуге.       Она не умела быть матерью, но вся та боль — за него, за её мальчика, которую она не позволяла себе испытывать, — все двадцать лет тишины воспряли и Соня ахнула. Потянулась остановить сына, принять его панику и защитить от самой себя.       Но было слишком поздно.       Превратился в машину. Без души. С одной только целью.       Ник вбежал обратно в комнату и спешно закрыл её на защёлку, подпёр дверь стулом. Если ещё минуту помедлить, то можно навсегда потерять. Костю. А если всё-таки всё кончить? Прямо сейчас? Взгляд метнулся к кровати и угрюмые брови Толмачёва приподнялись. Глаза замигали слезами счастья. Парень бросился на пол и схватил в руки монтировку. Да, всё закончить, без сожалений.       Он сделал глоток воздуха.       Мать услышала скрип половиц в комнате. Что он там? Сдурел совсем? Она билась об дверь, но той было совершенно наплевать. Ни туда, ни обратно. Он может от приступа... Что-то тяжко грохнулось. Чёрт!       — Никита, не смей! Открой дверь! Никита! — ладони бились и страх в груди затрепыхался. За него. Там люстра, высокие потолки. Соня сжала пальцы в кулаки и колотилась ещё сильнее. Пробилась мать. Ей стало страшно его потерять. Навсегда. Как это было с Субботиными — раз и нет. Господи, нет! — Никита, умоляю, прости меня, сынок. Только открой дверь, сыночек. Просто поговорим с тобой. Но он был уже не здесь. Там. Бежал в терминал аэрогавани.       Руки мужественно сжали инструмент и лезвие монтировки вошло ловко в ледяную корку между оконными рамами. Ник надавил резко раз, по окну пробежал треск. Стиснув зубы сделал ещё один нажим и треск облетел всю комнату. Оконное стекло звонко рассыпалось осколками на стол и распахнулось навстречу морозному январю.       — Никита! — отчаянно закричала мать.       Парень вскочил на стол, шатко высунулся из окна, почуяв как мутит сознание от голода.       Головокружение? Упасть? Ему было всё равно. Свежий воздух затуманил здравый смысл, руки вытянулись навстречу свободе и под ногами очутилось ощущение невесомости. Счастье. Костя. Я лечу к тебе.       Татьяна Александровна Кудина, мать Жени, работала продавцом в магазине. С обеда. Собрав мужа на смену, отправив одного сына на работу, другого к невесте, она заварила себе крепкий чай, разложила на столе любимое вышивание бисером и, довольная трёхчасовым отдыхом, устроилась за столом. Что за чудесные времена, когда трёхкомнатная квартира для одной тебя и телефон в отключке?       Но в домофон позвонили. Резвые пять нажатий.       Женщина распахнула дверь и от испуга тихо вскрикнула. На пороге стоял ошарашенный Никита, — весь дрожащий от холода он переминался голыми ногами на бетонных плитах. Его глаза ни секунды не стояли на месте. Носились. Туда-сюда.       – Тёть Тань, можно вашу машину? На вопросы нет времени, умоляю, — выпалил парень.       Этот мальчик, все всегда во дворе знали, хлопот доставлять не умеет. Прилежный, опрятный, умный, воспитанный, приличный. Как Женька-сын его обожает, гордится другом. И если вдруг у этого мальчика что-то да случалось, а такого не было никогда, вопросов и, действительно, никто не задавал.       Мать Жени быстро закивала, схватив свою сумку.       — Да, да. Сейчас.       Ник с надеждой смотрел на её поиски. Он бы и не посмел никогда врываться в чужой дом, беспокоить Татьяну Алексеевну даже по экстренным делам, но рыдание уже прилично раздирало его изнутри, и сидеть на месте попросту не мог, не мог, не...       — Вот, — тётя Таня милосердно вложила Толмачёву ключи от своего авто в красные от пожарной обледенелой лестницы ладони. — Там полный бак, — добавила они и быстро убежала в комнату, затем вернувшись с обувью в руках — бирюзовые зимние кроссовки.       Женщина протянула их Никите. У них всё равно одинаковый размер. — Они, конечно, женские, но куда ты босиком?       Ник быстро накинул обувь и чмокнул женщину в щёку, оставив на её лице свои слёзы.       — Теть Тань, спасибо. Я верну, я верну.       Выскочив из подъезда, Ник не боялся быть пойманным. Мать. Наверняка она решила, что сын слабовольно решил и свёл все счёты. И как она, бедняжка, забыла, что пятнадцать лет назад самолично распорядилась под окнами сына приделать пожарную лестницу. На всякий случай. Безошибочно Никита нашёл вишнёвый «ниссан», заревел мотор. В последний раз взглянул на то как болтается разбитая створка окна, зазывая вернуться.       Прости меня, мам, когда-нибудь.       И шины круто сделали вираж. Исчезли.       Последнее усилие. Соня сделала его и дёрнула дверь комнаты сына на себя. Её принял зимний холод, брошенные на съедение ветру стены, увешанные музыкальными нотами. Листы трепыхались, зябко заворачиваясь в разные стороны и ещё можно было увидеть за ними чьё-то светло будущее — Париж. Соня замерла на пороге, не решаясь взглянуть на окно, где уже успели остыть следы.       В мыслях женщины вернулось коварное слово. Виновата. Но его она уже не пыталась заглушить. Слушала и кивала, пошатываясь двигаясь к окну. Вдоль уютного тихого дворика петляли следы голых пяток и Соня облегчённо заплакала, — убежал, господи, слава богу просто убежал, — но затем её счастье пало. Обратно в чувство собственной вины. За многолетнюю карьеру прокурор Толмачёва сама себя поймала таки по статье семейного кодекса — «неумение любить». Комнатный хаус заплясал перед серыми глазами, и женщина, не моргая, ловила всё, что было про него, про её сына: на столе покоились исписанные от руки нотные листы, письма Кости, подаренная им брошь в виде цветка и снова записки Кости, которые он подкидывал весь декабрь в «Монреаль». Сердце Софии заколотилось и она опустилась на пол. Где она проспала его? Где упустила? Где и когда она могла признать эту вину за собой и смириться? Рядом с рукой оказалась маленькая серая коробка. То, до чего её руки дотянуться за последние четыре месяца не смогли в поисках истины. Соня притянула её к себе на колени, открыла и на пол посыпался бесконечный поток квадратных записочек: две тысячи пятый, две тысячи восьмой, две тысячи одиннадцатый, четырнадцатый, шестнадцатый... Пятьдесят восемь записок. И все о нём, о Косте. Она разворачивала их по очереди и, не прочитав и строчки детского почерка, быстро бросала. Надо всё успеть просмотреть. Соня бегала по словам, в каждой записке натыкаясь на одно лишь имя — Костя. Она быстро дышала, не веря в то, что так сильно ошибалась. Нет, не болен. Нет, не болен. Просто... В руках женщины оказался неумело исписанный пляшущими буковками четвероклассника клочок бумажки, — «Я хочу, чтобы мама меня любила так, как я думаю о том мальчике». Он был всегда. Тот Костя. В его снах, мечтах, необъяснимых страданиях. Собрав все записки в руки мать прижала их к своему лицу и не смогла сдержать рыдания. Пришло время платить за свои ошибки. Мальчик искал любви. Мальчик больше не вернётся домой. Мальчик, мой.       Мальчик бежал. Со всех колёс. Сколько мог давил на газ. Ещё немного и снова будут честные признания, извинения за грехи, обещания — навеки. В прощании себя отдать всего и запечатлеть в себе тот образ, с которым теперь долгие годы просыпаться и засыпать. До новой встречи. Или до конца жизни? Шины засвистели и       Ник крепко сжал руль. По тормозам. Как же скользко. Как же страшно не успеть. Если обернуться — там что? Асфальт падает в бездну. Пути назад нет. На поворотах несчастный «нисан» чуть заносило в бок, сигнал ближайших машин ставил на место. А город всё не заканчивался. Господи, скорее бы. Прошу.       Вдоль тротуаров Большого Города следом за авто неслась вся жизнь Толмачёва: первый день рождения, первый класс — бантик одноклассницы заслоняет классную доску, Женька во дворе за друга расквасил пацану постарше нос, отец подарил корабль из ЛЕГО, первый секс (пусть не желанный, но красивый), награждение лентой выпускника, любовь возвращается из дальних стран, первое объятие от мамы на совершеннолетие, рубашка чёрная на похороны, ещё один первый секс (нежнее нежного, волшебно), бег по лужам и поцелуй во дворе как клятва — в горе и радости, болезни и здравии, последний танец, последние янтарные глаза — Костя, его слёзы — его прекрасные чувства.       Городская дорога заканчивалась и вдоль неё оставалось ещё много места для прекрасных моментов. Начинать их надо с прощания.       Авто ускорилось, когда под колёсами оказалась почти пустая загородная автострада. Широкая. Зимняя. Слева по обочине давно сорвало дождями и ветрами место аварии годичной давности. «Не теперь» — думал Ник, и шёл на взлёт по полосе со скоростью космической ракеты. Минуты замедлились, застыли. Он бросил авто на подъезде к аэропорту. Побежал. Без куртки, против ветра. Успеть бы, успеть. Сердце его то замирало, то отпускало два глубоких удара, подгоняя бежать по коридорам аэропорта, возмущая мерное шебуршание пассажиров. Зал ожидания, господи. Слепо парень проскочил эскалатор, взбегая по лестнице через сумки да чемоданы. Успеет, успеет. Он уже предчувствовал как заметит высокую фигуру, широкие плечи, подбежит и обнимет со спины. Успеет, успеет. И зима снова превратится на десять минут в лето.       «Я тебя не оставлю, буду любить. Вечно» — вторил Ники себе шёпотом, задыхаясь от скорости бега. Успеет, успеет.        Ещё одна лестница, где столпились провожающие на заграничный рейс, была пройдена.       Мало. Почему людей так мало? Раз, два. Задрав голову, Ник сосчитал человек десять. Нет. Что, отменили? Перенесли? Он побежал одёргивать каждого, спрашивать — «рейс до Гамбурга, ещё идёт регистрация?Люди добрые, скажите?». Но его ноги остановились. Сердце затихло. Замолчало.       У окна стояли Арсений Степанович и Марина Фёдоровна. Обнявшись смотрели за окна на взлётное поле и губы их дрожали, когда птицы взлетали по очереди небеса. Марина утирала слёзы, а они всё бежали и бежали. Сеня, — да, сегодня он Сеня — папа для сына, не смотрел никуда кроме как на белоснежные крылья лайнеров, а они не торопились никуда. У кого-то светлое будущее только начинается, а им и будущего не надо. Им бы светлое прошлое вспоминать.       Ники быстро оказался рядом с семьёй Субботиных и, не спрашивая ничего, быстро замотал головой. Но он же должен был успеть. Должен был!       — Самолёт улетел, Никита, — всхлипнула Марина Фёдоровна, обняв Толмачёва. — Костя улетел, Никит.       И вся та жизнь, что тянулась дорогой цветов, событий, вспышек за ним — испарилась. Год прекрасной жизни как красивый фильм — плёнка закончилась быстро.       Парень сжался от дрожи, зажмурился, и внезапно обнял Арсения Степановича, тихо прошептав, — «Я не хотел».