два потока

Энид Синклер – это букет, состоящий из самых различных цветов; душистые фиалки, белоснежные лилии, красные гиацинты, резеда и другие цветы, разносившие по округе свой сладкий, нежный аромат. Энид Синклер – это кристаллы-светильники, сделанные в форме двух пышных роз – и сияющие, как звëзды в ночном небе. Энид Синклер – это фруктовые леденцы. Хрустящие на языке конфеты, но с привкусом кислого, невольно заставляющего сконфузиться. Энид – это Богиня любви и красоты. Это чëртова Афродита. И она чудесна, бесподобна, великолепна... В ней сошлись абсолютно все черты характера, начиная с добросердечности, желании во всëм полагаться на сердце, поступать по справедливости, – и заканчивая завистью, эгоистичностью и подлостью. Энид – разносторонняя личность. Она человек, который готов без раздумий лезть в самое пекло для того, чтобы защитить своих родных и близких. И ей будет похуй, что скажут другие на еë нелогичные поступки. Она остаëтся такой же благородной и храброй, вымученной тенью рыцарской фигуры: Энид, Энид, Энид. Энид – это яркое, лучистое солнце. Солнышко. А Уэнсдей – это... нет, не луна. Она – чëрное озеро, такое поглощающе чëрное. Но в безжизненных чёрных водах солнце, увы, почти не отражается. Оно безжизненно тусклое как будто написано дешёвой акварелью – рукой неумелого мастера. Не греет нихуя, да и вообще ничего не греет. Чёрная вода неизменно холодная, такая же холодная – режущая и жестокая, как и всë в этом блядском мире. Но Энид просто уверена, что греет. Руки у Уэнсдей не просто холодные, нет, они – ледяные. Но Энид не чувствует холода, не чувствует мрака. Да она вообще плохо понимает что чувствует рядом с Уэнсдей – такой мрачной, жестокой, пропитавшейся чужими страданиями и страхами, Уэнсдей. Убийственное спокойствие почему-то чувствует, а ещё желание. Томное, удушающе горячее, буйное, немного извращенное желание. И Уэнсдей, кажется, тоже его чувствует. Либо просто понимает Энид, без слов и взглядов, без единого намёка — как открытую книгу читает. И почему то подчиняется. Хотя, подчиняет, если быть точней. Но, тем не менее, им вместе, в одном помещении, находиться очень трудно. Они слишком разные, слишком непохожие. Хотя противоположности, как всем известно, притягиваются. И это притяжение и вправду существует. Оно есть, но ни одна из девушек не хочет это признавать. Уэнсдей просто хочет тишины – мечтает о ней. А Энид наоборот: обожает шум и всë, что с ним связано. Тишина ассоциируется с одиночеством, а одиночество со страхом, тревогой и отчаянием. И это правда неприятно и тяжело. Напоминает о тяжëлом периоде жизни, о неизбежном... Поэтому Синклер не позволяет выключить музыку, которую врубает практически на полную в свободное от учëбы время. И еë, кажется, устраивает весь этот шум и хаос, творившийся в их общей комнате. И Аддамс готова поспорить, что долго так продолжаться не будет. Она уверена, что сможет положить конец всему этому беспорядку. А на Энид получается влиять очень легко. Наверное, потому что они обе уже давно вместе, знают друг друга, понимают. И это если не брать в счëт то, что Энид, похоже, единственная, кто не обходит Уэнсдей стороной и не перекрещивается лишний раз. Все боятся и тому есть причина. Вот только одну девчонку у Аддамс всë таки не получится запугать, а так хочется... хочется новых ощущений, новых эмоций, нового страха, нового ужаса. Она хочет увидеть в светлых глазах Синклер безысходность, а не ту, вечно отражающуюся в них любовь и привязанность. Энид самая обычная и легко поддающаяся. Она будто не видит другого выхода и просто ловит кайф от того, что Уэнсдей за всë это время так и не решилась причинить ей настоящую боль, помимо простых запугиваний. Хотя поводов было вагон и целая тележка. Возможно, она расчитывала на то, что Уэнсдей что-то испытывает к ней, поэтому и бездействует, позволяет Энид творить всякие безрассудства. Ей же всë так легко сходит с рук... Но она даже не догадывалась, что у Уэнсдей Аддамс зарождается свой план. На случай. Вдруг понадобится наказать одну распоясавшуюся девочку. Она позволяет целовать себя, мокро вылизывать свой рот и тереться об себя. Боже, Энид ведëт себя как течная собака, наверное и сама это понимает... Не получая никакой отдачи, она отрывается от губ Уэнсдей, смотрит затуманенными глазами, морщится, когда ловит в еë кривой, натянутой улыбке почти звериный оскал, а в глазах – едва видимый блеск. Чëртова психичка. — Я хочу кое-что сделать... — говорит она. В общем, также равнодушно, как и всегда. Энид даже не кажется это подозрительным. Эта же 'психичка' со всей осторожностью толкает еë на кровать, что-то достаëт из кармана своего пиджака. Это была чëрная ткань, казалось, бархатная. Бесцеремонно сев на бëдра Энид, Уэнсдей обвернула ткань вокруг еë глаз, имитируя повязку. А дальше темнота. Мрак. Ткань полностью застилала глаза. Даже если постараться хорошенько всмотреться, то увидеть что-то сквозь неë всë равно было невозможно. Энид обречëнно выдыхает и внезапно чувствует, как Уэнсдей слезает с еë колен, залезает на кровать и появляется уже сзади. Некоторое время она что-то достаëт из прикроватной тумбочки, а затем резко заводит руки Синклер за спину и чем-то сцепливает их... кажется, верëвкой? Энид с ещë большим ужасом осознаëт, что не может двигаться. Они никогда не экспериментировали в постели. Уэнсдей была слишком безучастной и позволяла делать с собой, что только заблагорассудится. Но сейчас всë изменилось. И такая практика Энид совсем не по душе. Без возможности видеть и трогать – паника будто захлëстывает с головой. А Уэнсдей начинает трогать еë, целовать в разных местах и нашëптывать на ухо, что это, мол, было необходимо и ей никак не навредит. Но поверить так сразу у Энид не получается. Она даже расслабиться толком не может, даже чувствуя на своей шее чужое горячее дыхание. — Ты не волнуйся, — шепчет Уэнсдей и снова садится напротив. Тяжело было не заметить страх, напряжение, исходящее от Энид, — Я же ничего такого не делаю. Пока... По телу пробегают мурашки, когда Аддамс начинает аккуратно расстëгивать белую рубашку Энид до самой последней пуговицы. Последняя преграда – это белый бюстгальтер, который Уэнсдей тут же снимает, наклоняясь ближе, чтобы справиться с застëжкой на спине. Энид судорожно выдохнула, когда холодные пальцы Уэнсдей коснулись еë нежной, горячей кожи, прочерчивая дорожку от груди до пупка, а затем возвращаясь обратно. Горошины сосков постепенно начали набухать от одних лишь прикосновений. Синклер уже не могла скрыть своего возбуждения от пристального взгляда чëрных глаз. Этот взгляд она чувствовала даже через ткань, лишающую зрения. Уэнсдей рассматривает Энид долго. Очень долго. И смотрит и трогает, молча удивляясь этому кукольному телу, которое так и трепетало от еë касаний. Кажется, уже можно приступать. Аддамс молча встаëт с кровати и... идëт к столу. Что-то ищет, копается в вещах. Энид дëргается – без Уэнсдей на душе становится так херово и пусто. Но к счастью та быстро возвращается, неся что-то в руках. И Синклер могла только догадываться, что еë подружка могла придумать. То, что она не знала следующих действий, очень устрашало. Уэнсдей тихо хмыкнула, вытаскивая несколько вещей из коробки, и подходя к кровати. Кажется, она поставила что-то на тумбочку рядом, что то тяжелое, или, плотное? Энид толком не могла разобрать, полагаясь на один лишь слух. Всë таки Аддамс могла еë и обмануть. — Уэнсдей? Уэнсдей ничего не ответила, лишь достала из коробки зажигалку, тайком принесëнную сюда. Несколько раз щëлкнула ею, и наконец услышав заветный треск огня, она поднесла свою руку к стоящей свече... — Уэнсдей?.. Мне страшно... Когда фитиль зажëгся, брюнетка положила зажигалку на место, ожидая, когда воск наконец расплавится. Вновь присев напротив растерянной, ничего невидящей Энид, она сдëрнула с неë синюю юбку и одним быстрым движением раздвинула еë ноги в стороны. Синклер задержала дыхание, почувствовав, как Уэнсдей свободной рукой коснулась еë нижнего белья, сквозь ткань погладив выпирающие половые губы. — Приготовься, возможно сейчас будет больно, — внезапно заговорила брюнетка и заинтересованно глянула на переменившуюся в лице Энид. Сейчас она такая беспомощная и слабая перед ней... это невероятно будоражит мозг... Вмиг насторожившись, Энид поджала губы, образовывая тонкую линию. Рука Уэнсдей поднесла свечу к оголенной груди Синклер, немного наклоняя еë и следя за реакцией. Несколько капель воска приземлилось прямо на кожу, вызывая ожог. Энид вскрикнула от неожиданности и боли. На глаза подступили слезы, из за чего повязка постепенно становилась влажной. Аддамс так быстро останавливаться не собиралась: капнула ещë несколько раз на живот, зачарованно наблюдая за тем, как капельки воска липнут к бледноватой коже. Синклер же дëрнула руками, в новой попытках освободится. — Что это? Воск?! — испуганно спрашивает она, вертит головой в разные стороны, — Освободи меня, пожалуйста... — Это безобидная игра с температурой, Энид, — уклончиво отвечает она, — От этого ещë никто не умирал. Чего ты боишься? Эти слова оказались отправной точкой для Энид. Запаниковав, она начала дëргаться во все стороны, пытаясь высвободиться, но ничего не выходило. Запястья и вправду были чем-то скованны. Уэнсдей постаралась на славу. — Не дёргайся, иначе останутся кровоподтёки на запястьях, — отстранённым голосом прокомментировала Аддамс. Еë ладонь мягко прошлась от лопаток до затылка, нещадно вплетаясь пальцами в эти белоснежные локоны, наматывая их на кулак и заставляя Синклер склоняется назад, издав болезненный стон. Стон, приятный для слуха Уэнсдей. Она, не сдерживая себя, потянулась к шее Энид, впиваясь губами в небольшой участок кожи, слегка прикусывая, но тут же зализывая появляющиеся отметины. Еë рука тем временем подцепила и слегка отодвинула резинку трусов, проворно скользнув внутрь. Два пальца сразу же нашли клитор и слегка надавили, вызывая у Энид просто бурю эмоций. Но дальше простой стимуляции она не заходила – дразнила и так уже изнывающую от желания Синклер. Энид хныкает в голос – просит, поддаëтся навстречу, пытается самостоятельно насадиться на пальцы, сделать хоть что-то, лишь бы перекрыть эту пытку, эту муку, эту невозможную боль. — Ну тише-тише, — подобно змее – шепчет Аддамс, склонившись у самого уха, вызывая табун мурашек, бегающих по коже. Уэнсдей издевается. Издевается, и ей плевать, что будет в итоге. Ей плевать на чувства Энид, но одновременно с этим – безумно-волнительно хочется узнать, что Синклер думает, ощущает в эту минуту. Да, это определëнно какая-то болезнь – проказа. Это нездоровые отношения, которые было бы проще закончить раз и навсегда. Это достаточно легко. Аддамс может сделать это по щелчку пальцев, и также по щелчку пальцев Энид прибежит к ней и будет просить вернуться. Всë потому, что Энид – грëбанный собственник. Она боится одиночества и готова сделать всë, чтобы последний человек не покинул еë. Но Уэнсдей будет рядом. Однозначно будет. Она не может просто взять и бросить девочку, что так легко доверилась ей. Энид, конечно, весьма раздражающая и навязывающаяся, но Уэнсдей всегда знает, как еë усмирить. Ей нравилось дразнить. И все эти убедительные просьбы развязать руки и снять повязку с глаз – Уэнсдей попросту не брала во внимание. Она лишь резче двигала пальцами на клиторе, скользила в дырочку и касалась внутренних стенок. Другой рукой водила по разгоряченному телу, приникала губами шее, к соскам. Синклер ответно выгибала спину, запрокидывала голову и старалась ближе притереться. Сейчас еë взгляд был бы затуманенным, но его всë равно не видно из-за повязки. Из-за ощущений, она даже забыла об этой такой неважной мелочи. Казалось, действия повторяются. Конечно, они и так повторялись, но они были одинаковыми. Лицо Энид пылало ярко пунцовым, уши и щеки в том числе. Она уже не сдерживала громких стонов, рваных вздохов и хныканья. Чувства... такие смешанные. Словно, внутри что то взрывается, не острыми искрами, а нежными лепестками роз, приятно круча живот. И эти лепестки вонзаются в сердце глубоко глубоко, оставляя отпечаток. Внезапно палец Уэнсдей надавил внутри, заставив Энид забыть обо всëм на свете, сжать коленями еë руку, находящуюся внутри, и прогнуться насколько вообще позволяет спина, несдержанно простонать, наконец кончая. Приятная нега расползлась по телу, колени задержали, а по щеке потекла слеза от переизбытка чувств наслаждения. А после Уэнсдей всë таки сорвала повязку с еë лица, и в глаза ударил неприятный яркий свет, хотя в комнате было приглушëнно. Еë руки тут же освободили, но крепкая хватка ткани дала о себе знать, в виде натëртости на запястьях. Энид щурилась, пытаясь присмотреться к Уэнсдей, но та была, как расплывающееся пятно. — Всë уже закончилось, — прижимаясь к виску, горячо шептала она. Энид устало обнимала Уэнсдей двумя руками и хотела сейчас лишь одного: заснуть в еë объятиях. И, кажется, Аддамс думала о том же самом. Аккуратно положив блондинку на кровать, она удобно устроилась рядом, обвив руками еë талию. В конце концов, им двоим можно всë.