puppy heart

***

      на коленях лежал альбом с чистым листом. рядом лежал не заточенный карандаш. также, рядом валялись ошметки бумаги. перед таксистом стыдно не будет. ему уже не перед кем стыдно не должно быть. слишком поздно. сердце трясется в ритм колесам и многочисленным ямам. тело подскакивает на каждом ухабе, солнце мелькает в грязных окнах. джисоновы уши потеют в громоздких наушниках. -сколько с меня? автомобиль  подпрыгнул и остановился. солнце съело русые волосы, в салоне воняло, но Джисон молчал, чтобы не смущать. -тебе восемнадцать-то есть? - чуть картавый говор, лысая голова блестела под сельским солнцем. Джисону хочется обратно. -сколько с меня? -щенок, нужно отвечать, когда спрашивают. дверь щелкнула, открылась, таксист кричал сквозь открытые окна, пока Джисон грузно хлопнув багажник доставал чемодан.  -ты куда собрался? а платить? -я спрашивал: сколько с меня. персиковые стены дома выплюнули мужчину.  -Джисон-а, ты опять за свое?  -Чонсу-на, заплати по-братски.  Чонсу-на надеялся, что старые уши начали подводить к сорока пяти. он ошибался. сад, под которым дышалось намного легче, скрывал звуки колесиков чемодана, бившихся о плитку. пахло всем сразу и ничем, думалось обо всем сразу и ни о чем. звуки машин затихли, когда он выехал из города. вселенская тоска появилась там же. -Чонсу-на? - он же появился в садике. высокий, с чуть опухшими щеками, с глазами больше, чем яблоки в этом же саду.  -а что такого? - уши продолжали потеть, но Джисону уже все равно, снимать наушники или нет. -я думал, что будет как минимум: "привет пап", а не "Чонсу-на, заплати по-братски".  -привет пап, спасибо, что заплатил. мужчина закатил глаза. Джисон этого не видел. в саду было слишком много запахов, Хан не хотел их различать. слишком много времени потеряет. дом, где-то персиковый, где-то изодранный плавился под солнцем. в затонированных окнах мелькало отражение Джисона и мужчины, младший пятерней расчесал колтуны от поездки. -как ты добрался? -не трать времени, тебе не интересно.  -ты слишком критичен. -а ты попробуй умирать, может, что-нибудь новое для себя откроешь. Чонсу устало опустил глаза, в саду гулял ветер, в саду слишком много запахов, в саду не хочется быть ни мужчине, ни Джисону. -дома твой брат, он тебе все покажет, я должен идти. в саду, на маленьких ступеньках перед входной дверью стоял рюкзак, по-детски невинный, по-взрослому глупый.  -твой сын.  -твой брат. теперь наоборот, хотелось остаться стоять в саду. зайди сейчас, Джисон, в этот дом, от туда он выйдет только ногами вперед и не важно через сколько времени. голубое небо играло с лучами солнца и Джисон потел от веса портфеля. под лямками скопились круги, под лозами яблонь и винограда скопился маленький-большой Хан Джисон, у которого устало прикрывались глаза. в руках альбом с пустым листом и не заточенный карандаш. ошметки бумаги он подарил водителю. когда сад остался за захлопывающейся дверью, извиниться перед таксистом и уехать обратно в город хотелось больше. когда в проеме показалась розовая голова - ускорить время и умереть раньше времени захотелось ещё больше. -как здороваются в больших городах?  -ты никогда не узнаешь, - язвить нравилось всем и без перебора, розовая голова склонилась и начала хохотать.  -а ты вряд ли ещё услышишь, - язвить нравилось меньше, розовая голова начала симпатизировать. -Хан Джисон, - рука протянулась сама по себе, русые волосы одобрили розовую голову.  -Ян Чонин, - рука сцепилась с другой мертвой хваткой живого человека и почти нет.  -давай ты сам тут все посмотришь, а отцу скажешь, что это я тебе все показал? я к друзьям спешу. -Чонсу мне рассказывал, что его сын самый благородный на свете. -видимо только старший. ладно, бывай.  когда розовая голова осталась за захлопывающейся дверью, Джисон вздохнул спокойнее. когда она снова отворилась, руки сжали ручку чемодана. -твоя комната на втором этаже, там, на двери разодранный плакат.

***

      дверь с разодранным плакатом белого цвета скрывала в себе все, что можно было и нельзя. когда взрослый Ян Чонсу убежал на работу, дышать стало чуточку легче. когда маленький Ян Чонин убежал к друзьям, стало немного грустно. Джисон не искал знакомств, дружбы, общения, но чистый альбомный лист должен был принадлежать маленькому сыну отца. стол, кровать и шкаф. на полу пушистый ковер, как шерсть белой собачки. в ворсинках, слово по шутке застряло конфетти, блестящими кружочками отражаясь на палящем солнце. стол, кровать и шкаф теперь джисоновы. стол, кровать и шкаф хотелось сжечь на костре. с открытого окна зазвенела цепь на велосипеде, какой-то мальчишка кричал что-то вслед уезжающей розовой голове, залез на свой самокат и, толкнув под бок парня на скейте, с криком спустился со склона. и упал.

***

      Чонсу пританцовывал на кухне, пока там же воняло рыбой и тиной. Джисон считал его глупым. где-то в кармане была скомкана маска, там же пустые пачки, там же джисоновы заусенцы, которые он отдирал в приступах. а где-то по привычке живот крутил узлы. -Джисон-а, - мерзко и слишком певуче тянул Чонсу, вдыхая побольше чистого воздуха через открытое окно. кухня ужасно пахла, Чонсу не питал симпатии, Джисон не знал, где лучше. -Чонин провел тебе экскурс в сельскую жизнь? - мерзкий смех, мерзкая улыбка, мерзкий запах и ноющая боль в животе. -да. -вы подружились? -не успели.  со звуком открывающейся двери сперло дыхание, будто пару лет назад, когда вместо любимого папы на пороге появился чужой мужчина, когда мама липла к нему непозволительно сильно, разведясь с мужем в тот же день, когда она носила этот противный черный платок, когда Джисону было семь. со звуком открывающейся двери в вонючую кухню влетел Чонин. Чонсу со страстью завывал песню своей молодости, Джисон держался за живот по привычке, Чонин улыбался накрашенными глазами, парень, что упал с самоката, по пути снимал ветровку.  -Чонин-а, сейчас ужин готов будет.  -пап, Сынмин на ночь. Чонсу остановился. песня его молодости завывала сама по себе где-то за стенами джисонового стеклянного дома. на улице, сквозь широкое открытое окно стучали ветки, ветер шатал деревянную раму. и все в этом мире казалось ужасным. ни жизнь в городе не спасала Джисона, ни переезд в деревню. таксист забыт где-то в конце мая, персиковый дом держал в себе все начало июня. маски пылились рядом с открытым чистым листом альбома, без единого ошметка бумаги. стул, стол и шкаф Джисон терпеть не может. на кухне Чонсу готовил рыбу каждый вечер, заставлял сидеть страдальца рядом, каждое утро ставил перед ним тарелку овсянки и пузырек таблеток, которые Хан трогать запрещал. каждый вечер приходил Чонин, иногда один, иногда с до сих пор не знакомым Сынмином. две недели Чонсу беспричинно ругался, когда видел парня на пороге. две недели Хан видел солнце сквозь заляпанное окно. две недели Хан живет у отца.  -у Сынмина своего дома нет? а разговаривать он вообще умеет? -па, не начинай. кухня пропахла не только рыбой и тиной. почти ощущался на коже запах скандала и напряжения, и как бы Чонсу не горланил свои старые песни, в доме покоя не было. две недели от последнего лета. -я хочу прогуляться.  -тебе нельзя.  -меня отправили сюда, чтобы дышать свежим воздухом, а не отравой.  плечи Чонсу опустились. старик, чьи волосы еще не поседели и не выпали, чья осанка до сих пор стояла ровной стеной, чья рыба получалась хуже некуда, устало глядел в пол. шипящее масло попадало на руки, на фартук, но он его не замечал. -возьми хотя бы маску.  молчанка, будто в семье прошло перекати-поле. за две недели сельской жизни, от села Хан только слышал гоготание гусей через закрытые окна и кричалки мальчишек, что каждый вечер приходили за Чонином. Джисон завидовал. страшно завидовал. когда слышал несвязный мальчишеский вой ему хотелось выпрыгнуть вместе с младшим, может быть скинуть незнакомцев с самокатов и встать на слабый голубой пластик. узнать о Сынмине, узнать о Чонине, узнать со сколькими людьми они дружат, кто с кем встречается, кто кому нравится. по какой реке проходит жизнь этого села…

***

      на улице не шумно. на улице свежо. Хан забывал такие моменты, чем больше сидел дома. Джисон завидовал, что обычные мальчишки могли видеть солнце, а он нет. он плакал, когда начинался закат, и с упоением держался за сердце, когда приходил восход. ему казалось, что именно в этот день у него получится дотянуться до солнца. а садик, в котором таксист кричал на незнакомом диалекте, остался за скрипучими воротами. там же и персиковые стены, и Чонин с Сынмином на втором этаже, в чьих окнах не горит свет, и Чонсу на кухне, пропахнувшей скандалом и тиной. впереди только дорога. незнакомая, длинная, и очень темная. Джисону хотелось плакать от злости. он знал, что Чонин каждый день видит эту землю, он понимал, что у Чонина больше шансов достать до солнца, Сынмин вон какой высокий. но злость смывается водой. через плотную маску еле-еле чувствуется аромат свежести. впереди река. и если бы Джисон не хотел умереть так же сильно, как и боялся, он бы давно оказался здесь. лежа на темной земле, влажной от приливов и мокрых следов мальчишек, смотря на закатное солнце и больше не плача. Джисон любил мечтать, Джисон боялся смотреть в будущее. ветер качал ночную гладь, и казалось, протяни он руку там, где луна растворялась с отражением, он поймает ее. Джисон боялся стать солнцем.

***

      "- Джисон-а, солнце, принеси мне, пожалуйста, вон те вафли. сегодня у нас важные гости.  и пусть семнадцатилетний Джисон ненавидел людей, слышать это обращение ему нравилось больше и больше. а в диспансере всегда было мокро и сыро. Пусан своими ветрами пробирался сквозь деревянные оконные рамы, носки с тремя полосками в виде ветра не спасали от холода.  -а кто придет? - со стола сворованная долька лимона, кривое лицо, самый обворожительный смех. -твой отец.  пустые стены стеклянного дома Джисона, холодные полы диспансера. -у меня нет отца. пустые глаза напротив. холодные руки в ладошках.  -он есть и очень о тебе переживает. Джисон, ты только выслушай меня. я…думаю, мне недолго осталось. врач не знает, что делать, а оставить тебя одного я не смогу, мне придется… -ты не умрешь! нуна, ты не умрешь! - пару месяцев назад Джисон правда в это верил. -мы не умрем, Хан-ни. мы с тобой встретимся на этой земле. я буду луной, а ты…  -я буду солнцем? в пустых глазах напротив - слезы печали. в холодных собственных глазах - непрошенные рыдания. -ты не плачь, не нужно Чонсу-щи расстраивать. в диспансере всегда было холодно. в персиковом доме пахло тиной и скандалом".

***

      на берегу маленькой речки Джисон мог видеть луну. маленькая рука тянулась к ней, но падала, не успев схватить. -что ты делаешь здесь так поздно? за ловлей луны Джисона отвлекли. через маску нельзя почувствовать, как пахнет этот человек, но Хан мог думать, что медом. таким же тягучим и наливным, как русые волосы.  -лежу. -не боишься простудиться? нет, не боится, но молчит. луна с каждой секундой удалялась все дальше. на глади воды она была ближе. кто-то присел рядом. не лег, а стал смотреть сверху, будто бы пытаясь понять, почему на незнакомом лице белая маска чуть оттопыривает уши.  -а зачем она?  сейчас Джисон боится. сейчас до луны ему пешком, как до пусанского диспансера, сейчас он хочет исчезнуть. -я…просто заболел, не хочу, чтобы остальные заразились, - голос на удивление выдался обычным. правда, с паузами, мыслями и вкрадчивым дыханием, но обычный. -ты не местный что ли?  -а так заметно?  -иначе ты бы знал, какой целебный наш воздух. -и от чего он помогает?  -ну, от пневмонии у меня друга вылечил, от аллергии Хенджина, он у нас в Пусане был во время сезона цветения, так пришлось оставить все дела, чтобы приехать лечиться. -а от туберкулеза лечил? -от туберкулеза не знаю, не было у нас еще таких. я, кстати, Минхо. могу дать свой номер, добавь меня в Каток, я там записан как Лино… Джисон слушал поток сознания другого человека и поймал себя на мысли, что просто смотрит на луну. нуна-луна улыбалась одним бочком. -скоро полнолуние, знаешь?  -нет. -ты хотя бы телевизор смотришь? -нет. -ну я, на самом деле, тоже. знаешь, времени не хватает ни на что. утром папу на работу провожать, огород весь самому пахать, на работу идти. если выходной, пойду с ребятами потусуюсь, если смена, то они ко мне приходят.  -ты знал, что ты слишком много говоришь?  -ты знал, что если будешь говорить такие вещи, люди перестанут к тебе тянуться? - Джисон обернулся на голос.  Минхо смотрел, прямо в глаза, перебегая с одного на другой, будто не терпелось встать и пробежаться по берегу.  -мне уже все равно. -рассуждаешь, как старый дед.  Джисон состоял из зависти полностью. Джисон ненавидел мальчишек, у которых было время жить. Джисон любил и ненавидел солнце одновременно. -а тебя как зовут? - ночной обыватель берега будто очнулся, поправил под собой белую футболку и прилег рядом с Джисоном.  -Хан Джисон. -подожди, Джисон? - Минхо очень любил смотреть в глаза.  -да, Хан Джисон. -так вот, как выглядит загадочный брат Чонина. а я ведь даже не узнал. может под маской ничего не видно? ну-ка, сними, я посмотрю, - Джисон раскрыл глаза, будто орбиты были самым большим предметом во вселенной. -я не могу. -не можешь, или не хочешь?  -я не хочу. Джисон мечтал умереть с тех пор, как обнаружили туберкулез кишечника, с тех пор, как вместо теплой семейной жизни его ждал лишь диспансер, с тех пор, как нуна-луна не позволяла дотянуться до себя. -слушай, Джисон, а ты приходи к нам. Джисон пропустил в стеклянный дом один луч. -зачем мне это нужно? -Чонин особо не рассказывал ничего. для чего ты здесь и как, знаем только, что ты пусанская фифа и первый сын Ян Чонсу, я большее хочу, чтобы рассказал ты. -ты очень наглый. -весь в моего кота. ой, точнее наоборот. Суни весь пошел в меня, он даже колбасу со стола ворует.  -а если я не хочу идти к вам.  -а что, лучше сидеть дома и слушать депрессивную музыку? лучше превратиться в солнце без боли.

***

      "-помнишь, я говорила тебе, что мы обязательно встретимся там? - аккуратненький пальчик метнулся в небо, - забудь, забудь, Джисон, прошу. я скоро стану луной, но…  -нуна, нет! ты не умрешь! -луна, Джисон, я стану ей, а не умру, только… - дышалось тяжело, особенно, когда сердце нуны с каждой секундой двигалось все реже, - я хочу, чтобы ты забыл о солнце. не желай и не пытайся им стать. в аккурат по белому лицу пробежали слезы с разных щек, перебрасываясь грустными фразами. -я все равно умру.  -не умрешь, а станешь солнцем, и очень не скоро, Джисон. поговори с врачом, тебя выписывают. и нуна умерла. а Джисон не знал, что страшнее: смотреть на луну или стать солнцем".

***

      Джисон завидовал и винил себя. с того момента, как не стал молчать об изменах матери, с того момента, как нуна умерла, когда его отпустили домой с размашистой надписью в истории болезни "ремиссия". две недели Джисон прятался от луны и плакал на закате не потому, что солнце ушло. он боялся посмотреть на нуну-луну. -лучше всего ничем не болеть и просто быть счастливым. -ты сам хозяин своей судьбы. сегодня ты счастлив, а завтра нет, - медово-русые волосы падали на карие глаза, Джисон смотрел мельком. -хозяин говоришь? а если, чисто к примеру, ребенок заболеет очень серьезной болезнью, он хозяин своей судьбы? -ну, в этом случае…  -а если детей бросают родители?  -я не…  -а если умирает близкий человек? ты хозяин своей судьбы? Минхо молчал. медово-русые волосы окрасились в лунный. Джисон всегда себя винил, но знал, что ничего исправить не мог. он хотел, чтобы ремиссия была у нуны, он хотел, чтобы Чонин рос в семье, где не пахнет тиной и скандалом, он хотел стать солнцем безболезненно. но проходит реабилитацию в богом заботой деревне. -я тебя обидел? -спокойной ночи, Минхо.  Джисон забывал берег, как только встал, а медово-русая голова застряла где-то в извилинах.  -я попрошу, что бы Чонин привел тебя в следующий раз. в следующий раз Джисон продолжит винить себя.