Свет фонаря

Книжная полка посреди гостиной выглядит странно. Он говорил себе: «Это ненадолго». Убеждал самого себя, что скоро уедет. Закатывал глаза на неловкие шутки Мэри, призванные успокоить её собственную нервозность. Она говорила, что есть риск пустить тут корни. Типа, к родной земле потянет и всякое такое. К какой земле, боже, он родился в этом же городе, просто на несколько километров южнее, где дома новее, улицы чище, а мусорные баки, ну знаете, опустошают чаще, чем иногда. Тогда какого чёрта теперь в этой гостиной стоит книжная полка? То есть… у него даже нет с собой книг! Только дурацкий медицинский справочник, в котором сам чёрт ногу сломит. Ещё, конечно, есть та стопка и горка старых журналов, но они вроде как и не считаются. Гейл тяжело вздыхает и прикрывает ладонью глаза, не в силах справляться с собственной импульсивной глупостью. Ладно, это не книжная полка. Скорее, книжный шкаф без дверец? Несколько книжных полок, заключённых в общий деревянный контур? Неважно. Главное, что это, чем бы оно ни было, сколочено из самой настоящей древесины тёмно-коричневого цвета, не скрипит, не шатается, не угрожает сложиться с оглушительным треском, если только поднести к нему какой-нибудь предмет. Одним словом, совершенно не подходит под местный интерьер. Гейл убил на сборку полночи. С непривычки чуть не отбил себе пальцы, поругался с соседом из-за звука шуруповёрта (поделом, тот урод тоже любитель пошуметь по ночам, ритм его любимой песни до сих пор стоит в ушах), но в итоге победил. Эта штука стоит вон, будто светится на фоне остальных вещей. Он может объяснить это себе только скукой. Мальчику было скучно, мальчик нашёл себе конструктор. А из-за того, что мальчик взрослый, конструктор оказался побледнее Лего. Главное – не начать теперь ремонт из-за этого. Тогда точно всё. Через пару часов начнёт заниматься рассвет. Гейл опять толком не спал. Попробовал вечером лечь, но проснулся через сорок минут, снова в поту и с грохотом в обоих ушах. Вот тогда, не совсем адекватный, видимо, и полез в онлайн-магазин мебели. Чёрт бы побрал их экспресс-доставку и наличие товара на складе. И онлайн-оплату тоже. Глядишь, если бы платил кэшем, может, и образумился бы к приезду курьера. Но нет. Долбанная книжная полка. Когда в голове появляется странное и навязчивое желание открыть окно и выбросить, кхм, лишнее, Гейл уходит на кухню. От греха подальше и к кофе поближе. На обеденном столе лежит закрытый справочник, между страниц торчат тетрадные листы, вырванные из найденных в дальних коробках старых тетрадей. Бумага в них сероватая и контрастирует с белоснежными дорогими страницами, тянет внимание. Гейл смотрит на них, цедя остывший кофе из пузатой кружки, пока странный звук за закрытым окном не заставляет отвернуться. То, что это свист ветра, он понимает только тогда, когда голой кожи на руках касается ледяной воздушный поток. В кухне горит свет, за окном темно, и контраст превращает оконное стекло в зеркало. Гейл отчётливо видит синяки у себя под глазами, выбившиеся из хвоста волосы и каплю зубной пасты на левой щеке. Недовольно потирая лицо ладонью, он подходит ближе, перекрывает плечами свет и выглядывает на улицу. По пустому тротуару ветер гонит светлый пакет, свистит и гудит натужно, оконная рама дребезжит и жалобно стонет, когда порыв получается особенно сильным. Да, это вам не тройной стеклопакет. Крупные капли дождя, посыпавшиеся вскоре на несчастное стекло, выглядят как никогда ожидаемыми. Небо слишком низкое и сизое, чтобы упустить такой шанс. Гейл делает последний глоток кофе и отворачивается, собирается ещё немного посидеть над справочником или открыть ноутбук, внутри себя тихо радуясь, что нет никакой необходимости выходить на улицу. Сигареты есть, а из еды только прошедшим вечером добрые люди из ресторана доставили огромный бумажный пакет. В коридоре он останавливается. Где-то с минуту стоит, прикрыв глаза и подняв глаза к тёмному потолку. Как невовремя вспомнилось, что где-то там может мёрзнуть тот, кому повезло меньше. Он не видел этого Лена… сколько? Дня три? Раз даже – стыдно признаться – прошёл по той улице специально, надеясь увидеть встрёпанную светлую макушку и перекинуться парой слов. Только перекинуться, ничего больше. Их последний и неожиданно интересный разговор слишком запал ему в память. Встретить такого преданного фаната Дерека Саммерса… вау. Гейл предпочитает не думать о семи книгах, подписанных именем того самого Саммерса, лежащих стопкой в гостиной. Точно так же стараясь особо не думать (становится паршивой привычкой), Гейл одевается, нащупывает в кармане бумажник и выходит на лестницу. Там снова темно, потому что лампочки вкручивать бесполезно, они исчезают быстрее, чем нечисть от петушиного крика в детских сказках. В этой темноте вдруг раздались отдалённые биты – кто-то на верхних этажах включил музыку. Перед тем, как открыть дверь на улицу, Гейл накидывает на голову капюшон толстовки и застёгивает куртку. Ветер бросает ему в лицо пригоршню холодной колкой воды буквально с первого шага. Ветер действительно сильный, дует в спину, подталкивает, словно торопит. Гейл шагает по мокрому асфальту, слышит шум отбивающихся от многочисленных луж дождевых капель. Несмотря на два слоя одежды и вроде как не совсем остывшую кровь, холод липнет к коже, тянется внутрь. Он резко недовольно выдыхает, невольно сжимается, чтобы сохранить тепло. Это напоминает о том, что зима не за горами, а из тёплой одежды у него только эта толстовка и, может, ещё где-то найдётся один шерстяной носок. Может, всё-таки стоит потратить пару часов и обзавестись чем-то подходящим сезону?.. Немногие окна, горящие жёлтым, высвечивают в воздухе косые ленты усиливающегося дождя. Вода шумит, пенится, заполняет выбоины тротуара. Капюшон быстро становится мокрым, вскоре капли текут по виску. Даже не доходя до знакомой улицы, Гейл почти уверен, что никто в здравом уме не выйдет в такую погоду из дома. Он сам не в здравом уме точно, чёртова полка тому доказательство, так что… Мимо проезжает машина, разбрызгивая из-под колёс грязную воду. Гейл отшатывается поздно и через секунду клянёт всё на свете, потому что джинсы однозначно придётся стирать. Где-то вдалеке слышится музыка, и первые несколько секунд ему кажется, что это соседи вышли прогуляться за ним следом. Никого нет. То есть, кто-то есть, Гейл видит компанию парней, нетвёрдыми шагами торопящихся укрыться в ближайшем дворе, видит бродягу в кепке, меланхолично пытающегося прикурить, но Лена нет. И Гейл радуется, потому что так и не придумал ни одной разумной причины оказаться здесь, но всё равно как-то… Разочарованный выдох вырывается из груди не только потому, что пришлось идти по дождю зря. Стоя тут, на холодной мокрой улице, под шелестящий усыпляющий шум, отчего-то очень легко представить, как в полумраке комнаты, слабо разбавляемом светом монитора, домашний вариант Лена, позёвывая, собирается включить ещё одну серию. Или, может, он пьёт чай, листая новости в телефоне. Или он давно уже спит. Ну, это же то, что делают ночью нормальные люди, да? Спят, а не собирают никому не нужную (блять) мебель и не таскаются в ночи по улицам, чтобы промочить кроссовки. Мысль о том, чем ещё мог заниматься Лен среди ночи, Гейл старательно гонит прочь. Вместо этого он вздыхает, стягивает бесполезный уже капюшон и смотрит в сторону, в которой находится вроде бы круглосуточный магазин и думает, не купить ли ему мороженого, раз уж он тут. Вода бежит по лицу, течёт за шиворот и каплями срывается с носа. Становится ощутимо холоднее, но Гейл только отфыркивается и перебегает улицу, пока на дороге пусто, но не успевает пройти и двадцати метров, когда музыка оказывается совсем близко. Он уже может разобрать отдельные слова в песне какой-то неизвестной рок-группы. Фары слепят, заставляют щурить глаза. Гейл замечает только, что у левой свет желтоватый, а потом из задней двери на тротуар выбрасывают что-то вроде мешка, и машина – вроде бы серый хэтчбек – уносится прочь, взмётывая тучу брызг. Гейл неодобрительно качает головой: хоть бы до мусорных баков доехали, недалеко ведь, а то почти же под тем самым… Что-то стягивает горло, заставляя подавиться мыслью, ещё до того, как то тёмное нечто шевелится и пытается сесть, но не справляется и заваливается снова. Блять. Гейл бежит через дорогу обратно, не глядя по сторонам, и, если бы кто в этот момент ехал, серьёзно рисковал бы попасть под колёса. К счастью, никто не едет. Блять. Это правда Лен. – Блять, – вырывается у Гейла вслух. Слово взлетает вверх серебристым облачком и исчезает в лентах воды. Лен, избитый и почти бессознательный, лежащий на асфальте под проливным дождём. Вода и холод немного приводят его в чувства, он болезненно стонет и вновь пытается встать на колени. – Лен, – зовёт Гейл, понятия не имея, с какой стороны подступиться. Тянет руку и сначала замирает в нескольких сантиметрах от дрожащего плеча, не решаясь коснуться. Белая футболка надета наизнанку, над выступающими позвонками торчит ярлык, и взгляд зачем-то цепляет с него информацию, что стирать её рекомендовано вручную и при температуре в тридцать градусов. Дождь лепит ткань к телу, просвечивает наполовину, проявляет на ней красноватые потёки и опоясывающие грудную клетку рёбра, вздрагивающие при каждом судорожном вдохе. Лену удаётся приподняться, опираясь на выставленные руки и колени. Сквозь шум и перестук капель раздаётся звон – пряжка наполовину выдернутого из шлёвок джинсов ремня чиркнула по асфальту. – Блять, – повторяет Гейл, это всё, о чём он может думать. Он кладёт руку на плечо, чуть пожимает, привлекая внимание. – Лен! – Отъебись, я не работаю, – бросает Лен через плечо. Он пытается подкрепить слова взмахом руки и едва не валится обратно в лужу. Гейл успевает подхватить, помогает сесть устойчивее, игнорируя слабые попытки вырваться. – Ты-ы?.. – тянет Лен удивлённо, когда наконец узнаёт. И расслабляется вроде, хотя, может, у него просто кончаются силы. У Гейла в голове вновь бьётся всё то же одно слово, он смахивает воду с ресниц, но картинка не хочет меняться. Даже в дерьмовом освещении видно свежий синяк на щеке, засохшую кровавую дорожку от брови до подбородка и рваные уголки губ, в которых тоже запеклась кровь. И ещё – самое худшее – потёки и капли чего-то омерзительно прозрачно-белёсого, щедро покрывавшие и щёки, и лоб, и подбородок. Дождь работает исправно, размывает всю гадость, смывает, тянет по шее вниз. Но Гейл уже видел. От гнева становится дурно. Он вздрагивает, бросает яростный взгляд вслед давно скрывшейся машины и надеется, что на головы бывших в ней людей посыплются все кары неба. Лен хлопает осоловелыми глазами, пытается что-то сказать, но звуки тонут в рваном вдохе и шуме вокруг. Гейл отмирает наконец и ныряет ладонью во внутренний карман куртки. Им нужна скорая, а ещё – полиция. Вдруг те… у него не хватает слов. Вдруг те убрались ещё недостаточно далеко, чтобы скрыться. Но пальцы нащупывают лишь пустоту. Надо же было! Так торопился, что не проверил, взял ли телефон! Зато бумажник проверил, чтоб его… – Гейл?.. Ливнёвка, в которую, вздуваясь грязными масляными пузырями, уходит вода. Поребрик с неровной треугольной выбоиной. Почти выцветшая сероватая граффити на ближайшей серой стене, едва различимая за пеленой дождя. Глаза мечутся, перескакивают с одного на другое, вслед за ними, сшибаясь лбами, торопятся мысли. Ничего. Ничего, до его квартиры недалеко. Они поднимутся, Лен согреется, а Гейл вызовет скорую. И сделает ещё пару звонков, чтобы полиция занялась этим делом как следует. Он кивает несколько раз, соглашаясь с собственным планом, и опускается на корточки. Лен хмурится, глядя ему в лицо. – Что ты тут делаешь?.. – А на что похоже? Ты как, можешь встать? Они оба поднимаются, Лен пошатывается, и приходится подстраховать, придерживая за локоть кончиками пальцев. Кожа под ними оказывается ледяной, практически вровень с окружающим кирпичом и асфальтом. Гейл ругается сквозь зубы и стаскивает куртку, накрывает ею дрожащие плечи. От дождя она уже совершенно бесполезна, но тепло, впитанное мягкой кожей, может помочь. Без куртки ветер задувает почти до самой печени. Гейл ёжится, глубже зарываясь подбородком в толстовку, и слегка тянет Лена за собой. – Идём скорее. Несколько метров они идут, как надо. Медленно, потому что быстро просто страшно, но идут. Однако через несколько минут Лен останавливается, приваливается к стене. Гейл поворачивается к нему, готовясь ловить и остаток пути тащить на себе. Где-то глубоко внутри что-то задаётся риторическим вопросом: «Какого хера ему это всё надо?» Надо, видимо. Потому что правда готов ловить. И тащить тоже. Но Лен, впрочем, не падает. – Я сегодня больше не работаю, – тихо говорит он, бессознательно закутываясь в куртку. – Я слышал, – нетерпеливо бросает Гейл. Ещё бы. – Это всё? Я замёрз, идём. – Не надо, пожалуйста. У Гейла нет ни настроения, ни времени выяснять, что он имеет в виду. В кроссовках уже натурально хлюпает. До дома они всё же доходят, но по лестнице Лена и правда приходится поднимать почти на руках. С верхних этажей по-прежнему грохочет музыка, и это, пожалуй, первый раз, когда Гейл так рад её слышать. Они вваливаются в квартиру, в прихожей, несмотря на оставленный на лестнице длинный мокрый след, тут же натекает кривая блестящая лужа. Несколько секунд Гейл думает, стоит ли отправлять парня в ванную – полиции наверняка потребуется предъявить что-то с ДНК?.. Но потом взгляд падает на это дрожащее мокрое лицо, и он трясёт головой. Плевать, хватит с них и того, что натекло на футболку. Всё равно ей уже не быть стиранной при тридцати градусах. – Последние пару дней идёт ржавая, но, чтобы согреться и такая сойдёт, да? – спрашивает он нервно, нашаривая в полутьме коридора переключатель света в ванной. – Ты сам справишься? Голова сильно кружится? Гейл не говорит так много. Обычно нет. Но сейчас вопросы так и норовят посыпаться по каждому поводу, приходится едва ли не буквально прикусывать язык. Он распахивает ящик под раковиной, рыщет в хламе в поисках аптечки. Хотя надежд на неё, если честно, нет никаких. Слишком давно никто тут не жил. Лен, устало привалившись к стене, смотрит из-под слипшейся чёлки большими глазами, повторяет жалобно: – Не надо, Гейл… – Как не надо? Ты ледяной весь, полезай давай, – отмахивается Гейл. Аптечка (картонная коробка с нарисованным чёрным маркером крестом, боже) находится в дальнем правом углу. Внутри – как и ожидалось, только просроченный лет на десять Тайленол и прокладки, которые только ненамного младше Мэри. – Блять… Я скоро вернусь, но ты можешь не торопиться. Он на мгновение заглядывает на кухню, чтобы поставить чайник и выходит из квартиры, успев услышать, как за спиной в ванной включается вода. Соседи не открывают, даже тот чёртов нелюбитель шуруповёртов. Продолжая материться сквозь зубы, Гейл поднимается по лестнице, пропуская по две ступени, и трижды бьёт кулаком в ту дверь, из-за которой грохочет Scorpions. Отвечают не сразу, и он стучит снова. Сквозь биты совсем не слышно шороха тяжёлых шагов и скрежета замка. Дверь распахивается неожиданно, на пороге стоит высокий парень, ровесник Гейла или чуть младше, с трёхдневной щетиной на щеках. Гейла окатывает непередаваемым ароматом портвейна и оглушает голосом Клауса Майне, хрипящем через дерьмовые динамики. – Что на?... Я чё, тебя заливаю? – осёкшись, спрашивает сосед, большими глазами глядя на Гейла, с которого всё ещё текут ручьи. Он смахивает волосы со лба и дёргает головой в сторону. – Нет. Есть аптечка? – Чего? Парень прислоняется плечом к косяку. В шуме музыки за его спиной слышатся голоса других людей и стеклянный звон. Сосед изрядно пьян и не сразу соображает, что ему говорят. Гейла это бесит невероятно, ему нужно как можно скорее. – Аптечка. – Приходится использовать всё терпение, которое ещё остаётся, чтобы не начинать сцен прямо в подъезде. – Можешь одолжить? По-соседски. Очень надо. До парня доходит, он заторможенно кивает и скрывается в недрах квартиры. Гейл остаётся, нервно перекатываясь с пятки на носок, и пытается объяснить себе, что торопиться прямо сейчас немного… бессмысленно? Лен в относительном порядке, раз может ходить, говорить и не теряет поминутно сознание. Сейчас он всё равно греется, так что… Блять. Что, если он там всё же отключился в душе?.. Он выхватывает белый пластиковый ящичек из рук соседа и несётся вниз, на ходу кричит слова благодарности и обещает вернуть позже. – Лен? – зовёт, оказавшись дома, и едва не поскальзывается на луже в прихожей. В ванной всё ещё шумит вода. – Да? – доносится в ответ. Вода стихает. Гейл торопливо снимает кроссовки, отпихивает их в угол, чтобы не мешались, и следом стаскивает насквозь мокрые и совершенно бесполезные носки. Пальцы под ними розовые от холода и сморщенные, как изюм. – Ты закончил? Подожди минутку, не одевайся пока, – просит он и ныряет в свою комнату. На следы, что остаются за ним по всему полу, кристально плевать. Паркет всё равно вздулся лет десять назад. В шкафу Гейл быстро раскапывает по две пары спортивок и футболки, быстро переодевается, одежду с себя бросая куда придётся. Она влажно шлёпается на пол где-то возле кровати, да и господь с ней. От мокрых волос ворот свежей футболки моментально мокнет, ткань неприятно липнет к влажной коже. Вообще-то, ему тоже неплохо было бы принять горячий душ, потому что чувствовать пальцы – это роскошь, которую он никогда не ценит как следует до вот таких моментов, но сейчас на это тоже плевать. Аптечка соседа собрана не в пример лучше, чем здешняя – и привычный Тайленол (даже пара месяцев от срока в запасе есть), и россыпь каких-то других таблеток, и антисептик, и моток бинтов… Есть даже маленькие ножницы. И натуральная удача – заживляющий гель. Конечно, он в основном предназначен для мелких царапин и синяков, но на безрыбье, как говорится… Гейл приятно удивлён, где-то на задворках сознания мелькает мысль, что надо бы потом сфоткать это всё, чтобы потом собрать себе такую же, потому что сам он понятия не имеет, что там должно быть. Раньше он просто лез в шкафчик в ванной и… находил всё, что было нужно? От головы там или простуды. Ох, точно. Можно попросить Мэри. Но потом. Дверь ванной не заперта, Гейл негромко стучит и просовывает внутрь руку с одеждой и аптечкой, добросовестно отвернувшись в противоположную сторону. – Держи. Я, эм, надеюсь, что тебе подойдёт. Я подожду на кухне. Чайник ещё не успел остыть, и он заливает чайные пакетики в двух самых больших кружках, которые смог найти. Такие удобно обхватить обеими ладоням, свернувшись в уютный клубок во время бушующей непогоды. Ну, уютом у них и не пахнет, конечно, зато остального в избытке. В какой-то момент Гейл вспоминает про телефон. Он отыскивается в гостиной, лежит как ни в чём не бывало на средней полке грёбанного книжного нечто, даже экраном не светит. Гейл быстро листает длинный список контактов, едва перебирая ногами по пути обратно, пытается в перечислении имён найти тот, что нужен. Хорошо, что догадался перенести все полезные номера. В последний момент палец замирает над вызовом. Звонить прямо ему или попробовать зайти как нормальные люди? Он прямо представил этот искромётный диалог. «Кто тебе этот парень, Гейл?» «Ну, эм, один раз он ночевал на моём диване?..» Да уж. Пожалуй, лучше отложить его подальше, а вот если не получится по-нормальному, вот тогда… Идти босиком холодно, по полу от кухни тянет сквозняк. Гейл шевелит пальцами и грустно вспоминает пол с подогревом, вот он сейчас точно был бы кстати. Лен выходит из ванной, прижимая куртку Гейла к груди. Вслед за ним выходит облако влажного тёплого пара, коридор и кухня заполняются ароматом горького грейпфрута и сладкой ванили. Они почти сталкиваются на пороге кухни, Гейл пропускает, заходит следом и кивает на стоящие на столе кружки с чаем. Пакетики никто не вынул, чай внутри приближается цветом к действительно чёрному. Приткнув куртку куда-то на подоконник, Лен берёт ближайшую к себе, обхватывает двумя ладонями, как Гейл и представлял, делает первый мелкий глоток. Смотрит в стол, в переплетение чёрно-белых квадратов клеёнки. Гейл приваливается к раковине, всё ещё держа в одной руке телефон. – Мне вызвать скорую? Только честно. – Нет, я уже в порядке. Спасибо. Гейл хмыкает. В порядке. Как же. Мокрый, растрёпанный и потерянный. Одежда велика, висит на плечах, открывая острые ключицы и шею. На мягкой светлой коже из-под коротких рукавов проступают весьма отчётливые овальные следы, аккурат под размер и форму человеческих пальцев. Он чувствует взгляд, нервно ведёт плечом, сутулится. Гейл тоже ощущает неловкость, но ещё больше – гнев. Такой, что скулы сводит. – Ты запомнил лица? Тех, кто это сделал, – спрашивает он мрачно, взгляд падает на пару маленьких красных пятнышек идеальной круглой формы на внутренней стороне Ленова запястья. Гейл никогда не был специалистом (и слава богу, блять), но отчего-то уверен: если поднести к одному из них его сигарету, очертания совпадут идеально. Снова хочется что-нибудь сломать или выбросить из окна, книжную полку или одного из тех, что ездит на сером хетчбэке – не важно. Второе предпочтительнее, конечно. Лен наконец поднимает глаза, смотрит немного удивлённо, затем невесело хмыкает. – Такое сложно не запомнить, – говорит он. – Я их до гробовой доски помнить буду, наверное… – Отлично, – чеканит Гейл и снимает блокировку с телефона отпечатком пальца. – Полиция быстро найдёт. Он снова не успевает ни позвонить, ни даже поднять руку до уровня груди. Лен вскакивает, делает это слишком быстро, шипит и качается в стену, опирается на неё одной рукой и смотрит на застывшего и совсем не ожидавшего ничего подобного Гейла большими-большими глазами. – Ты… ты собираешься звонить в полицию? – спрашивает сбивчиво. – Зачем? Не надо! Гейл смотрит на него в ответ. Моргает. Какого?.. Но затем Гейл вспоминает, какими «тактичными» могут быть копы, если за плечом задержанного не маячит какой-нибудь дядя Сэм, и медленно выдыхает. Ладно. Согласен. – Послушай, – говорит Гейл и старается звучать как можно мягче, но голос будто специально подводит, грубит. – Я всё понимаю, но я обещаю, что копы отнесутся максимально серьёз… – Если ты хочешь, чтобы сегодня меня трахнул кто-нибудь ещё, давай это лучше будешь ты, а? Гейл не договаривает, спотыкается на половине слова. У Лена такое лицо, что становится ясно без лишних слов – не расскажет, не пояснит. Гейл не уверен, что он вообще хочет знать. Господи боже, если он ещё хоть раз в жизни пожалуется на скуку… Эта ситуация была его ночным кошмаром с тех самых пор, как четырнадцатилетняя Мэри впервые нашла его на школьной дискотеке и, смущаясь и прерываясь, прошептала ему на ухо, что чувствует себя неуютно из-за сальных комментариев старшеклассников. Простого разговора не хватило. Гейл в тот вечер впервые разбил костяшки о чьё-то лицо и замарал репутацию прилежного ученика и подающего надежды выпускника. Маму тогда впервые вызвали в школу по его душу, а он впервые понял, что не все парни способны слышать слова «нет», «отвали» и «мне такое не нравится, перестань». Хотя своего он добился. К Мэри больше никто не приставал, даже когда он выпустился и не смог каждый день провожать её из школы домой. Лен не Мэри, конечно, но в какой-то степени это даже хуже. Беспокоиться о Мэри Гейл привык, заботиться о ней тоже, а вот сейчас… Что ему делать? Что вообще делают в таких ситуациях? Когда он говорил про опыт и неизгладимые впечатления, которые непременно ждут его в этой квартире, он не совсем это имел в виду, но у вселенной своеобразное чувство юмора. Ладно. Пожалуй, единственное в чём Гейл уверен – в том, что давление здесь будет не слишком уместно. – Хорошо, никакой полиции, – говорит он и видит, как плечи Лена немного опускаются. – И всё-таки я рекомендую подумать об этом. Ублюдки заслужили наказания. – Это издержки профессии, – хмыкает Лен. – Если бы я заявлял на каждого своего клиента, то давно бы уже сдох с голоду. Секс – это моя работа. – Секс – может быть, но то, что с тобой сделали, называется по-другому. Снова это звучит грубее, чем Гейл хотел, но извиняться он не собирается. Если этот мальчишка и правда верит в то, что говорит, то… То у Гейла нет никакого права его осуждать. Просто ведь это неправильно. Несколько секунд они смотрят стоят, смотрят друг на друга, затем Лен, бормоча что-то о том, что одежду вернёт завтра, спиной вперёд делает шаг в коридор, к прихожей, к двери. Гейлу почему-то кажется важным не пустить его наружу, где продолжает стеклянно биться об лужи дождь и завывать ветер. Кажется, что он выйдет туда и пропадёт, распадётся на такие же капли и потеряется. Важно не допустить этого, и Гейл выбирает худший из способов. – Подожди, – говорит он, не глядя хватает куртку с подоконника, на пол капает. Рукой по памяти скользит в один из карманов, ловит бумажник и не замечает, как у Лена меняется лицо. – Останься. Вместе со словом на стол ложатся купюры. Три, как в прошлый раз. Лен смотрит сквозь них, поджимает губы. – Я же сказал, что сегодня больше не работаю. – Да брось, – цокает Гейл, берёт деньги и тянет их ему прямо в руки. – Тебе же деньги нужны. Сомневаюсь, что, кхм, те заплатили. – Заплатили, представь себе, – цедит Лен сквозь зубы. Гейл удивляется совершенно искренне. – Да? Неважно, всё равно бери. Устрой на них себе завтра выходной. Только оставайся. На улице армагеддон не скоро кончится. Ещё какое-то время Лен мнётся в нерешительности, смотрит не на деньги, а Гейлу в глаза. Затем тихо, как-то обречённо вздыхает, зажимает купюры в кулаке с таким несчастным видом, будто его наоборот выгоняют на холод. Гейл недоумевает ровно до того момента, как Лен открывает рот: – Я… можно я сегодня только отсосу? Или ты хочешь?.. – Блять, нет. Я не собираюсь этого делать. – Гейл закатывает глаза, качает головой в сторону стула. Лен садится обратно, смотрит неуверенно и устало одновременно. – Я хочу только одного: чтобы ты сказал мне, что ты будешь есть. – Гейл открывает дверцу холодильника и склоняется к ней с нарочито заинтересованным видом, надеясь, что холодный и не слишком-то ароматный воздух из камеры даст какой совет. Какого хера этот мальчишка про него думает! – Тут есть лазанья, какой-то сэндвич с тунцом, э, ризотто… Ещё шоколадный торт, два куска…