Свет фонаря

Лен не любит, когда трогают волосы. Злится, когда их сжимают в кулаке. И ненавидит, когда это делает Фил. Особенно, когда он делает это так. Вцепляется, царапая кожу ногтями, сгребает и дёргает, заставляя голову мотнуться вслед за своей рукой. Лен шипит и отшатывается, но делает только хуже. Фил давит, заставляя согнуться почти пополам, нависает и больно толкает плечом в стену. Хрустит не до конца проснувшийся сустав. С добрым утром. – Где, блять?! Чёрт возьми. Остаётся благодарить высшие силы за то, что он ещё ничего не знает о вчерашнем. Лен смотрит на скопившуюся у плинтусов пыль, сглатывает и слышит, как где-то там, за закрытой дверью, в коридоре по скрипучему паркету топчется Рикки. Ему хватает ума не вмешиваться, это тоже радует. – У меня нет, – давит Лен сквозь зубы. Фил толкает в стену снова, заезжает коленом в колено. Выходит жёстко: сказывается студенческое прошлое. Тэкл, твою мать… Лен рычит, но тут же прерывается – пальцы в волосах никуда не деваются, резко тянут вверх и назад. Он ахает от тянущей яркой боли, чувствует, как несколько (более чем) волосков навсегда от него отделяются. В таком положении на пыль не налюбуешься. Щёку почти царапает трёхдневная щетина: к лицу приближается лицо Фила, пахнет крепкими сигаретами и перегаром. Глаза покрасневшие, злые под сведёнными широкими бровями. Явно не спал ночь, а то и больше. Лен старается медленно вдохнуть и тихо выдохнуть, игнорируя обстоятельства и собственное колотящееся сердце. Это всё может плохо кончиться. – Последний раз спрошу и разойдёмся: где? – гремит Фил. Тонкий лёд. – У меня нет, – повторяет упрямо. – Пусти. Вот тогда Фил отпускает голову и даже отступает на шаг. Но Лен не успевает унять жжения в корнях волос, запустив в них свои пальцы. Фил размахивается и бьёт, не в полную силу, но Лен всё равно не удерживается на ногах, валится вперёд. Нелепо взмахивает руками в попытках ухватиться за что-то и устоять, но в итоге только утягивает за собой стол на высоких ножках, который Рикки прошлой зимой притащил из комиссионки и на котором сам Лен хранил свои мелочи. Об пол громко ударяются книги, звенит осколками забытая с вечера кружка с остатками чая, чайная ложка с гулким металлическим боем укатывается под кровать, а помимо всего этого с высоким коротким воплем падает Лен. Надо было предвидеть, вовремя прикусить язык. Ну подумаешь, получил, боже, велика беда, как будто в первый раз, ей-богу, а теперь… Ну, конечно. Торопливые шаги, скрип двери – Рикки не удержался, дурак, влетел в комнату, тяжело и взволнованно дыша, и с восклицанием: – Не надо! Ленни! – Замолчи, – бросает ему Фил, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от Лена. – Ну что? Сейчас память получше стала? Во рту кровь. Не от удара – при падении прикусил щёку, ещё пару дней горячий чай будет проблемой. Осторожно пробует двинуть носом и щекой и тут же морщится. Кулак попал куда-то между, хорошо, что ничего не сломал. Зато приземлился не так удачно, ушиб локоть и ещё ободрал, судя по ощущениям. – Ты же сам знаешь, – говорит Лен медленно, стараясь не наступить на те же грабли снова. Не хватало только, чтобы Рикки полез защищать, с него станется, и огрёб сам, – иногда клиентов не бывает по нескольку дней. Я отработаю, клянусь. – Не бывает, – эхом тянет Фил. Его щетину вдруг разрезает паскудная ухмылочка, в которой хорошего нет ни на гран. – Знаю, конечно. Но… может быть, это тебя, сука, не бывает? Ухмылка пропадает под хорошо знакомым оскалом, и Лен едва успевает свернуться и поднять руки к голове, когда на него рушится ещё один кулак, а потом снова. Рикки кричит и почти виснет на руке Фила, который стряхивает его с лёгкостью, как котёнка. Лен бы рад откатиться подальше, но за спиной стена, а впереди… Впереди когда-то белые джорданы, шагают вперёд, останавливаются прямо напротив. Лен сглатывает: однажды эти джорданы сломали ему рёбра, не хотелось бы проверять, насколько громко хрустнет под ними нос. Фил прекращает, останавливается, склоняется сверху, закрывая собой свет. Лен часто дышит. – Что?.. – спрашивает Лен, шипя и ощупывая предплечья. Кожа под ними горит, но кости внутри целые. Пока, во всяком случае. – Ты, сучонок, решил, что умнее всех? – рычит Фил. – Мне рассказали, что ты несколько раз уходил с точки с каким-то типом на всю ночь. Что, завёл себе постоянного клиента и решил скрыть от меня? Лен нащупывает ладонью свободное от осколков место на полу, медленно выпрямляет руку, приподнимаясь. Сердце всё ещё колотится, из носа на губы скатываются друг за другом вязкие солёные капли. Надо же, не заметил, когда… Спокойнее. Он бессознательно проводит языком по верхней губе и не морщится от привкуса крови, смотрит в бешеные глаза Фила и понимает, что тот на грани. Лгать ему прямо в глаза – очень тонкий лёд. – Я не… может, был такой пару раз. Я их не запоминаю. – Да? А этой ночью ты тогда где был? Мне всё рассказали, ублюдок, за идиота меня держать вздумал?! – Он размахивается и снова бьёт, в этот раз раскрытой ладонью. Оплеуха обжигает щёку и крепко, как колокол, отдаётся в ухе. Из носа снова брызжет кровь, а Рикки снова верещит. – Мне похуй, чей член ты сосал и по каким соображениям, понял? Хоть из любви, плевать. Мне важно только, чтобы наутро ты притащил мне в зубах доллары и повилял хвостиком. – У меня не… Джорданы. Джорданы. Джорда… нос кроссовок случайно попадает точно в солнечное сплетение, и Лен громко давится воздухом, утыкаясь носом в пол. Фил хватает его за шиворот, вздёргивает вверх. – Не надо, боже, Фил, пожалуйста! – кричит Рикки и бросается к комоду в дальнем углу комнаты, от нервов выдёргивает нижний ящик с корнем. Лен стонет и качает головой, но никто его не слушает. – Вот, вот, возьми все, только отпусти его! Идиот. Лен хотел бы сказать это вслух, но не может. Кашляя, пытается сесть, в ладонь вонзается коварный осколок керамики и тут же ломается, скрывается под кожей и струйкой свежей крови. Рикки, сам шмыгая носом, сидит на коленях перед комодом с расплесканным содержимым и протягивает вверх перевязанную жёлтой резинкой тонкую пачку разнокалиберных банкнот. Она была спрятана в вытянутом носке с рисунком снитчей, господи боже. Потому что в тринадцать лет Лен решил, что это круто. Он перестал в них влезать ещё лет пять назад, но выкинуть рука не поднялась. Минус пять очков Пуффендую, что ещё сказать. Или сколько их там. Фил деловито шелестит бумажками, пересчитывает. Хмыкает, закончив, суёт их в задний карман. Лен с ненавистью следит за тем, как в протёртой джинсе исчезает плод многомесячных трудов, и как никогда мечтает быть кем-то другим, не собой. Кем-то, кто просто не допустит с собой такой ситуации. Кто сможет испугать одним яростным взглядом. Кто не испугается ударить в ответ. В общем, кем-то, кто будет похож на… О. – За своё враньё будешь должен мне в два раза больше, понял? Срок неделя, раз такой самостоятельный. Он уходит, пнув своими джорданами упавший стол и хрустнув на прощание куском бывшей кружки. Лен вздрагивает от звука. Он прижимает к груди кровоточащий кулак. Молчит. Кровь не спешит остановиться, капает, впитывается, отправляет ещё одну футболку в мусор. Класс, что, у него же их ещё целый чемодан, можно не мелочиться. Рикки смотрит в потолок закрытыми глазами, сильно запрокинув голову, старается дышать глубоко и медленно. – Ты живой? – спрашивает он спустя пару минут. Рикки ведёт его в ванную, Рикки помогает смыть с кожи кровь, Рикки обрабатывает ему ссадины на лице и поливает водкой ладонь. Лен шипит и пытается отдёрнуть руку, Рикки шипит в ответ и звонко шлёпает его по предплечью. – Нахера ты это сделал? – В твоей благодарности многовато возмущения. Блять, осколок остался, надо доставать. Посиди, я пинцет найду. Лен сидит на бортике ванной, выставив вперёд руку, пока Рикки копается в шкафчике над раковиной. Кончики пинцета, которым они обычно выщипывают брови, аккуратно подцепляют тонкий кусочек керамики и вытягивают его наружу, даже не обломав. Лен сдерживает ругань, когда Рикки надавливает на рану подушечкой пальца, чтобы убедиться, что в ней не осталось ничего лишнего, а потом снова щедро поливает всё водкой. Потом они сидят за столом на кухне и пьют остатки той же водки из разных кружек, морщась и заедая оставшимися с завтрака тостами. Пальцы движутся неловко из-за перемотанной бинтом ладони, обезболивающего в аптечке не нашлось, закончилось, остаётся надеяться, что алкоголь решит эту проблему сам. – Зачем ты сделал это? – снова спрашивает Лен. – А ты бы хотел, чтобы мне не занозу пришлось доставать из тебя, а нож? Или что похуже? – резко отзывается Рикки и выплёскивает себе остатки из бутылки. Допивает со звуком, зло трясёт головой, а потом длинно выдыхает, отставляя кружку в сторону. – Сколько там было? Лен дёргает плечом, и боль отдаётся во всём теле. На мгновение он прислушивается к самому себе. Но нет, ничего всё-таки не сломано. – Около тысячи, – безжизненно отвечает он. – Пиздец, – коротко резюмирует Рикки. Лен молча соглашается. – О чём ты только думал? Отвечать бессмысленно, и они оба это знают. О чём он мог думать… О том, как классно было бы оказаться подальше от всего этого дерьма. В Арле побывать. Услышать, как французы смеются над его акцентом. Не втягивать голову в плечи при виде полиции. Не… Да хотя бы получить свой паспорт. Не вернуть – на это и надеяться уже глупо, чай не ребёнок, – но сделать новый. На всё нужны деньги. Которых сейчас катастрофически нет. Более того – он в минусе. И в полной, беспросветной заднице. Класс. За неделю две тысячи ему не заработать, даже если будет стоять на своей точке сутки напролёт. А если поднять таксу, то это ничем не поможет: все его не такие и многочисленные клиенты просто найдут кого другого. Да ради всего святого!.. А ещё нужно где-то найти денег на резинки и хотя бы одну новую футболку. Лен оттягивает двумя пальцами ткань той, что надета на нём сейчас, пятна побуревшей крови дают мало надежд на то, что она отстирается. Однако он попробует. В холодной воде там, с лимончиком, опыт есть… Он тянется было к своей кружке, но она уже пуста, тогда отламывает кусок от последнего тоста и жуёт, уронив лоб на руку. – Я тебе помогу, – говорит наконец Рикки. – Но даже вдвоём… боюсь, мы не сможем. Поговори с Филом завтра. Извинись, может, он отойдёт. Лен невесело смеётся. – Да, отойдёт, а потом подойдёт и точно мне что-нибудь сломает. Нет, спасибо. Мне как-то хватило сегодняшнего. – Тогда… – Рикки мнётся, явно подбирая слова. Затем решается. – Ты можешь попросить у своего парня. – Нет, вот Гейла я в это вмешивать точно не соби… – Лен осекается и смотрит в лицо Рикки, изо всех сил пытающегося скрыть довольную ухмылку. – Ах ты!.. Нет, ему пора бы признать, что он конкретно вляпался, а ещё и попался на простейшую манипуляцию. Рикки ведь даже примерно не сказал, кого именно назвал «парнем», только намекнул, зато воображение Лена живо нарисовало образ именно Гейла. Почему-то Гейла, стоящего на фоне медленно планирующего с тёмного неба снега, бесконечно спокойно и уверенно выдыхающего серебро навстречу снегопаду… Лен трясёт головой. Да, верно, мало же ему проблем! – Мы не будем об этом, – говорит он сквозь зубы, и Рикки поднимает руки. – Да даже если… откуда у него деньги? Я видел его квартиру, поверь, там эти тысячи совсем не помешали бы. Рикки вскидывает брови и смотрит, как в первый раз. Лену становится не по себе, он ёрзает. – Что? – Мальчик, а ты совсем не задумывался, сколько он уже на тебя потратил? Лен зависает. Лен думает. Лен считает. Лен порывается что-то сказать, но зависает снова. Нет-нет, это же не могло быть такое число, да? Нет, пожалуйста… Он вспоминает каждую встречу, каждые три купюры, отданные просто так, лёгкой рукой, вспоминает бесконечные коробки с доставкой из недешёвых ресторанов. Очевидно дорогущий ноутбук среди старого интерьера гостиной. Стопку с книгами, на каждую из которых самому Лену пришлось бы копить. – Понял, да? – проницательно хмыкает Рикки, считав его ошеломлённое выражение лица. – Да даже куртка та!.. Ты же в его тогда вернулся, да? Это не просто кожаная куртка, Ленни, это Бальман, натуральный! Да, коллекции лохматого года, но бренды не стареют. Это очень, очень плохо. У Лена никогда деньги особенно не задерживались. Ещё в юности мама ругалась на него, что «руки как дырявые». Здесь, там, тут – и любая сумма заканчивалась, хотя вроде бы ничего не купил. Лен понимает, что за всё время получил от Гейла аж девятьсот баксов. И спустил, да. Нет, конечно, часть из них он отложил в тот злополучный носок со снитчами, пытаясь скрыть (безуспешно, да, об этом ещё неделю будут напоминать синяки) от Фила. Но часть и потратил: отдал мелкие долги, купил себе и Рикки новые перчатки, чаще обычного брал кофе с собой и такос навынос… Так наслаждался возможностью в кои-то веки тратить, что совершенно не обратил внимания на то, сколько именно. Если учитывать ещё еду и книги, то парень явно потратил на него больше тысячи баксов. И при этом… ничего не попросил взамен? Так не бывает. Лен точно знает. Он видел. Лен чувствует, что начинает задыхаться. Пальцы до боли впиваются в кожу на груди, пытаясь добраться до сердца, сдавить его и заставить прекратить колотиться так сильно. Как сквозь толщу воды он слышит, как Рикки говорит его имя, что-то скрипит, качается… – …Ленни, чёрт возьми! – В себя приводит лёгкая пощёчина справа, Лен вздрагивает и делает шумный глубокий вдох. Чужая ладонь крепко опускается на плечо, сжимает. – Вот так, всё хорошо, попей водички, ладно? Лен глотает воду с запахом водки, несколько раз стучась об край зубами. Пытается думать рационально, чтобы опять не уйти с головой. Потом встаёт и, пошатываясь, под «куда ты, господибоже» Рикки, идёт в прихожую, почти сдёргивает чёртову куртку с крючка. Внутри, на спине, чуть пониже воротника, действительно брендовая нашивка. Белые чуть потёртые буквы: «BALMAIN». Лен не самый большой фанат модных домов и фэшн-индустрии в целом, но это слово он слышал. Видел билборды. Примерно представляет, сколько может стоить такая вещь. Подумать только, он таскал на плечах тысячи четыре баксов, не меньше. От этой мысли его распирает тихий смех, хотя вот вообще ни капли не смешно. Больше страшно. В кого он успел вляпаться? Думать рационально, думать рационально, думать… Просто думать. Он ни разу не видел, чтобы Гейл собирался на работу или вообще говорил о работе. Так? Так. На прямой вопрос Гейл отмахнулся фразой об отпуске, так? Так. Гейл заставил ретироваться двух патрульных всего несколькими фразами, одного даже ударил и ничего ему за это не было, так? Так. Дорогие шмотки, которые он запросто может одолжить первому попавшемуся парню, и дорогие гаджеты, так? Так. Еда из доставки, причём всегда, когда Лен приходил к нему, она уже была в холодильнике, и вряд ли её заказывали специально для него, так? Так. При этом живёт Гейл в убитой в хлам квартире, так? Так. Лен возвращается в кухню, садится обратно на свой стул и сбивчиво проговаривает это всё Рикки, потому что сам разобраться не может, вязнет. В кого его угораздило вляпаться на этот раз?.. – Он сильно жёсткий? – помрачнев, спрашивает Рикки. Лен моргает. – Что ты имеешь в виду? – То самое. Не тупи. С ним очень больно? Я не видел, чтобы ты сильно разукрашенный после него ходил, но сам понимаешь. – Я не… я не знаю, – мямлит Лен. – Он ни разу не… Так и не потребовал. Хотя я предлагал. – То есть… он просто давал тебе деньги и… И что? Что вы делали? Лен разводит руками. – Ужинали? Пили чай? Разговаривали о книгах? Ещё в кино чуть не сходили, но там не вышло немного. Он сам понимает, как это звучит. Расскажи ему несколько недель назад, что такое бывает, никогда бы не поверил. Что его будут покупать не ради того, чтобы присунуть несколько раз, а чтобы накормить вкусной едой, обсудить его любимого автора и дать спокойно проспать всю ночь, в тепле и полной безопасности. Да, чёрт возьми, именно в такой формулировке, потому что именно чувство безопасности в квартире Гейла накрывало Лена с головой. Да не только в квартире, боже, достаточно вспомнить, как он жался к нему поближе тогда перед кинотеатром. Сам Гейл казался тихой бухтой с природными волнорезами, которые отгонят любой шторм. Казался, видимо, теперь ключевое слово? – Может, он из какой-то банды? А тут пока залёг на дно, а? Это бы объяснило, по крайней мере, почему он так уверенно вёл себя с полицией. Если крыша крепкая, то можно и так. Шлюха и бандит, как же это пошло, ради всего святого… Лен прикрывает на мгновение глаза. Рикки смеётся, недоверчиво качая головой. – По-моему, он просто идиот, – говорит он. – Ну спасибо, мне сразу стало легче, – вяло огрызается Лен. – Нет, ты не понял. Я имею в виду тех идиотов, которые даже на поцелуй не решатся. Судя по твоим рассказам, он на тебя запал. Поздравляю. – Это невозможно. У него есть девушка. Я сам… – Что «я сам»? Сам видел? Вот прям видел, как он её целовал или?.. Лен вынужден признать, что нет. И вынужден признать, что внутри него робко поднимается росточек надежды, когда он думает о том, что, возможно – только возможно!, – неправильно что-то понял. – Что мне делать? – жалобно спрашивает он у Рикки. – То, что обычно – поговори с ним, – пожимает плечами тот. – И обрати внимание на его обувь. Она всегда людей выдаёт.

***

Обувь как обувь, боже, он что, сапожник? Кроссовки как кроссовки, ботинки как ботинки, всё в редких серых брызгах подсохшей уличной грязи. На что Рикки вообще рассчитывал? Что у него в глазах встроенный детектор брендов? Лен стоит в такой знакомой прихожей Гейла, мнётся у самого порога, шурша пальцами пакетом. В пакете вещи и куртка, которую было бы неплохо наконец вернуть. Теперь, зная её цену, Лену даже смотреть на неё боязно. Он решил не откладывать дело в долгий ящик и решить всё в один день. Сначала, правда, долго отмокал в ванной, пряча слёзы за водой, потом до онемения в пальцах пытался отстирать футболку в раковине и ледяной воде, порезанную руку щипало от лимонного сока. Вроде бы даже получилось, сохнет сейчас на батарее в комнате. Ещё позже, высохнув и успокоившись окончательно, собрал все не свои вещи в пакет и замазал оставленные Филом на лице подарки консилером, чтобы не бросались в глаза. Чтобы заработать хоть что-то, ему нужно выглядеть соблазнительно, а не жалко. Хотя Лен встречал и таких, кому жалкий вид пришёлся бы по вкусу, но встречаться с ними сегодня желания как-то нет. Хватило. Гейл оказался дома. Он выглядит помятым и невыспавшимся, но довольным, и это тоже царапает. Зато хоть этой Мэри вроде как нет. Лен немного выдыхает. – Не ожидал, что ты так быстро вернёшься, – говорил Гейл и улыбается. Лампочка над его головой, видимо, скоро перегорит, свет неровный и тусклый, однако даже в нём видно тот самый выпирающий клык, который Лен заприметил ещё в день посещения книжного. – Всё хорошо? – Да, я просто… Возвращаю, вот. Лен тянет пакет левой – непострадавшей – рукой и отступает назад, лопатками упираясь в дверь. Гейл недоумённо хмурится, заглядывает внутрь, потом усмехается. – Мог бы себе оставить. Тебе идёт больше, чем мне. – говорит он беспечно. А затем замечает под слоем тканей книги. Вздыхает. – Зачем, я же говорил, что… Ладно, с этим потом. Идём? Лен оставил себе только одну, свою самую любимую, не смог сопротивляться желанию иметь хоть что-то, что выбирали и покупали специально для него. Мило борясь с зевотой и чуть сутулясь, Гейл поворачивается к коридору и делает пару ленивых шаркающих шагов. Такой… домашний вариант, в растрёпанном, небрежно завязанном хвосте, с лёгкой щетиной, в футболке с поблёкшим логотипом какой-то рок-группы. Собственные мысли о бандитах и бандах вмиг кажутся глупыми. Ну не может Лен, просто не может поверить, что вот этот мягкий сонный человек, которого он уже видел, мог быть… да нет. А потом он вспоминает тот взгляд, которым этот же человек наградил полицейских, и сомнения возвращаются. Хочется за ним пойти. Сесть на свой шаткий табурет, дождаться кружку-ведро со слишком чёрным чаем и обсудить… что-нибудь. Что угодно. Хотя бы узнать, почему Гейл выбрал именно испанский, понравилась ли ему Барселона и чья же всё-таки фотография за телевизором. Вместо этого Лен трясёт головой, хотя Гейл стоит спиной и не видит. – Нет, извини, я не могу, – говорит отстранённо. Гейл оборачивается. – Поче… А. Конечно, извини. – Он возвращается к вешалке, лезет в карман своей новой куртки, достаёт чёртов бумажник. Ещё вчера Лен хотел, чтобы Гейл помнил о том, кто он такой и что за отношения их связывают, а сегодня это же самое вызывает какую-то глухую тоску. И вообще-то деньги сейчас критически нужны, особенно эти три сотни, потому что за обычную ночь Лен не заработает и половины, но взять их от Гейла сейчас… Что-то изменилось, Лен слишком напуган и устал, чтобы разбираться, что именно. У него сжимается горло и снова печёт глаза. – Нет! – говорит он снова, слепо шарит рукой за спиной, пытаясь нащупать дверную ручку, чтобы выскочить в вечер. – Нет, я правда не могу, мне нужно идти. Ручка находится, дверь открывается, и Лен буквально перескакивает порог. И не ожидает, что Гейл последует за ним. – Что случилось? – спрашивает Гейл, перегородив лестницу. – Я обидел тебя чем-то вчера? Прости, этого я точно не хотел. – Нет, ты не обидел, просто мне нужно идти. Дай пройти, пожалуйста. – Ладно. – Гейл всё ещё выглядит сомневающимся, вытягивает из кармана домашних штанов телефон. – Тогда можешь хотя бы дать мне свой номер? Я хочу пригласить тебя на ужин, познакомить с Мэр как следует. Лен взрывается именно от этого. – Лучше бы спросил меня, хочу ли я знакомиться «как следует» с твоей девушкой, – бросает он ядовито и сам же пугается своего тона мгновения спустя, но Гейл только смеётся. – Знаешь, она так и сказала, что ты подумаешь именно это. Но Мэри не моя девушка. Она моя сестра. И она очень просила меня устроить нам троим ещё одну встречу. Что ты скажешь? – Зачем… зачем ей встречаться с… со мной? Мысли немного путаются, язык следует за ними. Такой вариант Лен даже… не рассматривал. Почему-то максимально легко предположить, что такая девушка – красивая, лёгкая, очень нежная даже внешне – идеально подходит Гейлу. Но сестра… что ж, это действительно всё объясняет. И искреннюю, совершенно очевидную обеспокоенность её поздним визитом и слезами, и знания о её вкусовых предпочтениях, и то, что она с лёгкостью ориентировалась в его квартире. Чёрт, а ведь Лен ни разу даже мельком не поинтересовался о семье Гейла! Может, у него этих сестёр ещё десяток, или братьев… Гейл смеётся снова, но быстро берёт себя в руки, глубоко вдыхает и медленно выдыхает, подняв лицо к потолку, а затем очень серьёзно смотрит Лену в глаза. – Потому что… так, ладно, я думал, это довольно очевидно, но давай проговорим вслух: потому что ты мне нравишься, Лен. Сильно нравишься. Как Лен не кричит прямо там, одному богу известно. Потому что хочет. Сильно. В голове так и кричит, во всю силу своих ментальных лёгких, так громко, что не слышит собственных мыслей. Может, этих мыслей там вообще нет. Лен не знает. Лен просто стоит, смотрит на Гейла, хлопает глазами. Слышит звон в ушах и свой собственный немой вопль. Это не может быть правдой. Нет. Не-е-е-е-е-е-е-е-т. Его качает в сторону, Гейл ловит за локоть, не даёт скатиться с лестницы или окончательно добить плечо об стену. Гейл о чём-то спрашивает, его лицо снова выглядит обеспокоенным. Лен ничего не слышит.

***

Как он и хотел: под ним табуретка, перед ним стол с какой-то едой, в руках горячая огромная кружка. Гейл сбоку суетится, кажется, наливает кофе для себя. Лен машинально подносит кружку ко рту, делает крупный глоток, и горяченный чай обжигает ему губы и язык. Он мычит от боли и возвращается. – Так и знал, что надо было холодной добавить, – тут же реагирует Гейл и садится напротив. От его кружки тянет крепким кофе и корицей. Он осторожно заглядывает Лену в лицо, чуть дёргает уголком рта. – Ты как? – Нормально, – вяло отзывается Лен. Пальцы стискивают кружку сильнее, порез на перемотанной правой руке тут же даёт о себе знать. Да что такое-то. – Вчера что-то случилось? – так же осторожно спрашивает Гейл, кивая на бинты. – Сегодня утром кружку разбил, – отзывается Лен и даже не лжёт. Избегая взгляда карих глаз напротив, он смотрит на стол. Помимо двух кружек там стоят лотки с какими-то суши, на пластиковых бортах логотип и название какого-то заведения, о котором он ни разу не слышал. Значит, точно не местное. Лен не собирается об этом думать, только не сейчас, поэтому просто берёт ближайший к себе свёрток с шапкой из сыра прямо так, руками, и тянет в рот. На языке привкус соевого соуса, остальное он не узнаёт. Гейл продолжает сидеть на месте молча. Всё очень похоже на их обычные посиделки. Может, Лену просто показалось? Да, точно, ему просто показалось, потому что только сегодня он чуть-чуть признался себе в том, что ему бы такого хотелось. Ещё его рассудок ослаб после доброго утра, может, от стресса выдал своё желаемое за действительное. Но всё это неправда, нужно помнить. Потому что кто на полном серьёзе скажет такие слова шлюхе вроде него? Гейл ведь видел. С самого начала, знал и видел его в худших из возможных ситуаций. Он просто хороший человек, может, сильно одинокий, и поэтому особенно нельзя поддаваться своим мыслям. Нужно собраться с силами, извиниться и уйти. Да, уйти. Деньги сами себя не заработают. Но он так устал… чувствует себя вымотанным, а тут так тепло от чая, вкусно от еды и Гейл его не выгоняет. Ещё очень рано и, наверное, немного времени тут не повредят? Лен торгуется сам с собой, прекрасно понимая, что дело только в компании. – Хочешь поспать? – вдруг спрашивает Гейл. – У тебя, кажется, было не лучшее утро. Можешь ничего не рассказывать, но знай, что мой диван свободен. Лен нервно смеётся и тут же морщится от боли в месте, где его лицо встретилось с кулаком Фила. Гейл едва заметно прищуривается. – Нет, спасибо, – отзывается Лен. – Мне нужно работать. – Я дам тебе денег, как всегда. Можешь об этом не волноваться. Лен упрямо качает головой. – Мне нужно идти. Гейл словно не слышит, стучит по столу пальцем. – Ты вчера сразу домой пошёл или?.. – Домой. – Тогда кто это сделал? Те двое, со вчерашнего вечера? – спрашивает Гейл прямо. – Что ты имеешь… – У тебя консилер скатался. Лен застывает, чувствует себя оленем в свете фар, смотрит на Гейла. По лицу того понятно – отмазаться не получится, у него глаза тёмные, серьёзные.