Свет фонаря

Гейл никогда не думал, что кто-то может упасть к его ногам от одного только признания в симпатии. Но вот оно, чуть не свершилось. Хорошо хоть успел поймать. Разумеется, дело вовсе не в его, гейловой, бесподобности, а, скорее, в событиях прошлой ночи и сегодняшнего утра (и людях, с которыми очень хочется познакомить кулак, но с этим позже). Лен выглядит встрёпанным несчастным воробушком, вцепившимся в кружку чая как в последнюю соломинку, хлопает большими светлыми глазами и, кажется, довольно близок к тому, чтобы снова рухнуть. Гейл запирает свой длинный язык за зубами, хотя очень и очень хочется убедиться, что Лен услышал то, что было сказано на лестнице. Бежевая краска на лице не в состоянии полностью скрыть кровоподтёк, лиловый оттенок светится ярко на предобморочной бледной коже, да и перемотанную бинтом правую руку Гейл тоже видит, не слепой же. Он мрачно отхлёбывает свой горький кофе, чувствуя, как с каждой секундой градус глухой злости в крови становится выше и выше. – Я ударился, – бормочет Лен, глядя в сторону, – случайно. Нелепая ситуация: споткнулся, разбил кружку, въехал головой в шкаф… Его голос постепенно становится всё тише и в конце концов затихает. Гейл смотрит на него прямым взглядом, почти не моргая. Жалкая попытка лжи, и оба это понимают. – У шкафа неплохой хук справа, – цедит Гейл, а сам уже мысленно набирает номер и узнаёт, каких именно клоунов, по недоразумению наряженных в полицейскую форму, они вчера встретили. Нет, неужели он правда наивно решил, что Гейл не отличит бытовую неуклюжесть от удара? Это наверняка те двое. Если ту весёлую компанию на хэтчбэке (зря вспомнил, пальцы сжимаются в кулак от одной только мысли) найти вряд ли удастся, то этих – как раз плюнуть. Лен будто съёживается ещё больше – горбится над своей кружкой, опускает плечи и морщится – совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Гейл впитывает каждый его вздох и всё видит. Зубы скрипят. Приходится встать и сделать пару нервных шагов к дверному проёму и обратно к столу, чтобы не взорваться на месте. Мерзкое чувство. Отчаянно хочется что-то сделать, что угодно, только бы Лен стал выглядеть и чувствовать себя нормально, но что именно делать решительно непонятно. Особенно с таким помощником. – Что случилось? – спрашивает Гейл резче, чем планировал. – Ничего особенного, – вяло отмахивается Лен. Он берёт ещё один ролл, почти подносит его ко рту, но на полпути передумывает и кладёт обратно. Тот не удерживается и валится на бок, сырная шапка скатывается в сторону. Костяшки пальцев опять целые. Это опять была не драка. Избиение. Гейл давно не ребёнок и давно не задаётся вопросом, почему мир несправедлив, почему существует насилие и почему бог всё это допускает. Он принял для себя две данности: бога нет, а мир таков просто потому что. Но один вопрос его никак не отпускает уже долгие годы: как у некоторых людей рука поднимается на тех, на кого и посмотреть-то косо – преступление? Как у какого-то мужика со стёршимся из памяти лицом, который посмел швырнуть тётю Нэт на пол и которого Гейл, очень вовремя вернувшийся из школы, с невесть откуда взявшейся в четырнадцать лет силой спустил с лестницы. Как у, кажется, половины встреченных Леном за жизнь людей. Это всё только усиливает злость, добавляет в неё бензина. Только одна искра… – Я должен кое-кому денег, – нехотя выдавливает Лен и ногтем ковыряет дырку на скатерти. – Много? Молчание более чем красноречиво. Гейл матерится и дёргает себя за волосы на затылке, пытается вспомнить, сколько денег есть на счёте прямо сейчас и сколько может оказаться там в ближайшее время, если сделать запрос. – Я разберусь, всё нормально. – Нормально? – Гейл зло фыркает. – Серьёзно? Лен наконец-то поднимает на него взгляд, смотрит устало и одновременно отчаянно, с какой-то сосущей темнотой в светлых глазах. – Ты забыл, кто я? Я шлюха. Мой сутенёр вмазал мне за то, что я попытался скрыть от него деньги. Его деньги. Так что да, для меня это нормально. Искра. Вспышка. Гейл выхватил одно только слово, в глазах темнеет. Сутенёр. Это значит, это доказывает, что Лен вляпался во всё это недобровольно. Боже, ну конечно, ведь не мог же… Нет, Гейл вполне допускает, что существуют люди, приходящие в секс-индустрию действительно по собственной воле, в твёрдом уме и трезвой памяти (хотя, вероятно, и с определёнными психическими отклонениями), но он совершенно не может отнести к этой категории Лена. Надо было догадаться раньше, намного, намного раньше. То есть… подождите, всё это время какой-то ублюдок просто?.. – Кто. Он. – Что?.. А, неважно, я… Я заслужил. Что? Гейл хотел опереться руками на стол, но сделал это слишком резко и неловко: стол пошатнулся, левая ладонь задела кружку, та покатилась, расплёскивая остатки кофе, и рухнула со звоном на пол. Одновременно с этим Гейл, почти плавясь от гнева на незнакомого человека, прорычал сквозь зубы: – «Заслужил», блять?! А Лен… Лен отшатывается с дикими глазами, едва не опрокидываясь со своего табурета, втягивает голову в плечи… – Только по лицу не бей, – бормочет быстро. И жмурится. Гейл давится воздухом. В венах больше никакого огня, только медленно разливается холодное, тяжёлое и мерзкое. Гейл пытается сглотнуть и не может: из-под по-прежнему крепко сжатых век Лена показываются и катятся слёзы, а его самого начинает сотрясать крупной дрожью. Хочется изо всех сил дать себе по лицу, но вместо этого Гейл застывает с широко раскрытыми глазами. Слёзы его парализуют. Он понятия не имеет, что делать. Вот просто ни малейшего. Если с Мэри ещё хоть что-то понятно – её можно сгрести в объятия, поцеловать, погладить по голове, да хоть встряхнуть, если дело совсем плохо, – то с Леном всё куда сложнее. Гейл вырос в окружении женщин, и его учили, что слёзы лечатся заботой и вниманием. Чтобы успокоиться, маме нужно было объятие и что-то сладкое, тёте Нэт хватало крепко сжать ладонь и попытаться рассмешить, а Мэри – всё вместе. Но Лен… Лен дёргается, опирается локтями на стол и прижимает ладони к лицу, его плечи беззвучно трясутся, а Гейлу становится страшно. Матерь божья, да его же посадят, если он хоть раз встретится с парнем, который довёл его Лена до такого состояния. – Лен, я… – Голос подводит, сипит, приходится прерваться и начать снова. – Я не хотел тебя напугать, чёрт, прости… Кофе продолжает капать с угла скатерти на пол, пахнет корицей. – В-всё нормально, я-я-я… – Лен резко убирает руки, поднимается. Табуретка падает, грохочет, оба вздрагивают. Лен пытается выйти из-за стола, врезается в него, расплёскивает остатки своего чая. Две лужи схлёстываются, смешиваются, вздрогнув, льются через край. Получается, Гейл стоит в мокрых носках, пальцам немного тепло. Плевать, боже, как сильно плевать… в смешанной коричневой жиже несчастно плавают оставшиеся недоеденные роллы. На очередном шаге Лен запинается о собственную ногу, Гейл успевает шагнуть в сторону, протянуть руки… Он ожидает, что его оттолкнут, отстранят или ещё что, но Лен просто… вцепляется в него изо всех сил, прижимается лицом к груди и снова сотрясается от слёз. Просит прощения. Гейл обнимает его за плечи, крепко, отчаянно жалея, что прямо сейчас не может сделать большего.

***

Бычок падает на землю. Его сверху прижимает и растирает нога. В грязной луже рядом лежат ещё два. Гейл выдыхает, убирает волосы со лба, оборачивается, смотрит на светящееся окно своей квартиры. Чиркает колёсиком зажигалки. Затягивается. Лёгкие «спасибо» не скажут, это точно. Но «спасибо» говорят нервы: пока голова и грудь заполнены дымом, проще оставаться на месте. Минут двадцать назад Гейл накрыл одеялом Лена, отключившегося на диване после короткой бурной истерики, закрыл за собой дверь и вышел на улицу. Курить и думать. Получается только курить. Стоило бы застегнуть куртку, но руки будто могут только зажигать сигареты и подносить их ко рту, а на всё остальное не хватает сил. Ветер лезет под футболку, треплет волосы, вся спина в мурашках. Гейл затягивается и на несколько секунд запирает дым внутри, и только когда лёгкие начинает распирать, выдыхает тонкой струйкой, глядя вверх. Лен, наверное, проспит ещё пару часов, не меньше. Видеть его разбитым… больнее, чем можно ожидать, учитывая, что знакомы они всего ничего. Сколько раз виделись-то? По пальцам перечесть можно, но болезненная волна бессильного гнева поднимается каждый божий раз, стоит только подумать о нём, таком бледном, уставшем, отчаявшемся, с синяком этим… пальцы так и сжимаются, голодные до возможности почесать чей-то нос. Или челюсть. Или рёбра. Или что угодно блять ещё, только укажите ему того мудака, который… Вибрация телефона в кармане прерывает мысль. На экране горит фото Мэри. Гейл сбрасывает. Не то настроение, чтобы сглаживать голос, убирать из него свирепые рычащие нотки и вообще делать вид, что всё ок. Потому что если не делать вид, что всё ок, Мэри будет нервничать и захочет приехать, а сейчас совсем не время. Телефон вибрирует снова, на этот раз коротко. Мэри: «Ты в порядке?» Гейл: «Да. Ты?» Мэри: «Да. Ты помнишь, что обещал мне ужин?» Гейл слабо фыркает. Ужин-знакомство – сейчас плохая идея. Хотя… может, не такая уж и плохая. Особенно, если нужно отвлечься. А отвлечься явно не помешает ни одному из них. Гейл: «Помню. Напишу позже». В ответ Мэри присылает поднятый вверх большой палец и следом – исполняет обещание. С фото на Гейла смотрит флакон кондиционера для волос, подписанное названием бренда и линейки. Уголки губ дёргаются вверх. Ну, прямо сейчас дел всё равно никаких. Можно и прогуляться до магазина. Новая штука прикольно пахнет. Снова какими-то цитрусами, свежо и немного сладко. Вместе с кондиционером Гейл зацепил с полки плитку шоколада и коробку с замороженной пиццей. Когда не хочется ждать доставку, эта сырная с ветчиной выручает. А после утопления роллов из еды дома остался разве что кофе, но вряд ли Лен захочет жевать его на ужин. Лен выходит из комнаты через три часа двадцать три минуты. К этому моменту Гейл успевает до скрипа вылизать кухню, выпить две чашки кофе и исписать десяток страниц. Вряд ли они получились стоящими, конечно, но мозги нужно было чем-то занять. Скрип половиц, впрочем, моментально выдёргивает его из творческого потока. Лен останавливается на пороге кухни, обнимает себя руками за плечи, смотрит вниз, словно… словно ему стыдно смотреть в глаза. Гейл тихо вдыхает и выдыхает, закрывает ноутбук. Он ждёт, когда Лен решится заговорить сам, а пока встаёт, включает духовку, ставит чайник. Кофе, наверное, лучше не предлагать. – Я… – наконец тихо выдавливает Лен, переминается. – Прости за… это, я… я пойду и… – Пицца есть, ветчина и сыр, – перебивает Гейл, потрясает вытащенной из морозилки коробкой. С неё на пол сыпется мелкая ледяная крошка. – Ты голодный, наверное? Не поел же толком. Я вот не откажусь, а ты садись, минут через десять будет. Лен хлопает глазами, делает несмелый шаг, будто по минному полю, затем ещё один. Садится на свою табуретку, вцепляется в её край, чуть покачивается. – Прости, – снова порывается, – я не знаю, что на меня… прости. Гейл суёт пиццу в духовку, выбрасывает смятую коробку в мусор, садится напротив. – Всё нормально. Я знаю, когда такое накатывает, сопротивляться глупо. Нужно просто пережить. Ты молодец, правда, ещё так долго держался. Мне очень жаль, что тебе пришлось… в общем, всё нормально. Гейл в таком понимает. Сам сколько раз после того, что случилось… Он рискует, кладёт руку на стол ладонью вверх. Почти ни на что не рассчитывает, но… его пальцев касаются другие. Несмело так, ложатся рядом, чуть накрывая первые фаланги. Глаза Лена опять распахнуты, ресницы слиплись. Гейл кусает губы, но улыбка всё равно расплывается.

***

– Твоя куртка, – начинает Лен неожиданно. – Которую я носил, она… где ты её купил? От пиццы остались только крошки на дне тарелок, чая в кружках на два глотка. В шоколадной плитке не хватает половины, а Лен вроде как оттаял. Сидит, улыбается немного, больше за табуретку не держится. Звучит… не как простой вопрос. Гейл морщит лоб, пытается вспомнить. – Не помню, – говорит честно. – Может, Мэр подарила. Скорее всего. Я у неё вроде куклы для одеваний, если честно. А где купила – понятия не имею, если честно. Почему-то Лен веселеет, словно расслабляется, хватает шоколад и суёт в рот, улыбается. – Вы близки, как я понял? – О да, – усмехается Гейл. – Она мой самый родной человек. Мы живём на одной лестничной клетке, так что, когда я только сюда переехал, жуть как не хватало её внезапных визитов и, чёрт возьми, завтраков. – Повезло тебе. У меня никого нет… – С языка так и норовит сорваться ванильное «А как же я?», но Гейл вовремя прикусывает язык и занимает его шоколадом. А Лен тем временем продолжает: – А… я видел фото у телевизора. Там две девушки, они кто? Гейл чувствует, как лицо застывает, улыбка делается пластиковой. Фото у телевизора, ха. Сам виноват, надо было убрать к остальным, в коробку, где лежат альбомы, или хоть в какой шкаф засунуть, но рука не поднялась. Даже прикоснуться не смог, только пыль сдул. Всё равно к телеку подходит редко, не видит, забыл уже почти. Брови у Лена собираются домиком. – Я не то сказал, да? Извини, я не шарился, я случайно заметил, извини. Стряхивая с себя неприятное оцепенение, Гейл ведёт головой, глотает чай. – Нет, ничего такого, это просто… Моя мама и её сестра. Тётя Нэт раньше тут жила, пока мама не забрала её к себе, фотка с тех времён осталась. – Лицо у Лена очень открытое, с него все его мысли читаются, как с листа, поэтому Гейл избавляет его от необходимости задать вопрос, который явно вертится на языке: – Они умерли пять лет назад. Обе. – Я… мне очень жаль. Обычно в ответ Гейл огрызается, скалится или просто, сжав зубы, отрывисто кивает, но это ведь… Лен. Лен. И он выглядит так, как будто ему правда очень жаль. И даже так, будто и не будто. – Спасибо. Они поехали на рок-концерт, а когда возвращались, то… – Гейл осекается, тянет себя за хвост на затылке. Боль немного отрезвляет. Тот, кто сказал, что время лечит, конкретно напиздел. Он резко вдыхает, хмурится. – Не доехали, в общем. Машина всмятку, водитель второй машины разбил голову, но выжил. Сука. Не… не он сука, ситуация. У мужика инфаркт случился, он управление потерял, потом откачивали… Ощущение такое, словно тело только что бежало стометровку, а голова не заметила. Глаза щиплет. Гейл застывает: его ладонь снова осторожно накрывают, пожимают пальцы. Глаза у Лена такие, что в них и провалиться недолго, смотрят немного снизу вверх. – Мне очень жаль, – повторяет тихо. – Спасибо, что поделился. Становится неловко. Столько лет прошло, в самом деле, а он опять готов растечься сопливой лужей. Надо отходить в сторону, менять тему. Надо напомнить! – Кстати, – прочистив горло, Гейл улыбается и старается, чтобы получилось бодро. – Помнишь, я говорил, что хочу познакомить тебя с Мэри? Она приглашает нас на ужин. Прямо перед тем, как ты устроил истерику, а я почти признался тебе в чувствах. Припоминаешь? Лен хлопает ресницами, задумчиво хмурится, потом неуверенно кивает. Непонятно, вспомнил он только это или и то, что за этим последовало, тоже. Уточнять Гейл не решается. Ловить его снова… нет, объятия – это приятно, конечно, но не при таких обстоятельствах. – Я помню, но не думаю, что получится, – тихо говорит Лен. Он будто немного гаснет, убирает руку, прячет под стол, смотрит снова на дырявую клеёнку. – Говорил же: нужно работать. Я должен кое-кому денег. Не злиться. Новых приступов никому не надо. Не злиться. Никогда в жизни больше Гейл не хочет, чтобы Лен от него вздрагивал. Не злиться. С трудом, но получается. Гейл медленно выдыхает, кивает, думает. На карте есть тысяч… пять? Может быть, больше, он не знает, давно не смотрел. Но «много» – это больше, чем пять. Наверное. Гейл никогда не был должен кому-то денег, вообще никогда о них не волновался. Он не знает, на какой сумме бы начал всерьёз переживать. Но пять на это не похоже. Тогда, если посмотреть с другой стороны, какую сумму он бы постеснялся попросить? Гейл думает, думает и… и с удивлением приходит к выводу, что для Лена – никакую. То есть никакую не постеснялся бы. Необычное ощущение. Тёплое. – Да, точно, я сейчас. – Гейл поднимается, щёлкнув коленом, выходит из кухни, достаёт из куртки бумажник. Возвращается обратно и кладёт на стол перед Леном деньги. – Держи. Лен поднимает взгляд, сдвигает брови. К купюрам не прикасается. – Ты столько денег мне уже заплатил, – говорит медленно, – но ни разу не воспользовался. Почему продолжаешь? – Потому что продолжаю занимать время, в которое ты можешь… работать, – последнее слово даже удаётся произнести, не изменившись в лице. – Время – деньги, все дела. Бери давай, ты у меня опять на всю ночь застрял, видимо. – Не жалко? Денег в смысле. А хороший вопрос, блин. Он же тут вроде как должен слиться с обстановкой, не выделяться, но пока хреново получается. Так что: откуда деньги, Гейл? – Не жалко. Мама делиться учила. – Он беспечно разводит руками и ухмыляется. Выражение лица Лена не меняется, Гейл вздыхает. – Слышал, как меня Мэр назвала в тот раз? «Затворник». У меня не так много… Короче, считай, что я плачу за хорошую компанию. За очень приятную компанию. Секунда, другая… Наконец, насупившись, Лен складывает купюры и суёт их в карман. Отлично, мозги не выплакал. Глупо отказываться от трёхсот баксов, если кому-то должен. Наверное. Гейл так думает. Лен, морщась, подтягивает одно колено к груди, кладёт на него щёку, смотрит в окно. Там уже давно темно, из-за отражений почти ничего не видно, но, кажется, снова идёт снег. Слышно, как тихонько гудит ветер. Гейл улыбается.