Свет фонаря

Утро хрупкое. Завтрак проходит практически молча. Гейл пьёт свой кофе мелкими глотками, глядя на то, как совершенно волшебно на его кухне выглядит Лен в его футболке, сонно намазывающий масло на тост. Иногда они пересекаются взглядами, и тогда за столом появляется на две смущённые улыбки больше. Не ушёл. Гейл думает об этом фоном. Не ушёл, боже, после вчерашнего, после всего дерьма, что вылил отец, после того хрупкого момента про деньги, Лен остался. Растёкся на его плече, расслабленный, мягкий. Гейл не верит, что такое бывает. Потом они оказываются на диване в гостиной, открывают ноут, пытаясь понять, чем занять день. Гейл бы с удовольствием просто остался на этом диване, рядом, просто уткнулся бы носом в шею и продремал какой-нибудь фоновый фильм, но… Лен с таким энтузиазмом листает ссылки с местами, куда можно сходить. Хочет поехать подальше из этого района. Гейл согласен на что угодно. А затем звонит телефон. Может, тон вибрации особенно тяжёлый, может, солнце стало темнее, но Гейлу даже не нужно смотреть на экран. Они оба замирают на месте, чувствуя, как лёгкая атмосфера улетучивается. — Да? — говорит Гейл мрачно. — Приезжай в полдень, — говорит отец без приветствий. — Нужно поговорить. — Я услышал достаточно. — Это важный разговор, сын. Приезжай в главный офис. И отключается. Грёбанная привычка оставлять за собой последнее слово. Гейл раздражённо отбрасывает телефон подальше на подушки и шипит сквозь стиснутые зубы. Самое неприятное – осознание, что отец прав. Поговорить стоит. Хотя бы для того, чтобы без присутствия Лена высказать папаше, куда нужно засунуть мнение на его счёт. Но необходимость не значит, что ему хочется это делать. Лен ложится на спинку дивана. Гейл ненавидит то, что одного грёбанного звонка хватает, чтобы сделать его движения такими осторожными, неуверенными, будто теперь даже разрешение на глубокий вдох под вопросом. Гейл перекатывается к нему ближе, утыкается лбом в его колени. — На твоём месте я бы поехал, —говорит Лен через несколько секунд, нерешительно накрывая его затылок ладонью. — Не хочу его видеть. И слышать тоже. Я хочу быть с тобой. У Лена мягкие пальцы. Или Гейла слишком давно не гладили по голове. Или и то, и то вместе. Он не хочет думать, просто закрывает глаза и отдаётся ощущениям. — Понимаю. Но… вдруг у вас получится поговорить. Я… я не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы. — Это не из-за тебя, — не задумываясь говорит Гейл. — Это из-за него. Из-за его грёбанного чёрно-белого видения мира. Но приоткрывает глаз – и видит обеспокоенное лицо Лена над собой. Тяжело вздыхает и одной рукой обнимает Леновы колени. Не отпустит ведь эту мысль, загоняться начнёт. — Я тебя подожду, — шепчет Лен увещевающе, — а когда вернёшься, можем… пойти в кино? Может, второй раз нам повезёт больше. Гейл согласно мурчит, поворачивая голову так, чтобы поцеловать его колени. До выхода всего десять минут. Он нехотя уходит, пятьсот раз повторив, чтобы Лен чувствовал себя как дома.

***

В этот раз – не второсортный бизнес-центр. Ни вывесок с рекламой мебели, ни бумажных объявлений о предложении риэлторских услуг. А вот отцовский кабинет почти не отличается, только площадь больше и вид за окном получше, там центр, парк, здания из стекла и бетона. Остальное – стол из чёрного дерева, глубокие кресла из мягкой кожи, что-то из импрессионистов на стене – практически такое же. На столе – чашка с латте и блюдце с миндальным печеньем. Гейл не притрагивается. Сверлит отца прямым взглядом. Ждёт, когда начнётся тот самый «важный разговор». Гейл предполагает, о ком пойдёт речь. Жмёт челюсть крепче. Перед тем, как послать его куда подальше, всё же стоит услышать хоть что-то. Но слова из предыдущей их встречи жгут слух. — Ну? — цедит он, не выдержав паузы. Отец отставляет свой кофе в сторону, выдвигает ящик стола и кладёт перед Гейлом папку. Папка чёрная, тонкая. Гейл не притрагивается. — Что это? — Я могу рассказать, конечно, но тебе вряд ли понравится. Лучше посмотри сам. Отец выглядит спокойным. Ни единого намёка на то, что за гадость он откопал. А это наверняка гадость, Гейл чувствует. Поджав губы, тянет папку на себя. Холод пластика липнет к рукам, будто у документов под ним есть температура – ниже нуля, как в чёртовом морге. Открывает. Сначала не видит ничего, кроме грязного фона и размытого силуэта, но потом… Нет. Грязные светлые волосы, растрёпанными волнами лежащие на лбу. Распухшая нижняя губа. Распахнутые глаза с растерянностью и паникой в зрачках. На правой скуле жёлтая клякса синяка. Пальцы вцепляются в гладкий глянец. Лен, в профиль и анфас. Без сомнений, Лен, только… Не тот, что утыкается, смеясь, ему в шею, и не тот, что долго ворочается под одеялом в поисках самого тёплого места. Нет, на этих фото – мальчишка, слишком юный, слишком худой. Слишком испуганный. Пальцы так напрягаются, что белеют ногти. Гейл слышит собственное дыхание – рваное, как после бега. Не может отпустить, продолжает держаться за глянцевые страницы, будто, если он отпустит, Лен останется там, среди них. Гейл видел такие фото. Анфас, профиль. Магшоты на фоне обшарпанной серой стены, какие бывают в окраинных полицейских участках. Что-то сжимается в груди – как кулак вокруг сердца. Кто это снимал? Кто касался его, оставляя эти следы, когда Гейл и имени его не знал? Под ними – другие снимки, смазанные скриншоты из камер уличного наблюдения или автомобильных видеорегистраторов: почти на всех ночная темнота и Лен. На каких-то он просто стоит под тем чёртовым фонарём, на других – садится в разные машины. В то самое время, как Гейл перебирал бумаги в душном офисе и пил сладкий кофе, злился на отца за очередное глупое поручение, Лен собирался к чёртовому фонарю, чтобы какой-то мудак увёз его за сальную бумажку. Боже, блять. На последних Гейл узнаёт свою куртку. В самом низу, под фото, лежит документ. Гейл бежит по строкам глазами: Леонард Оливер Брук. Двадцать два года. Образование: старшая школа Уэлдона. Десять классов. Средний балл за десятый класс – 3,5. Особые успехи: французский, литература. Ушёл из дома в шестнадцать лет. Количество задержаний в полицейском участке Уэлдона… Простые, казённые фразы раскладывают жизнь Лена, словно больше ничего за ними не стоит – только чёрные буквы на белом фоне. Десять классов, господи. Эта строчка резанула сильнее всего. Гейл мог видеть его там, за партой: мальчишку с яркой улыбкой, склонившегося над тетрадкой в клетку, выводящего аккуратные буквы. Он мог бы… боже, как много он мог бы… Гейл поднимает глаза. Отец, откинувшись на спинку кресла, смотрит с прищуром, будто готовится впитать реакцию. — Что это? — повторяет Гейл, с трудом сохраняя голос ровным. Внутри мелко-мелко дрожит от гнева. — Ты следил за ним? Копался в прошлом? Серьёзно? Бумага в его пальцах хрустит. — Вот, о чём я говорил. Он не просто нищий мальчишка. Он шлюха до мозга костей. — Хватит использовать это слово. Его не слышат. — Знаешь, что он сделал, когда его паршивая семейка выбросила его на улицу? Пошёл в полицию? В приют? С головой бросился в учёбу? Может быть, нашёл работу? — Отец издаёт короткий холодный смешок. — Нет, он научился сосать члены. Посмотри, там, в конце, два фото. Это год назад твой ночной мальчик нашёл себе спонсора. Этот тон – как наждак по коже. Он не слышал, как Лен смеётся, как дрожит от восторга его голос, когда речь заходит о книгах. Он не видел, как Лен морщит нос, когда смущается, как закусывает губу в муках выбора… Рука словно сама сдвигает верхние картинки в сторону, открывает последние. Это… явно кадры из чьего-то личного архива. На одном Лен, который выглядит уже сытым и ухоженным, прижимается к взрослому мужику, на лице которого красуется слишком довольное выражение лица. У Лена тут голые плечи и край одеяла на груди и чужая рука на боку. Гейлу не нравится реакция, которую вызывает в нём этот вид, это глухое клокотание в середине груди… он смотрит последнее фото. Селфи в безвкусном туалете знакомого ресторана, тот же мужик, держащий лапищу на ягодице Лена, выражение лица которого скорее смущённое, чем соответствующее моменту. Гейл поднимает взгляд. Ссыпает бумаги обратно в папку не глядя, смотрит на отца хмуро, исподлобья, надеясь просверлить взглядом его толстый лоб до самой совести, если таковая, конечно, ещё осталась. — Зачем? — давит сквозь зубы. Отец вздёргивает бровь. На его лице появляется знакомое до оскомины выражение: разочаровал. Гейл не собирается вестись на это, не в этот раз. — Ты кретин, сын. Он присосался к тебе, а ты не видишь. Такие мальчики ничего из себя не представляют, кроме симпатичной мордашки, поэтому отчаянно ищут дураков вроде тебя… — Хватит. — …будет сосать тебе член в обмен на подарки, рестораны и красивую жизнь. Бам! Гейл находит себя стоящим на ногах. Ладонь саднит от удара об стол. Отец смотрит, в его глазах – сдержанные удивление и интерес. Он никогда не поймёт. Гейл гневно щурится. — Я сказал: хватит. Высказал всё, что хотел? Я выслушал. Теперь слушай ты: достаточно. Мои отношения – моё дело. Тебя не касается. И, ради всего святого, не лезь к Лену. Он разворачивается и выходит, хлопнув дверью. Жест ребяческий, но чуть-чуть гасит пылающий в груди гнев. Марго обеспокоенно смотрит поверх компьютера. У Гейла нет сил изображать спокойствие и невозмутимость, поэтому он только чуть качает головой. Она дарит маленькую сочувствующую улыбку. На краю сознания мелькает мысль о том, что папаша ни черта её не заслужил. Пальцы левой руки всё ещё держат папку. Прижимает, чёрт возьми, к боку. Она жжёт кожу сквозь одежду. Гейл подходит к столу Марго и, прикладывая больше силы, чем необходимо, швыряет папку в стальное сетчатое ведро у его ножки. Прощается и выходит из офиса, едет вниз в лифте. Как назло, в кабинке его встречают двое в модных костюмах с запонками, узнают, спрашивают, когда наконец увидят на работе снова. Гейл жмёт плечами и дёргает подбородком в сторону. Он думает о прошедшем разговоре и Лене. Лене, которому на самых ранних фотографиях из этой папки… сколько, лет пятнадцать, шестнадцать? В личном деле написано про десять классов. Боже, блять… Когда Гейл пытается думать об этом, его начинает тошнить. В свои шестнадцать он пытался впечатлить парня из математического класса своей Ауди. Не выживал на улице. Не… Боже. Гейл садится в такси и пытается прогнать из головы содержимое той папки. Пальцы свободной руки барабанят по коленям, в горле медленно вращается ком. Не выходит. Он видит перед внутренним взором потерянного юного Лена, одного… Сердце жмётся. Телефон в кармане вибрирует, настойчиво, долго. Отец. Гейл слышал всё, что он мог сказать, и отключается. Говорить сейчас он хочет только с одним человеком. — Гейл? — зовёт Лен мягким голосом, выплывая из кухни. На нём мягкие штаны и гейлова рубашка с расстёгнутым воротом, оголяющим ключицы. Губы и подбородок перемазаны фиолетово-синим, такие же пятна на кончиках пальцев. Он счастливо улыбается, и кулак в груди Гейла разжимается. Он здесь, дома, в безопасности. Никакого страха в глазах, никаких синяков, никаких нежелательных рук. Гейл шагает к нему порывисто, окутывает объятиями, гладит по спине, зарывается носом в шею, вдыхает глубоко… ванильный гель для душа и уникальных аромат леновой кожи, самый любимый. — Ты чего? — удивлённо спрашивает Лен и счастливо смеётся, обвивая его руками в ответ, трётся щекой о щёку. — Я тоже соскучился. — Пожалуйста, давай никуда сегодня не пойдём, — бормочет Гейл тихо, не отрывая лица от его шеи. — Я хочу обнимать тебя весь вечер. — М-м-м, — тянет Лен и сжимает его сильнее. — Я испёк черничный пирог и нашёл у тебя какао, так что… Пирог… Гейл смеётся, целуя покрывшуюся мурашками кожу, чувствует губами быструю жилку. Это невозможно. Невозможно, чтобы Лен всё ещё мог доверять людям, но… они здесь. В руках друг друга. Гейл его не заслужил. Наверное, никто не заслужил. Но Гейл очень постарается, чтобы его Ленни был счастлив.

***

— Мне нужно убрать одного мудака. Голос звучит резко, прямо. Возможно, слишком громко – какая-то девушка, сидящая на границе зрения, оборачивается. Плевать. Дядя Сэм удивлённо вскидывает брови и молча ждёт продолжения. Они сидят в дешёвой забегаловке с липкой мебелью из зелёного пластика, стол у окна, выходящего на улицу с унылыми серыми домами. С кухни тянет горелым маслом и перекопчённым мясом – так и не скажешь, что тут готовят лучшие бургеры в городе. Но шеф Андервуд знает, поэтому ездит сюда на обед дважды в неделю, не заботясь о том, что многие крутят пальцем у виска. Гейл крутит в пальцах крышку от полупустой бутылки диетической колы. — Есть… парень, который мне не безразличен. — Знаю, — кивает дядя и наконец шелестит обёрткой лежащего перед ним бургера с тремя видами сыра, двумя котлетами и густым горчичным соусом. Гейл вскидывает глаза. — Маршалл. К кому, думаешь, он обратился, когда узнал о вас? Леонард, так? Гейл мрачно кивает. Разумеется. — Да. Он должен одному уроду денег. И я хочу, чтобы этот урод от него отвалил. Но тихо. Ты поможешь? Дядя Сэм хмыкает и вгрызается в многоэтажку из мяса, хлеба, сыра и овощей. Гейл терпеливо ждёт, хотя из ушей, кажется, вот-вот повалит пар. Этот урод – Фил – позвонил вчера. Этот чёртов звонок снова взволновал едва-едва выровнявшийся покой. Гейл видел, как побледнел Лен от одного взгляда на треснувший экран своего телефона. Слышал хрупкий голос, доносящийся из-за входной двери, потому что для разговора Лен вышел на лестницу. Гейл так и не знает суммы, Лен отказался говорить, но знает, что больше не может ждать. Буквально всё в нём требует найти и закопать, и только титаническое усилие воли удерживает этот порыв в рациональных рамках. Но вряд ли это будет длиться долго. — Ты не просил моей помощи, даже когда твой первый парень попался с кокаином, — говорит дядя невнятно, жуя. — Хотя мне передавали, что он орал и угрожал моим офицерам твоими связями. — Я предупреждал его не связываться с этой дрянью, — бурчит Гейл, морщась от воспоминаний, — он не послушал. Его вина. — Не спорю. Но сейчас? Разве к твоему Леонарду не относится тот же аргумент? — Мне плевать, — говорит Гейл честно, пожимая плечами. Ребристая кромка крышки царапает пальцы. — Я просто хочу, чтобы его оставили в покое. Чтобы никто больше не лез грязными руками. — Ты же понимаешь, что я знаю, чем этот мальчик занимается? Зачем тебе с ним так носиться? Зубы сжимаются сами собой. В голосе дяди Сэма нет нападения, только интерес, он действительно просто уточняет. И всё равно это… — Он мне важен, — говорит Гейл прямо, смотрит в глаза. Шеф Андервуд привык ломать собеседников одним взглядом, поднимая со дна души все сомнения, страхи и неосторожные эмоции. Эмоция Гейла – гнев. Не на дядю. На мираж попытки коснуться того, что он защищает. Гейл сдавливает крышку в кулаке и говорит спокойным ровным тоном: — Очень важен. Мне плевать, какое у него прошлое. Мне плевать, как он в это вляпался. Я хочу сделать его жизнь лучше. Если и он отреагирует, как отец… Гейл взорвётся изнутри, богом клянётся. Минуты две ничего не происходит. Ничего – кроме неторопливого поглощения чёртового бургера, которое сопровождается звуком жующих челюстей, хрустом огурцов и шорохом бумаги. Да, у Гейла же есть всё время мира. Он выдыхает носом, призывая дёргающиеся под столом от нетерпения колени к спокойствию. Торопиться всё равно особенно некуда. Лен утром ушёл к себе. Гейл не хотел отпускать. Тревога параноидальным шёпотом твердила, что что-то непременно случится, если он покинет иллюзорно безопасные контуры квартиры. Но Лен уверял, что всё будет в порядке, что этот Фил тоже к нему не полезет – пока, дескать, время есть. Скрепя сердце пришлось поверить, но Гейл хорошо себя знает. Хотя бы намёк на синяк на нежной Леновой коже – и всё, помощь дяди потребуется не для того, чтобы посадить, а скорее наоборот. — Не знаю, сколько там твой мальчик должен, — наконец говорит Сэм, жестикулируя рукой с половинкой бургера. На стол капает капля жёлто-рыжего соуса, — но вряд ли много. В таких кругах просто гулять с долгом больше двадцати кусков обычно не отпускают. Раз он тебе так дорог, что ты готов переступить через знаменитую Саммерскую гордость, то… быстрее и проще заплатить. Ты же это знаешь. Гейл хмыкает, снова глядя на крутящуюся в пальцах крышку. Быстрее и проще? Разумеется. Он ведь даже нашёл деньги. Те пачки наличных, которые должны были оплатить Мэри новый кадиллак, всё ещё лежат у него дома. Проще простого было бы выяснить, как именно выглядит этот Фил, заявиться к нему и сунуть банкноты. Но – нельзя. Как выяснилось тем вечером, нельзя категорически. — Лен подумает, что я его купил, — тихо говорит Гейл, поднимая взгляд. — Не простит. К его удивлению, дядя Сэм одобрительно смеётся. На его верхней губе виднеется зёрнышко горчицы и длинный след соуса. — Так и знал, что ты умнее своего отца! Гейл недоумённо хмурится. — Что? — Что? Ты не знал, что мог бы родиться на год раньше, если бы мой брат пользовался мозгами не только в бизнесе? — Когда Гейл удивлённо качает головой, дядя так сияет, что даже откладывает несчастного «дымного Джо» и делает крупный глоток из бутылки, прежде чем с энтузиазмом продолжить: — О, слушай. Тогда Маршалл и Кара только пару месяцев как познакомились, но он уже был от неё без ума. Её мама, твоя бабушка, тяжело болела, Кара и Нэт много работали, чтобы оплачивать лечение, и она не могла часто ходить на свидания. И он не нашёл ничего лучше, чем оплатить весь курс лечения одним чеком и радостно объявить ей об этом! — О нет, — бормочет Гейл, усмехаясь. Он знает свою мать. Он знает, какой была реакция. — О да, — подтверждает дядя. — Она отчитала его и заявила, что между ними ничего не будет, пока она не отдаст долг. Тогда мой глупый брат пошёл к Нэт, надеясь, что она вразумит сестру. Догадываешься, оправдались ли ожидания? — Полагаю, нет. — Правильно. Кажется, она тогда влепила ему пощёчину, если не ошибаюсь. И точно выдала гневную отповедь. Им обеим потребовались полгода, чтобы выплатить долг, и ещё полгода, чтобы Кара оттаяла и простила за «попытку купить её». Так что я рад, что ты не вляпываешься в его ошибку. Как это похоже на родителей, ради всего святого. Отец с его твёрдым убеждением, что деньги решают все проблемы, и мама с тётей Нэт, не менее твёрдо уверенные, что деньги не стоят людей. Удивительно даже, как их миры вообще когда-то пересеклись. Гейл поднимает брови. — То есть, ты поможешь? — Конечно! — невнятно восклицает дядя сквозь полный рот еды. Гейл закатывает глаза. На сердце становится спокойнее. Если шеф Андервуд обещает, он делает. И если он делает, он делает хорошо. Пока он доедает свой обед, Гейл быстро пишет на блокнотном листе всё то немногое, что знает сам: имя Фил и адрес Лена. То есть, адрес Рикки, который точно должен знать хотя бы что-то, потому что к Лену никто подходить не должен. — Да я понял, понял, — фыркает Сэм уже на пути к выходу. Поправляет лацканы пальто и улыбается женщине за стойкой, оставляет на столешнице перед ней десятку на чай. — Спасибо, Мэй, как всегда, выше всяких похвал. Передавай привет Анне! Мэй улыбается в ответ и прощается до четверга. Гейл вежливо кивает ей, выходя на улицу следом за дядей. Тот закуривает на пороге закусочной. — Твой мальчик ничего не узнает. — Его зовут Лен, — мягко поправляет Гейл, доставая свою пачку. Выдохи Сэма – густой сизый дым. Он любит свои сигареты. Наверное, не меняет марку уже лет тридцать. Слишком крепкие, если кто-то спросит Гейла. Но горьковатый запах будто укладывает на плечи толстое тяжёлое одеяло. — Лен, — соглашается Сэм, чиркая колёсиком зажигалки перед лицом Гейла. Гейл тянет в себя с наслаждением. — Не волнуйся, малыш. Всё будет красиво. Он не узнает, что ты приложил руку. — Отцу… — Маршалла это не касается, — перебивает Сэм. Гейл усмехается. Рано или поздно до отца эта информация всё равно дойдёт. Всегда доходит. — …это не понравится. Сэм смотрит на него с насмешливым снисхождением, затягивается крепко. — В чём плюс быть старшим братом, Гейли, так это в этом: совершенно плевать, что о твоих делах подумает младший. Впрочем, тут тебе не так повезло. С сёстрами, как я понимаю, это не работает. Гейл молча скалится в ответ на этот укол и слышит тихий журчащий смех. Они докуривают в тишине, наблюдая за бредущими мимо людьми и тихой полупустой парковкой. Погода – сумасшедшая. Позавчера лил дождь, как из ведра, сегодня – с жемчужно-серого неба планируют белые снежные хлопья. Одиночные, маленькие, но хлопья. Гейл безразлично следит взглядом за одним из них, опустившимся в оставшуюся ещё на асфальте лужу и мгновенно исчезнувшим. Красиво и глупо. Дым так же красиво и глупо тает в вышине. Ему нужно вернуть Мэри деньги. Некрасиво получилось. Должна была быть её первая новая машина, собственная, из салона, а он влез в эту историю и испортил красивое начало. И отец скоро наверняка спросит её, почему она не приглашает прокатиться. А Мэри плохо лжёт. Она попытается, безусловно, и тогда вопросы возникнут к Гейлу. И отец начнёт разговор с обвинений, конечно. Чёртовы деньги. Гейлу всегда было сложно понимать маму – в отличие от неё и тёти, он никогда в жизни не знал, что значит считать центы и выбирать, что важнее: оплатить счета или ездить ночью с работы на автобусе. Он также никогда не был никому должным, хотя и знал, видел по телеку и читал в книгах, что долги – это серьёзно. За некоторые могут и убить. И всё равно это оставалось в каком-то другом, соседнем мире. Шеф Андервуд хлопает его по плечу, пальцы задерживаются на лопатке, сминают куртку вместе с кожей. — Идём, довезу. Они пересекают узкую парковку на пять мест, занято из которых только два. Одно – за чёрным пикапом с треснувшей фарой и нагромождением чего-то, затянутого тентом, в кузове. Второе – массивный, широкий, как Андервудовские кошельки, Тахо. Чёрный и сияющий, будто только что из салона. В салоне из бежевой кожи тепло и пахнет деревом и чёрным перцем – под зеркалом на кожаном шнурке покачивается маленький куб автопарфюма. Наверняка старания Мэри. Гейл сам себе кажется слегка не уместным, пристёгивая себя ремнём, отвык, надо же, за такое короткое время. На заднем сидении свёрнутый плед в чёрно-синюю клетку и бутылка с недопитой колой. Козырьки закрыты, но под ними всегда спрятаны старые фотки: маленькие Гейл и Мэри в смешных рождественских костюмах со школьной ярмарки, отец и Сэм, ещё подростки, на фоне старого дома в Мичигане. Никто со стороны не заподозрит шефа Андервуда в сентиментализме, но, чёрт возьми, первые впечатления часто обманчивы. Едут молча, под мягкое мурлыканье Эдит Пиаф из динамиков. Мотор урчит, мимо проносятся улицы, и в какой-то момент Гейл понимает, что Сэм выбрал самый долгий маршрут. Путь займёт не меньше получаса. Хорошо. Возвращает в детство, когда по вечерам пятницы дядя забирал маленького Гейла из школы и долго-долго, через весь город, делая остановки на заправку ванильными молочными коктейлями и шоколадными кексами, вёз к отцу. По пути выбалтывались все школьные истории и маленькие детские беды, и тёплый голос с хрипотцой делал сердце легче. — Собираешься домой? — спрашивает Сэм, когда Тахо затихает под домом. Наверное, со стороны машина выглядит тут чужеродным пятном. Гейл неопределённо ведёт плечом: — Не уверен. Сейчас всё усложнилось. Сэм тихо хмыкает. — Знаешь, — говорит он вдруг. Гейл, почти открывший дверь, чтобы выйти, садится обратно и вопросительно приподнимает брови, — по поводу твоего отца… Ты должен помнить: он пытается тебя защитить. У него своеобразное представление о защите, да. Если бы Кара была здесь, она бы заставила его смотреть на вещи шире. Она умела как-то безошибочно точно взывать к его совести. У меня так не выходит. Да, хочет сказать Гейл, потому что совесть Маршалла Андервуда погибла в той аварии вместе с Карой Саммерс, но прогоняет эти слова. — Ты не можешь знать, — бормочет он вместо этого, морщась. Он ненавидит эти разговоры. Семь лет прошло после её ухода – он больше не может с уверенностью говорить, чего бы она хотела и как бы отнеслась к каким-то его поступкам. Хотелось верить, что её образ прочно оттиснут в его душе, но, кажется, какие-то части стираются временем. Может, она была бы разочарована тем, кем он стал. Тем, что он делал. Прятался в квартире её детства от эха выстрелов, раздавшихся в ушах лишь однажды. Затягивал сроки сдачи рукописи, как будто редактор до сих пор не терпел его лишь из-за невероятного обаяния сестры и слабой тени отцовского имени за спиной. Просил помощи у влиятельного дяди, наконец, потому что самостоятельно решить проблему может только кулаками. Сэм, однако, уверенно качает головой. — Я точно знаю. Она была бы на твоей стороне. Всегда. Она – и Нэт тоже. Ты похож на них, малыш. — Я больше похож на отца. К сожалению. — О, внешне – безусловно, — громко фыркает дядя Сэм. — Но ты больше Саммерс, чем Андервуд, и, поверь, в нашем случае это комплимент. Ты взял не только их гордость. В тебе их принципиальность. Их стойкость. И её умение стоять на своём. Они тобой гордятся, будь уверен. Гейл не хочет, но чувствует странное жжение в глазах. Он трёт их кулаком, рассерженно гадая, не от пледа ли с заднего сидения взялась пыль. Дядя мягко смеётся и, сжалившись, ласково треплет по загривку с ещё одним напоминанием, что он позвонит, когда их маленькое тайное дело сдвинется. Гейл наконец выходит из машины, шагает на асфальт нетвёрдой ногой. Сразу закуривает. Воздух без сигарет кажется слишком ясным, хотя, бога ради, на той стороне дороги снова высится гора мусора.

***

Мама бы им гордилась. И тётя Нэт тоже. Гейл крутит эти мысли в голове на разные лады, пытаясь привыкнуть к их звучанию. Они кажутся странными. И тёплыми. Слишком приятно-тёплыми, настолько, что его пугает отчаянная жажда его сердца присвоить их себе. Вшить, расположить где-то между эндокардом и миокардом, так, чтобы не отделили. Медицинский справочник шелестит страницами. Чтение совершенно бесполезно, только не сегодня, не сейчас, когда любая прочитанная строчка мгновенно испаряется из памяти, но ощущение тяжёлого тома в руках успокаивает. Картинки перед глазами – проекции движения лёгких, схемы бронхоскопии и КТ-снимки лёгочных артерий – тоже. Нет, мама, конечно, говорила ему это в детстве. Много-много раз, в совсем младшем возрасте и в школе тоже. Но ему было восемнадцать, когда… Она не видела его взрослым. У неё не было времени разочароваться. В зеркале Гейл видит больше отца, чем мать. У него его оттенок глаз, его брови, нос, фигура, фамилия, да даже голос, их легко перепутать по телефону. Мама ушла от отца, не остановили ни брак, ни его деньги, ни даже молчаливая, гордая, верная до последнего рубежа любовь. Может, Гейл тоже однажды всё разрушит. Как там, кровь не водица… Малый круг кровообращения на иллюстрации похож на дерево. Ему бы сосредоточиться на гипертензии, выбросив глупости из головы. Он уже никогда не спросит, что она про него думает. Но дядя Сэм говорил уверенно. Он знал её дольше, чем Гейл. Может, ему можно верить. Единственное, в чём Гейл уверен железобетонно – маме бы понравился Лен. И, узнав о нём больше, она бы ни за что на свете не сказала того, что грязной пеной лилось изо рта отца. То, что до сих пор заставляет кулаки нервно сжиматься. О, нет. Мама не ставила на людей клейма. Мама бы только посмотрела сурово на самого Гейла, щуря глаза, чтобы убедиться, что он не забыл разницу между реальным согласием и купленным. А потом сделала бы так, чтобы Лен почувствовал себя дома. Гейл громко стонет, закрывая лицо руками. Справочник с глухим стуком падает на стол. Эти размышления сведут его с ума. Картины, где все любимые люди собираются вместе, за одним столом, на котором буйабес мамы соседствует с любимым вином тёти Нэт и пирогом от Лена, а Мэри тайком отщипывает кусочки теста по краям, когда думает, что никто не видит… От очередного бесплодного витка горько-сладких мыслей о несбыточном отвлекает вибрация телефона. Там ничего важного, рекламный спам на электронной почте, но взгляд цепляется за время. Начало шестого. Лен, кажется, собирался вернуться к пяти. Гейл колеблется над карточкой контакта в телефоне. Покажется ли это попыткой контроля? Наконец, спустя секунд десять торгов с самим собой, решает, что не должно. И звонит. Лен не отвечает. Хмурясь, Гейл кладёт телефон обратно. Затем хватает снова – и только в последний момент заставляет себя не звонить, а лишь написать сообщение с нейтральным вопросом про ужин. Лен не отвечает на сообщение. Проходит ещё полчаса, и Гейл звонит второй раз, убеждая себя, что колотящееся ближе к горлу сердце ошибается. Всё в порядке. Может, он просто не заметил звонок. Сейчас ответит и… Гудки прерываются холодным женским голосом, сообщающим, что абонент недоступен. Второй кроссовок Гейл до конца надевает уже на лестнице в подъезде. Снова идёт снег, хлопья падают гуще, укрывают тонким слоем поребрики и голые ветви редких мятых кустов. Гейл проносится мимо, не замечая, игнорируя стоны лёгких, которых почти семь лет курения не сделали здоровее. Это не мешает им позволить ему пролететь четыре квартала, останавливаясь только на раздражающих перекрёстках с сильным движением, а затем взлететь до четвёртого этажа. — Где он? — тяжело выдыхает Гейл прямо в лицо настороженному Рикки, выглянувшему в перечёркнутую цепочкой щель между дверью и косяком. Дверь тут же закрывается, на той стороне звенит цепочка, и дверь распахивается. — То есть? — требовательно переспрашивает Рикки. — Он от тебя не возвращался. Мир кружится. Наверное, месть лёгких, наполнивших, к тому же, рот железистым привкусом. — Он ушёл днём, сказал, что хочет взять из дома какие-то вещи, — говорит Гейл нарочито спокойно. Обмануть тело не получается. — Собирался вечером обратно. И не берёт трубку сейчас. Не доступен. Голубые глаза Рикки с подозрением сужаются: — Между вами что-то произошло? Что ты ему сделал? — Ничего, — обессиленно бормочет Гейл, опираясь плечом о грязную стену. Рикки так и стоит в дверном проёме квартиры. Из-за его спины слышно музыку и видно плавное мерцание цветного света. — Этот ваш Фил… мог что-то сделать? Из-за того грёбанного долга. — Не думаю, — качает головой Рикки, хотя и не слишком уверенно. Закусывает губу. — Это на него не похоже. То есть, он может быть грубым, но… ещё есть время. Он бы дождался, когда оно истечёт, чтобы заявиться. Он всегда так делает. Гейла не сильно успокаивает. Чёртов придурок. Надо было решить этот вопрос раньше. Сразу, как только узнал, как только Лен проболтался о долге, ничего бы сейчас не было. — Я хочу убедиться. Где мне его найти? Найти – и сделать так, чтобы он даже имени его произнести был не в состоянии. Рикки обхватывает свои костлявые плечи, неуверенно качается с пятки на носок. Гейлу хочется заорать, если честно, что они теряют драгоценные секунды, но он глотает этот порыв. — Сейчас позвоню сам, — говорит Рикки торопливо, доставая из заднего кармана джинс телефон. Непонятно, кого именно он собрался набирать, но, в целом, любой вариант подойдёт, если это поможет. На мелькнувшем на мгновение экране с облупившейся по углам плёнкой Гейл видит фото Лена и задерживает дыхание, когда Рикки прижимает телефон к уху. Мгновения тянутся. Наконец, Рикки опускает руку, хмурясь. — Не берёт. Но гудки идут. Может, Ленни просто не хочет иметь с тобой дело? Что между вами всё-таки произошло? Ты его ударил? — Нет! Блять, нет, конечно, нет! Всё было хорошо, только мой отец наговорил дерьма… Гейл осекается. Есть в этом уравнении ещё одна потенциальная сволочь. Он привык решать всё быстро, жёстко и максимально эффективно. «Ты должен помнить: он пытается тебя защитить». У отца своеобразное мнение о защите, да. Как минимум одного человека, который ему не понравился, так и не нашли. От макушки до пят льётся холодная волна. Сердце сначала замедляется, почти останавливается, а затем снова колотит по рёбрам со скоростью отбойного молотка. Не добившись разума от сына, он мог бы… Во рту становится кисло. Нет. Даже такой, как отец, со всеми его грехами и сомнительными делами, не опустится до такого. Так ведь? Он любит маму. Мама бы такого не простила. Но разве ведь он не сделал уже достаточно того, что она простить не смогла, даже при её жизни? Того, что заставило собрать чемодан и уйти тем вечером. Гейл задыхается от гнева и страха сразу. Трясёт головой, выдыхает, пока Рикки бормочет что-то о звонках каким-то знакомым. Ватные ноги поворачиваются обратно к лестнице слишком медленно. Внизу вдруг раздаётся хлопок подъездной двери и чьи-то быстрые шаги. Практически одновременно телефон в куртке Гейла разрывается вибрацией звонка. Он достаёт его и выдыхает резко. «Ленни». — Гейл! Звук его имени одновременно звучит в телефоне и отдаётся от стен подъезда. Гейла дёргает вниз, по лестнице навстречу. Лен поднимается прыжками, перелетая с одной ступени на другую. Его брови поднимаются удивлённым домиком, а телефон медленно отделяется от уха – это всё, что Гейл успевает увидеть, когда налетает на него с объятиями. Хватает, прижимая к себе крепко-крепко, зарывается носом в шею – чувствует теплоту и биение жилки. Живой. — Ленни, чёрт, я испугался. — Прости! — восклицает тот над ухом, оборачивая его руками в ответ. — Всё пошло немного не по плану. Знаешь, твоему отцу сложно отказать. Чёрт возьми! Гейл отстраняется, заключает лицо Лена в ладони и нервно осматривает со всех сторон, торопится успокоить себя воспоминанием о том, что Лен поднимался прыжками. — Что он сделал? — спрашивает требовательно. Лен выглядит нормально. Глаза не красные и кожа целая. — Угрожал? Лен улыбается. По-настоящему так, чуть недоверчиво, мягко. Это… нервирует. — Вообще, кажется, твой папа ждёт нас на ужин в четверг. Кажется, Гейлу нужно проверить слух. Он моргает, игнорируя удивлённое бульканье от Рикки. — Меня ждёт, хочешь сказать? — уточняет осторожно. Лен качает головой. — Нет. Нас. Тебя и меня. Сказал, хочет познакомиться нормально. До дома меня довёз и… О, вот, ещё дал это. — Лен суёт руку в карман джинсов и через секунду протягивает Гейлу чёрную карточку. Дизайн знакомый. Плотный матовый картон, тиснённые белые буквы строгих линий – Маршалл Роберт Андервуд. И ниже – номер телефона. Личный. Лен переминается с ноги на ногу. — Мы пойдём? Гейл с трудом отрывает от визитки потрясённый взгляд. В голове всего один вопрос: — Как ты это сделал?