Свет фонаря

Рикки закатывает глаза, кажется, в пятый раз за пять минут. Или, может быть, шестой. Лен слишком нервничает, чтобы считать на самом деле. — Ты драматизируешь. Лен вскидывает на него влажные от слёз глаза. — Она меня видела, — повторяет слабым голосом. — Это ещё ничего не значит. — Нет-нет, она наверняка поняла, я видел, её лицо просто… Он не договаривает, впивается пальцами в колени, чтобы сбавить напряжение, а когда это не помогает, вскакивает на ноги и принимается мерить шагами кухню. Рикки сидит на своём месте – на столе перед ним тарелка со следами закончившегося ужина и парой вдавленных в разводы соуса сигарет, бутылка ананасового пива. — Даже если она поняла, — тянет Рикки, и по его голосу слышно, как достала его эта тема. Лен благодарен, что он вообще не послал его ещё к чёртовой матери, — всё равно проблемы нет. Твой парень вряд ли удивится. — Ты не понима… Ладно. Лен осекается – понимает, что ему не доказать. Рикки не видит проблемы. А Лен… ну, Лен видит, да. И ведь именно как только впереди показалась надежда на что-то хорошее, знакомство прошло намного лучше, чем он мог рассчитывать. Он даже рискнул бы предположить, что понравился Мэри. Но… Одно дело – быть не против, даже поддержать отношения брата с нищим парнем из хренового района, и совершенно другое – принять эти отношения с уличным мальчиком. Это даже звучит отвратительно. Жизнь сука. Лен тянет руку и, игнорируя возмущённый взгляд Рикки, делает глоток из его бутылки. Ананасовый привкус слишком химический, приторно-сладкий. Становится только хуже. Так хуже, что Лен затихает, смотрит на липкую скатерть, молча давит слёзы. Ему бы совсем не об этом думать, боже, ему бы искать деньги, придумывать, как выкручиваться, как наизнанку вывернуться, чтобы умиротворить Фила, а вместо этого смотрите-ка, сидит, по личной жизни убивается. Как будто не ясно всё это время было: никакой личной жизни, мальчик. Может, это как наказание за то, что начал забывать. Надеяться начал. Планировать что-то глупое в своей глупой голове. Так, ещё раз: жизнь сука. Лен тихо шмыгает носом, и сразу слышит раздражённый вздох, звучащий с противоположной стороной стола. Рикки не успевает высказать всё, что думает – входной звонок трубит. Лен ёжится, обернувшись, переглядывается с Рикки. Они никого не ждут. Фил, если ему нужно, войдёт без звонка. Остальные… остальных нет. — Посиди, — говорит Рикки напряжённо и, проходя мимо, касается его плеча. Лен сидит. Ждёт, прислушивается. Гремит замок, который каждый раз требует испытания силой, скрипят петли. Разговора Лен не слышит, только сердце тяжело бухает в груди, само не зная, отчего. Шаги обратно. — Эм, Ленни, там к тебе, кажется, — со странным выражением говорит Рикки, снова возникая в проёме кухни. На его лице сдавленная самодовольная улыбка, по которой невозможно прочитать личность гостя. Но это хотя бы не Фил. Может, кто-то из постоянных клиентов?.. Настороженный, Лен протискивается мимо Рикки в тесном проёме и выходит в прихожую. Сердце тут же подпрыгивает и, перевернувшись, снова пускается вскачь. Потому что, привалившись лопатками к двери, с ленивой улыбкой ждёт Гейл. Держит руки в карманах джинсов, смотрит тепло, будто в глазах у него – топлёный шоколад. Внутри шевелится слабая надежда: вдруг он ещё не знает? Вдруг сестра не успела ему рассказать? Вдруг у них есть ещё хотя бы день?.. Лен не удерживает лицо, расплывается в радостной улыбке. — Как ты узнал, где?.. — спрашивает он сначала, а потом понимает, что это неважно. — Привет. — Привет, — шире улыбается Гейл и выглядит так, будто появление Лена сделало его счастливее. — Может, прогуляемся? Правильно было бы отказаться. Сразу обозначить, рассказать, чтобы сорвать пластырь сразу, но Лен полон на удивление твёрдой уверенности: у него будет это последнее приятное время с Гейлом, и ничто этого не отнимет. Он натягивает на плечи любимый свитер, слишком неказистый и толстый, чтобы надевать его на работу, хватает с крючка куртку и, игнорируя слишком понимающую ухмылку на лице Рикки, летит мимо него на лестницу. Видеть на пропахших дешёвым куревом и клубничными презервативами ступенях Гейла кажется диким. И приятным. Боже, каким приятным. Лен скачет по ступеням, как ребёнок, у которого отменился ненавистный урок, не беспокоясь даже, что выглядит глупо. На улице свежо и на удивление солнечно, сухой воздух жжёт нос. В мрачной обшарпанной кофейне Гейл покупает на удивление ароматный, вкусный кофе с корицей и ореховым сиропом. Крафтовый стакан греет руки, исходит паром через дырочку в крышке. Лен пьёт мелкими глотками, чувствуя мурашки на спине. Хорошо. Слишком хорошо. Они идут вниз по улице, почти не разговаривая, но соприкасаясь плечами и взглядами. А затем Гейл вдруг берёт Лена за руку, сжимает в своей ладони, и ноги Лена останавливаются. Сердце колотится, как у подростка, как в первый раз, будто нет и не было ничего с момента шестнадцати лет. — Твоя сестра видела меня вчера с клиентом, — говорит Лен не своим голосом. Рука остаётся на месте. На единственном месте, где хочет быть – среди тёплых, чуть шершавых пальцев Гейла. Лен не шевелится, боясь потерять это ощущение, но Гейл не торопится разрывать касание. Наоборот. Подходит ближе, встаёт напротив, перебирает костяшки большим пальцем. — Я знаю, — кивает он коротко и усмехается. На той стороне лица, что поднимается в кривой улыбке, Лен видит едва заметный след. Гейл замечает взгляд. — Она вернулась вчера, чтобы убедиться, что я не мудак. Лен растерянно хмурится, пытаясь переварить. — Не мудак, — повторяет, бормоча. — Ты?.. — Гейл беспечно кивает, словно это само собой разумеется. Словно нет куда более очевидной и ожидаемой реакции. Словно он вообще мог быть мудаком в этой ситуации. — А… она сказала что-то обо мне?.. — Ничего из того, что ты себе придумал, — торжественно произносит Гейл и снова мягко улыбается в рассеянном солнечном свете. Лен позволяет себе недоверчиво хмыкнуть. — Я серьёзно. Ты ей понравился. Её мнение не изменилось. Лен нервно смеётся, качая головой. Но Гейл выглядит спокойным. Уверенным в своих словах. Доверие – тёмная вода. Глубины не видно, как и чудовищ, что могут в ней скрываться. Они там могут быть, Лен знает. Помнит. И спускаться с берега, погружаться в таинственный зёв… Лен смотрит в тёмные глаза Гейла, хочет отвести взгляд, но не может, заворожённый. Эти глаза обещают, что чудовищ не будет. — Она узнала, что я… Ты должен был сказать, что больше не хочешь меня видеть. После того, как она узнала. Ты должен был понять, что между нами нет ничего общего. Что я не подхожу к твоей нормальной жизни. Голос звучит монотонным и дрожащим одновременно. Лен одновременно верит в свои слова – и отчаянно хочет этого не делать. Это ведь правда. У Гейла есть то, о чём сам Лен может только мечтать: семья, тёплые связи с ней и какая-то особенная внутренняя сила, которая заставляет людей считаться с ним. А Лен… Лен не такой. Рано или поздно Гейл это увидит. И лучше это случится раньше, чем позже, потому что глупое бедное сердце, склеенное кое-как алкоголем, бездумностью и тем, что нормальные люди не назвали бы трудоголизмом, но у Лена нет других формулировок. Лужи солнечного света на стенах домов вокруг и земле медленно мелеют и выцветают. Тени углубляются и синеют, создавая контрасты. — Ты помнишь, что я сказал тебе в тот день, когда ты упал на меня? — спрашивает вдруг Гейл, перехватывает пальцы Лена поудобнее и поднимает, прижимает к своей груди. Лену сладко и пьяно. Через свитер, кость и кожу сжимается и разжимается сильное гейлово сердце. Собственное же колотится так сильно, точно пытается достучаться до того, второго. В ушах шумит, и следующие слова едва удаётся разобрать: — Я сказал, что ты мне нравишься, Лен. Думаю, больше, чем просто нравишься. Шумит-шумит-шумит… Похуй на всё. Лен возьмёт всё, что может. Он поднимается на носочках и прижимается губами к губам Гейла, на которых ещё не растаял терпкий табачный флёр. Потрясающий орехово-коричный кофе выплёскивается из уроненного стакана, течёт по асфальту, присоединяясь к привычной здешней грязи. Лен не думает о нём. Лен не думает и о своём долге, своей паршивой работе и том, почему он не должен этого делать. Потому что стакан с кофе Гейла тоже стучит об асфальт. Потому что широкая тёплая ладонь зарывается в волосы на затылке. Потому что Гейл целует в ответ. А потом начинается дождь.

***

Это место пахнет как дом. Не как то место, что он звал домом первым. Там был аромат морского кондиционера для белья, одиночества и старых книг. И не как квартира, которую они снимают с Рикки. Там царят сигаретный дым, безысходность и дешёвый аэрозольный дезодорант. А апартаменты на сороковом этаже за те жалкие три месяца так и не стали домом. Как ни странно, в них было неуютнее всего, хоть между стен там и витали ноты дорогущих давящих парфюмов, вин и… Лен ёжится, отгоняя размышления. Здесь же пахнет крепким кофе, принятием и теплом. Спокойным сном, поддерживающим прикосновением и заботой. Каким бы старым и неприглядным ни казался здешний интерьер, эти стены будто обнимают. Не сразу, не с первого раза, но незаметно принимают, окутывают своей надёжностью. Гейл похож на них. С виду – хмурый и неприветливый, но на самом деле… Лен улыбается украдкой, стаскивая с себя промокший спереди свитер. Футболке под ним тоже слегка досталось. Ледяной ливень начался внезапно, будто кто-то выжал над головой огромную мокрую тряпку. Хорошо, что до дома оставалось всего пара кварталов. Они бежали, прикрывая лица от воды локтями, разбрызгивая быстро появляющиеся лужи и фыркая от смеха. — У меня нет еды, — говорит Гейл с сожалением. Лен вешает свитер на вешалку рядом с верхней одеждой и идёт на голос. Гейл стоит перед холодильником в мокрых носках, свет из открытой дверцы освещает слипшиеся влажные пряди у лица и капельки дождя на коже. Одна из них прямо на глазах Лена скользит по переносице, на мгновение застывает на кончике носа и срывается вниз. Лен сглатывает, внезапно ловя себя на желании проследить её путь губами. Не потому, что этого от него ждут, не для того, чтобы заработать. Ему хочется. Желание непривычно и сбивает с толку, и Лен не сразу соображает, что Гейл что-то сказал. — Что? — Что будем заказывать, спрашиваю? — хмыкает Гейл, закрывая холодильник. — А… какие варианты? Гейл пожимает плечами и протягивает свой телефон с открытым на экране приложением с доставкой, бормоча, что так голоден, что съест что угодно, и пытается по пути в комнату снять носки и не упасть. Лен тоже, так что тычет пальцами на две первые попавшиеся пиццы и кнопку «Оформить заказ». Он не успевает положить телефон на стол, когда Гейл возвращается. Влажные волосы пятернёй зачёсаны назад, вьющиеся кончики щекочут шею. — Ленни, — вдруг зовёт Гейл, и эта форма имени пускает по спине Лена мурашки. Такие, размером с колорадского жука, не меньше, — ты останешься? После ужина. Лен замирает. Думает дольше необходимого. Как у этого человека получается постоянно забирать у него дар речи? Обычными, простыми словами. Без громких заявлений, без пошлости, без касания даже. Просто… предложением того, чего Лен на самом деле хочет больше всего на свете. — Только не плати за это, — срывается с губ. Может, он идиот. Может, он пожалеет об этом позже. Плевать. Но тёмная вода больше не кажется такой страшной. В глубине могут ждать не монстры. В глубине может скрываться сокровище. Такое, например, с выпирающим клыком и тёмными улыбающимися глазами. Право пойти в душ первым Гейл уступает Лену. Вытаскивает из шкафа свои вещи, сложенные неаккуратной стопкой футболку и шорты, а сверху лежит пара шерстяных белых носков. Лен поднимает на Гейла взгляд, насмешливо выгибая бровь. О да, он уже видит, как нелепо он будет выглядеть в этом комплекте, но Гейл пожимает плечами, смущённым не выглядя. В конце концов Лен берёт. В этот раз ему везёт, вода в душе ржавая только первые пару минут, пока трубы натужно ревут так, что появляются серьёзные опасения, что старая сталь не выдержит, но это проходит. Лен крутит вентиль погорячее, встаёт под струю и прикрывает глаза. Мысли лезут в голову, но он упорно гонит их прочь, потому что ничего хорошего из этого не получится. Его мысли всегда всё портят. Он ведь уже решил: останется с Гейлом так долго, как сможет. Пока тот согласен обманывать себя и верить, что Лен не оскверняет своим присутствием его жизнь, пока каким-то чудом не осознал, кого недавно целовал… Лен плохой человек, наверное, если решил этим пользоваться. Но может же и в его жизни случиться небольшое чудо, как в книгах Дерека Саммерса?.. Потоки воды крадут и прячут вздох. Чудеса, как правило, платные. В прошлый раз плата Лену не понравилась, но будь он проклят, если пара таких простых дней с Гейлом не будут стоить ну, чего угодно. Он старается не думать о том, какие проблемы ждут его с Филом, потому что ни о какой привычной работе сейчас не будет и речи. Гейл заслужил не шлюху. И Лен не может перестать ею быть, но может хотя бы притвориться. Да. Он кивает сам себе с неожиданной, небывалой решимостью. Так и будет. Он будет притворяться столько, сколько Гейл захочет продолжать это… чем бы оно ни было. В запотевшем зеркале смутно отражается силуэт. Лен ныряет в вещи, которые пахнут Гейлом, и собирается быстрее освободить ему помещение, но что-то мешает, побуждает остановиться, опустить протянутую к дверной ручке руку. Он смахивает конденсат и смотрит. Теперь в зеркале – ошпаренный, раскрасневшийся курёнок. Одежда велика и скрывает многое, но Лен знает: под ней угловатое, бледное тело, россыпь чужих следов. Что в нём могло заставить взгляд Гейла остановиться? Ну… Лен опирается на раковину обеими руками, всматривается в серебристую зеркальную гладь. Он симпатичный. Может, чуть больше, чем просто «симпатичный». У него большие глаза с веером чёрных ресниц, довольно чёткая линия скул, и губы, если он перестаёт так нещадно обдирать с них кожу, тоже ничего. По крайней мере, он слышал достаточно комплиментов им. Не все хочется помнить, но всё же. Так в этом дело? Лен смеётся тихо, опуская взгляд. Он бы поверил в симпатичное лицо, если бы Гейл не знал, кто он такой. Если бы не видел грязь, в которой он вывалялся так, что не отмыть. Гейл мог бы найти другое, более подходящее, но это хоть какое-то объяснение. Лену становится легче, когда он его формулирует. Гейл ничего не говорит, когда Лен выходит из ванной с натянутыми почти до колен шерстяными носками, но его глаза искрят смехом. Он ловит его, проходя мимо, к открытой двери в ванную, из которой ещё валит пар. Его подбородок аккуратно, невесомо приподнимают, и к губам прикасаются другие – мягкие, осторожные. Лен вспыхивает, как подросток, не может сопротивляться желанию, тянется, приподнимается на носочках, нерешительно обнимает за шею одной рукой. Поцелуй сладкий и короткий, и Гейл ведёт носом по леновой щеке, уничтожая то немногое, что оставалось от ровного пульса. — Давно мечтал это сделать, — бормочет Гейл низко и глубоко втягивает носом. Он Лена, наверное, пахнет шампунем. — Ты пахнешь нами. И, бросив эту фразу висеть в воздухе, он закрывает за собой дверь в ванную. Глупо улыбаясь, Лен бредёт на кухню ставить чайник. Дребезжащие окна, по которым с той стороны бьют струи усиливающегося дождя. Накрытый клетчатой скатертью неровный стол-фанера. Кухонные шкафы без ручек, вздувшиеся от воды и времени. Обшарпанная табуретка и колченогий стул. Когда оно всё успело стать таким… приятным до странного щемящего чувства в груди?.. Ставить чайник нет необходимости. Гейл об этом уже позаботился: кружки-вёдра с привычным чёрным содержимым уже ждут на столе. Лен садится на свою табуретку, обхватывает свою кружку обеими руками и прикрывает глаза. Он медитирует, вдыхая ароматный лимонный пар, под шум воды в ванной. Ощущения самые потрясающие. «Я сказал, что ты мне нравишься, Лен. Думаю, больше, чем просто нравишься». Даже в мысленной записи это звучит потрясающе. Лен собирается наслаждаться этим снова и снова, пока вода в ванной не остановится, но планы прерывает трель дверного звонка. Настойчиво, сначала раз, потом ещё дважды. Лен вскидывается и спешит на звук. Он как раз пробегает мимо двери в ванную, когда там вдруг наступает тишина. — Кажется, пицца приехала! — кричит Лен. — Одеваюсь! — раздаётся в ответ. Изображать из себя хозяина немного неловко, но Гейл вряд ли будет против. Лен гремит замками, с лёгкой улыбкой предвкушая ужин. Может, они включат фильм и получат нормальный, человеческий вечер. Он открывает дверь – и на губах застывает растерянная улыбка. На пороге не курьер с коробками ароматной пиццы. На пороге представительный мужчина с серебристыми висками и в идеально подогнанном по фигуре чёрном костюме. За его спиной – шкаф. Тоже в костюме, но куда выше и шире в плечах. Лен моргает, переводя взгляд обратно со второго на первого. — Здравствуйте? — бормочет он растерянно. Шкаф не реагирует, а мужчина, которого он сопровождает, смотрит на Лена неуловимо знакомыми тёмно-карими глазами с выражением брезгливости на лице. Кажется, он видит его насквозь. Лен ёжится и неосознанно обхватывает себя руками, будто это может помочь. — Где мой сын? — спрашивает мужчина, делая широкий шаг вперёд. Телохранитель – а это, скорее всего, именно он – идёт следом. Лен пятится, уступая дорогу, хлопает ресницами. Они похожи. Гейл и его отец. Линией плеч, формой носа, манерой хмурить брови… В груди нехорошо сжимается. Дверь хлопает, закрывшись тяжёлой сильной рукой. — Г-Гейл! — зовёт Лен. — Иду! — отзывается тот. Лен пытается вдохнуть поглубже и выдохнуть. Ничего страшного. Знакомство неожиданное, но что с того? Он уже знаком с Мэри, и, если верить Гейлу, всё прошло хорошо. Всё может пройти хорошо и в этот раз, да? — Вы папа Гейла? — зачем-то уточняет он, отцепляет руки друг от друга и тянет открытую ладонь. — Я Лен, очень… Его игнорируют. Смотрят мимо, в коридор, осматривают прихожую, будто вместо Лена пустое место. Конец фразы тает в воздухе. В сущности, ощущение не новое, но… Лен покачивается с пятки на носок, чувствуя, как нервозность постепенно повышает амплитуду. Взгляд беспокойно мечется, выхватывая всё новые детали: запонки с прозрачными камнями, часы из белого металла на левом запястье, зажим для галстука им в тон… Лен не очень разбирается в таких вещах, но даже он понимает: количество нулей в ценниках стремится в небеса. Нет. Пожалуйста. Нет. Пусть оно не будет тем, чем кажется… — Гейл! Наверное, в этот раз что-то проступило в его голосе, потому что замок в ванной щёлкает, дверь распахивается, выпуская Гейла: без футболки, в одних штанах, с блестящими от влаги торсом и волосами. — Ленни? — зовёт он обеспокоенно и осекается, увидев гостей. — Здравствуй, сын, — кивает его отец. Гейл оказывается рядом так быстро, что Лен не успевает заметить. Встаёт впереди, находит пальцы опущенной леновой руки и переплетает со своими, сжимает крепко. Его мокрое тело пышет жаром, окутывает тонким ароматом чистой кожи и шампуня. Качка почти останавливается. Обе ноги снова ощущают опору. — Ты не предупреждал, — говорит Гейл твёрдым голосом. — Что ты здесь делаешь? — Приехал лично забрать тебя домой. Проблемы улажены. Но, как вижу, — и тут прежний брезгливый взгляд снова останавливается на Лене, — ты занят. — Да. Познакомьтесь, это Леонард. Лен, это мой отец, Маршалл Андервуд. Наконец на Лена смотрят. Прямо, с прищуром, с таким видом, что Лен сразу чувствует себя открытым, голым и совершенно ничтожным. Он не может объяснить, но откуда-то уверен: Маршалл Андервуд знает, кто он. Его губы кривятся. Пальцы Гейла сжимают ладонь Лена крепче, будто предупреждая.                                                                                                                                                            — Знаешь, сын, — начинает он холодно и гулко, — обычно я игнорирую то, с кем и как ты проводишь своё время. Но сейчас позволю себе высказаться: ты можешь совать член куда угодно, хоть в мусорный мешок, если так хочется, но не тащи ты эту дрянь домой. Лен вздрагивает и опускает глаза. Лицо горит мучительным огнём. Хочется отшатнуться, отступить, скрыться от этого уничтожающего взгляда, но Гейл держит крепко. Уверенно. Как будто правда собирается удержать. — Уходи, — говорит Гейл, слово низко вибрирует в пространстве. — Прямо сейчас. Это происходит. Он всё портит. Одним своим присутствием, даже не действием, просто тем, что он поддался глупому желанию быть сегодня здесь, он всё портит. Вбивает клин между отцом и сыном – даже если не знает, отчего сын стоит на его стороне. Он пытается что-то сказать. Извиниться, наверное, сказать, что сейчас уберётся сам, но горло давит, внутри надувается колкий плотный шар. Осиротевшие без прикосновения руки трясутся. Лен жмёт их в кулаки, сгребая мягкую, бархатистую ткань шорт. Пытается дышать. Гости не торопятся уходить. — Так и знал, что не стоило давать тебе столько свободы, — сокрушённо говорит Маршалл Андервуд. — Сначала эти твои книжки – хер с тобой, я подумал, балуйся, изображай из себя писателя, пока за материнской фамилией прячешь мою. Потом – эта блажь с переездом. Придумал себе панику, атаки эти дебильные… Ладно, подумал, поживи в клоповнике, больше ценить свою жизнь будешь. Но притащить в дом шлюху? Это глупо даже для тебя. — Замолчи сейчас же, — рычит Гейл, и Лен слышит ту его версию, что за подобные слова уронила на землю полицейского. — Что? — Уходи, — повторяет Гейл и отпускает. В одно жуткое мгновение Лену кажется, что он обращался к нему, но в следующую секунду Гейл делает шаг, протискивается между своим отцом и его молчаливым сопровождающим и толкает дверь. — Ты не будешь заявляться в мой дом и оскорблять моего парня. У Лена кружится голова. Он отступает, поворачиваясь, скользит лопатками по стене и закрывает лицо руками. Раздаются шаги и хлопок двери, лязг замков, тихая ругань Гейла сквозь стиснутые зубы. — Эй, — шепчет Гейл, оказываясь рядом, кладёт ладони на плечи, помогает выпрямиться. — Прости за это. Я не знал, что он заявится. Он не имел права. Его слова – полная чушь. Лен кивает, не слыша. Мистер Андервуд сказал всё правильно. Он увидел всё чётко. Вопрос в том, почему зрение его сына упорно обманывается?.. Мыслей так много, что они вращаются водоворотом, перескакивая с одного на другое, путаясь. Гейл, его «ты мне нравишься», «мой парень», презрение на лице его отца, взгляд Мэри через улицу, чёрная кожаная куртка с чужого плеча, белые джорданы Фила, корешки книг Саммерса, первый снег на пути к кинотеатру, блеск платины на ремешке часов… Его мысленный голос спотыкается, цепляется за этот образ. — Отпусти меня, — говорит Лен глухо. Руки с его плеч пропадают почти сразу, задержавшись только на миг, который потребовался Гейлу, чтобы убедиться, что он стоит на ногах. — Лен? — Это был твой отец? — спрашивает Лен. Он говорит будто из-под стекла, которое сделало эмоции и чувства глуше, близко, но не прямо тут. Становится легче дышать, проще смотреть, видеть лицо Гейла перед собой, обеспокоенное, хмуро-серьёзное. — Да. — Его костюм стоит дороже, чем обе мои почки, да? Не говоря о часах и прочем. Голос звучит, как чужой. Гейл слышит, хмурится сильнее, кажется, искренне не понимая, в чём дело. Лен сжимает зубы, стараясь удержать ровное лицо. Не срываться в истерику. Не рыдать, боже, главное – не рыдать. Гейл кивает и порывается что-то сказать, но в дверь звонят снова. Лен поспешно скользит вдоль стены в комнату. Он не готов слышать что-то подобное так скоро. Гейл идёт открывать. Слышно короткий тихий обмен репликами, хлопок, и в воздухе течёт горячий аромат сыра, бекона и оливок. Он больше не вызывает аппетита. Напротив, желудок сжимается. Лен поворачивается лицом к комнате. Как и прежде, несколько вещей здесь выделяются на фоне общей обшарпанности – тонкий ноутбук, небрежно брошенный на продавленном диване, телефон последней модели на поцарапанном кофейном столике, пустой книжный стеллаж из древесного массива посреди гостиной… Дорогущая брендовая куртка, господи, Лен ведь уже видел, уже знал, но так и не сподобился поговорить прямо! Жалкий трусливый идиот, ради всего святого, снова наступает на те же грабли! — Ты будешь? — осторожно спрашивает Гейл, заглядывая в гостиную. Лен поворачивает голову. Одна из коробок, верхняя, открыта. На тонкой корочке заманчиво расплылся светлый сыр. — Ты не собирался мне говорить, да? Гейл вздыхает, роняя плечи. — Это не казалось мне важным. Из груди Лена вырывается долгий нервный смех. Не казалось важным. Но для Лена – важно. Отец Гейла богатый. Гейл богатый. Такой же, блять, как Мейсон. Может, у него тоже квартира на сороковом этаже. Тот «дом», в который папочка собирался забрать его. — Это было важно для меня, — слова звучат как обвинение. Но внутри себя Лен знает, что обвинять некого, кроме самого себя. Потому что Гейл не особенно скрывал. Техника, вещи, отсутствие работы, возможность спускать кучу долларов на уличного мальчика, которого даже не использует по назначению – и это не говоря о том, что он ударил по лицу полицейского и не понёс никакой ответственности. Несмотря на все старания, губы вздрагивают раз, затем снова. Гейл чертыхается, поспешно опускает пиццу на кофейный столик и медленно, осторожно подходит к Лену. Останавливается в паре шагов. — Ленни, я не знал, — говорит он мягко-мягко. Сука, звучит искренне. Лен качает головой. — Ты не знал. Конечно, откуда. — Голос скачет вверх-вниз, чертовски плохой знак, но Лен не может остановиться. Кажется, слова, о которых он не подозревал, собираются прозвучать, хочет он того или нет. — Тебе легко говорить, что это неважно. Тебя никто не покупал, правда? Никто не решал, будешь ты молчать, улыбаться или раздеваться просто потому, что может. Ты никогда не чувствовал, что человек рядом может сделать с тобой что угодно – и заплатить за это лишь парой бумажек? Гейл отвечает не сразу. Лен дышит тяжело, рвано, словно долго бежал, ждёт реакции – вспышки, негодования. Гейл делает шаг. Снова тянет руки осторожно, медленно. Лен не отталкивает и не отступает. Не смотрит ему в лицо. Боится того, что может там увидеть. Того, что видел однажды на другом лице. — Ленни, — звучит снова нежно, обезоруживающе. Он умеет произносить это слово так, что дыхание перехватывает. — Я не могу оказаться там снова, — шепчет Лен сломанным голосом. — Пожалуйста, я не могу. — Ленни, я не знаю, о ком ты говоришь, — медленно произносит Гейл, — но я никогда так с тобой не поступлю. Лен рискует поднять взгляд. У Гейла глаза тёмные, будто кто-то погасил в них свет. На скулах выделяются желваки. Он снова выглядит, как в тот раз перед кинотеатром – угрожающим, резким, но каким-то невозможным образом – безопасным. — Я знаю, — кивает Лен, и это правда. Гейл на него не похож. Это очевидно. Гейл никогда его не трогал. Даже когда Лен сам пытался, предлагал себя, Гейл всегда мягко и непреклонно останавливал. Лен цепляется за эту мысль, чтобы успокоить нечто мечущееся, трепещущее внутри. — Ты мне ничего не должен. И не будешь должен. Я тебе обещаю. — Я знаю, — говорит он снова и сам шагает вперёд. Руки Мейсона казались путами даже до того, как он открыто показал, что для него их отношения. Руки Гейла же ощущаются свободой. Это странно и неразумно, и всё ещё есть риск, что Лен летит лицом на грабли, но, боже, Гейл обнимает так, будто держит самое важное в своей жизни. Касается пальцами шеи под волосами, прижимает к себе, и его голая кожа под пальцами стучит искренним и ровным пульсом. Гейл тоже пахнет ими. Общим шампунем, домом и искренностью. Лен выдыхает, растекаясь на его плече. Тёмная вода доверия смыкается над головой.