кинцуги

Underneath all our stars Things will shatter apart When the sky opens up and the fire falls Hold on tight to yourself Not just anyone else Is a witness to death trapped behind the wall

*** Раздражающий стрекот цикад приходит на смену вечному жужжанию пчел и Кэйя в очередной раз убеждается - здесь никогда не бывает тихо. Даже глубокой ночью звуки праздничного города и деревень доносятся с порывами ветра сюда, к винокурне, так что единственным тихим местом Монда кажется скользкая ледышка, в пещерах которой обитает не чувствующий холода алхимик. Кэйя, впрочем, не относится к любителям тишины. Голова слегка гудит от выпитого, ноги легко пружинят по траве. После прибытия из Сумеру у него трещит голова, и влажный воздух Порт-Ормоса вовсе не причина. Здесь же его любимое время года - сборка урожая. Потом винокурня уснет снаружи, только подрезка и подготовка лоз к отдыху, а все работы переместятся внутрь, где в подвалах закупорят одни бочки и начнут готовить к отправке другие. Кэйя знал процесс с детства - от сбора и мойки ягод, до обработки паром при необходимости - и дробления. На этих этапах отец никогда не принимал участия в процессе, всегда говорил, что живых ягод должна касаться лишь женщина. Кэйя помнил, как они завораживали его - крупные, молодые монштадтки, подняв юбки и распевая песни, они давили виноград в огромных чанах, умело и ловко, так что брызги почти не летели в стороны, сохраняя драгоценный сок внутри сосуда. Они смеялись, завидев хозяйских детей и тянули к ним руки, как будто хотели увлечь за собой, утопить в сладком соке, как водяные девы из сказок. Кэйя тянулся в ответ, Дилюк смущался и сбегал. Пахло приторно и тепло. Это были хорошие воспоминания. Кэйя знал, что покинет это место рано или поздно, как засидевшийся гость. И всегда знал, что Дилюк останется здесь. Он, в отличие от Кэйи, унаследовав «Рассвет», любил и находил время участвовать во всех процессах изготовления вина, от сбора и подготовки, до непростых процессов стерилизации и консервирования. И, в отличие от Кэйи, никогда не прикасался к готовым напиткам. Кэйя, как гость с привилегиями, прикасается ко всему, что производится на винокурне. Кроме того, кого хотел бы коснуться в самом деле. Он обожает бывать здесь, несмотря на то, что каждый раз ему приходится уходить с чувством, которое, к счастью, было неведомо его более юной версии. Тот Кэйя наивно полагал, что рыжие женщины и вовремя закрытые глаза уберегут его сердце. Теперь его тело знает и женщин, и мужчин, но сердце, кажется, заледенело. Ох уж эта винная романтика истинного мондштадца, посмеивается он сам над собой. Конечно, это смешно. Он родился совсем не здесь. «Альберих». Когда он пьян, это всегда смешно. Смешно вспоминать, как сейчас ясно, и абсолютно влюбленного себя. Кажется, это началось так давно, что даже воспоминания о родине и детстве занимают меньше места в его памяти. И вспоминает он об этом обычно в самые неподходящие моменты. Когда падает в алкогольном забытьи, обдирая ладонь о стену заднего двора таверны, и лежит щекой на влажной траве, вдыхая запах цветов на соседней клумбе. Когда сводит болезненной судорогой ногу, закинутую на чужое плечо, a кончики пальцев немеют от холода, снижая чувствительность по всему телу. Когда он стонет от удовольствия, всегда, всегда через прохладную боль. Когда меч, белея ото льда, вгрызается в плоть врага, так что тот даже не сразу понимает что произошло - ведь таково свойство холода. Притуплять ощущения. Затормаживать чувства. Когда смотрит в синие глаза родной К’хаэнрии за столом напротив и смеется, пока собственные онемевшие губы выдают нечто похожее на «не стоит прятаться в следующий раз, позволь угостить тебя выпивкой». В этот момент он отчего-то вспоминает, как Дилюк, фыркая, как сонная сова, наконец, снимает черный камзол, сдаваясь палящему солнцу Островов Архипелага. Тогда они, наконец, впервые за годы, говорят, - и Кэйя по-настоящему боится не сдержаться. Голова кружится от жары. Он смотрит, как Дилюк, сняв сапоги и закатав штанины почти до колен, стоит в воде и молча смотрит вдаль. Собранные в хвост волосы треплет ветер и сердце Кэйи, кажется, совсем не романтично давит ему на корень языка. Его тошнит. От страха, волнения, стыда, как провалившего рыцарский экзамен юнца. Дилюк не говорит «я прощаю тебя» или «вернись домой», но он оборачивается - и на секунду, в летнем закатном солнце, Кэйе кажется, что сжатые губы трогает улыбка. Хотя, может, это просто ветер. Ветер, напоминающий Кэйе о том, что он все еще влюблен. И пусть примирение не приносит ничего, кроме песчинок в часы времени, которое Кэйя отсчитывает сам себе. И пусть он все еще вечный гость «Рассвета», никогда не остающийся заночевать. Как картинки в холодном зеркале. Перевернутые изображения - фигуры отца и брата в огне, сломанные манекены, закрытые винные бочки, Архипелах с растаявшими ледяными мостами, ваза на столе в холле винокурни, перчатки, алые ресницы, огонь, ободранная об стену ладонь, чужие касания, чужой язык и пальцы у него во рту, прохладная поверхность стакана, другого, третьего и, наконец, сквозь новый приступ легкой тошноты - «Я узнаю твои глаза. Ты ведь чистокровный Кхаенрианец, не так ли?». «Ты так легко представляешься своим именем». «Альберих». «Потомок основателя Ордена Бездны».