Часть 6
22 августа 2023 г., 21:33
Примечания:
Тапки принимаются. Особенно меховые.
***
Красивая белая керамическая кружка с изображенным котиком на ней упала, а большие осколки разлетелись по красивой прочной охровой плитке. Только этот звук был слышен в тот момент, он, окруженный тишиной и до, и после, выделялся и во времени, а теперь ещё и в пространстве. Женщина, державшая пару мгновений назад этот утерянный предмет в руках, ошеломленно стояла, занимаясь между тем активной мыслительной деятельностью. — Убью, — прокричала она и от обуревавших её чувств застучала шпильками всё о ту же несчастную плитку. — Убьююю… — как будто стараясь сорвать голос и убить этим одним криком, опять повторила женщина и выбежала, хлопнув не менее бедной дверью.***
Словно холмы, пара сероватых горбиков простирались на глади огромной кровати, занимающей большую часть комнаты. Кроме бесформенного одеяла, неясно очерчивающего фигуру, укрытую им, ничего различить было невозможно. «Спит, похоже, — подумала Уэнсдей, всё так же опираясь на закрытую дверь и обнимая согнутые коленки, касающиеся подбородка. — Как же хочется взглянуть на это прекрасное личико, тронутое приятной улыбкой из-за поглотившей тело истомы, как же прекрасно находиться так близко к ней, этой невыразимой и необъяснимой притягательности женщине. Не понимаю своих эмоций, желаний, вопиющих, выбивающихся из моих устоев холостяцкой жизни, не окруженной ничем, кроме как работой и сном, сном и работой. Так же, как и у алкоголиков: пьянки, отходка, сопровождающаяся тупым похрюкиванием, а потом опять и опять. Это становится их образом жизни, как и у меня: они привыкают, не желают или уже не могут разорвать эту чёртову ленту Мёбиуса, двигаясь по ней бесконечно — до своей смерти, подкрадывающейся так незаметно…» Девушка, осторожно обойдя кровать, подошла к женщине и, заметив, что одна из её прекрасных тонких ножек, точнее одна, не облаченная в белую субстанцию, не укрыта пушистым одеялом, исправила этот недочёт излучающей тепло и счастье картины: женщина, уткнувшись носом в белоснежное одеяло тихонько сопела, словно мурчащий кот, а видимая часть её лица, лишенная косметики и освещённая пробивающимися в комнату лунными лучами, делала её кожу пудренно-белой, что гармонировало с жемчужными волосами, некоторые пряди которых тянулись словно золотые реки по заснеженным сугробам. «Прекрасно, как это прекрасно, — прошептала брюнетка и, выполнив свою миссию, вернулась на исходное место. — Если вдруг она поинтересуется, то скажу, что стою, то есть сижу, на страже её спокойствия и здоровья, готовая в любую секунду по её зову кинуться на помощь. Достаточно оправдывающе? Надеюсь, что да». Так девушка и уснула. Заставили прервать её сон навязчивые касания плеча. Оторвав голову — нет, не кому-то — от колен, Уэнсдей подняла уставший, замученный, глубокий взгляд на женщину, упершуюся рукой о дверь и с испугом смотрящую на брюнетку. — С тобой всё хорошо? — спросила Лариса, всё продолжая смотреть с глубочайшим испугом. — В каком плане? — Уэнс чуть прищурилась. — Эм, — женщина замялась. — Что ты тут сидишь? Тебе плохо, одиноко, боязно? «Ну вот по поводу «одиночества» Вы, конечно, правы, но… но отчего я здесь сижу, зачем? Кстати, очень хороший вопрос. Ведь для дяди я могла придумать кучу оправданий от «подобрала бедняжку на улице», чему он, несомненно, бы не поверил до «на очередном деле, касающимся моей жизни и смерти, она спасла меня от неминуемой гибели от… вражеского оружия, и в знак благодарности я теперь о ней… забочусь, если можно так сказать», хотя тоже звучит не очень… Неужели это и вправду от одиночества или чего-то большего? Чего-то большего. Звучит страшнее самого слова «любовь» из-за какой-то неопределённости. Так что…» — Уэнсдей, Уэнсдей, — протянула женщина, стараясь аккуратно сесть рядом с девушкой, — что случилось? Отчего ты сидишь на полу? Уэнсдей! — уже с нескрываемой обеспокоенностью и жесткостью в голосе говорила Лариса, касаясь лба брюнетки. — Температуры нет. Что с тобой? «Знать бы мне, что со мной», — быстро пронеслось в голове девушки и, слава богу, не вырвалось сквозь сомкнутую челюсть. — Я задумалась, — заметив непонимающий взгляд блондинки, она продолжила: — У меня сегодня вообще-то первый рабочий день, — глянула на настенные часы, — Сейчас 6 часов, так что я ещё успеваю. — И вправду… Совсем забыла… — Вам позволительно, — ответила брюнетка и опять уткнулась в коленки. — Кстати, у меня для Вас кое-что есть. — Девушка поднялась, помогла встать и Ларисе, усадив ту на кровать, и умчалась из комнаты, а через минуту вернулась. — Вот, — сказала Уэнс, подавая только вчера купленные костыли Уимс. У девушки, конечно, в кладовке стояли и свои, ожидая следующего продолжительного свидания с хозяйкой, но новой пострадавшей они были бы в любом случае несколько маловаты. — Они Вам точно пригодятся, особенно… когда меня не будет рядом, — брюнетка смутилась и стала пристально рассматривать ковёр. — Спасибо… — удивленно произнесла блондинка, принимая подарок. — Но когда ты успела? — Разве это важно? — Нет… наверно, — посмотрев на Уэнсдей, Лариса совершенно случайно, не ожидая такого исхода вроде бы от какого-то непроизвольного действия, вдруг встретилась с глубоким хтоническим взглядом, отражающим не только окружение — комнату и саму женщину, — но и что-то, не поддающееся описанию, что-то далёкое, призывное, в то же время пугающее и одновременно с этим возбуждающее. Замерев в тишине на считанные мгновения, брюнетка отвернулась и выбежала кинув: «Не хочу опоздать!» — Да… — протянула блондинка вдруг неистово краснея. Девушка быстро собралась, даже не удивляясь тому, что дядя уже ушёл по известному делу, исход которого сама узнает только после рабочего дня. Попрощавшись с прекрасной гостьей и оставив ей дубликат ключей и свой номер, будто парень, переходящий на новый этап отношений, о чём брюнетка тоже смекнула, только номер для пущего сходства можно было и не оставлять, она как можно быстрее вывалилась на улицу. Настолько же шустро добежав до остановки и забравшись в уже переполненный автобус, Аддамс только и старалась, чтобы её не выперли отсюда вместе с дверным стеклом, на котором красным шрифтом было выведено: «Не прислоняться». Чуть в такой толкучке не пропустив нужную остановку, покрыв всё многоэтажным — очень многоэтажным — матом, конечно же, мысленно, Уэнсдей, пиная попадавшиеся под ноги камушки, брела к своему новому месту работы. «Да, что-то я в детство впала, причём не в моё», — думала она, пытаясь так пнуть гальку, чтобы та перелетела через бордюр прямо в газон, но пока этого сделать не получалось. — Привет, любимая, — крикнул прямо в ухо парень и со всей силы улепётывал подальше от бестии, пребывавшей и без того не в привычном плохом настроении, а в таком, уровень которого так же не виден и не понятен, как и дно Марианской впадины. Плюнув ему вслед, девушка опять пнула камешек, на этот раз достигнув своей цели. Мотнув головой, откидывая за спину свои косички, Уэнс пошла за уже успевшем скрыться братцем. Побродив по зданию и наконец наткнувшись на табличку «Заместитель директора», находившуюся на третьем этаже, в другом конце длиннющего коридора от кабинета директрисы, она отчётливо стукнула три раза в шпоновую дверь, повернула ручку и заглянула в помещение. Предстала её вниманию, которое она с величайшим удовольствием сфокусировала бы даже на стоящей у входа мусорке, «милёнькая» картина: братец ненаглядный, чуть согнувшись и оперевшись ладонями о тёмный добротный дубовый стол, нелепо выделяющийся в этом светло-бежевом помещении, приторно улыбался, что у Уэнсдей больше ассоциировалось с гримасами, потому что выражение чего-то, кроме пренебрежения, гнева и всякого такого, казалось не просто ненужным, но и напрасной тратой энергии. А облокотившись на спинку кожаного, будто директорского, кресла, стояла красивая женщина лет пятидесяти, с восхищением и нескрываемыми искорками в глазах смотревшая на тоже строившего ей глазки молодого человека. Брюнетка всё-таки решила прервать эту, словно приторный запах электронки, невыносимо слащавую, похоже, только ей одной идиллию. — Кхм, — решительно начала Уэнсдей, — разрешите спросить, куда идти, если меня только вчера на работу приняли? — Девушка, перед тем, как заходить, нужно дождаться приглашения, а не врываться. — Хорошо, хорошо. Я это учту, — говорила Уэнсдей, одновременно дополняя эту тираду, всегда и всеми произносимой фразой: «А вдруг я бы была занята чем-то, не терпящим отлагательств и даже секундного отвлечения». «Да, знаем мы ваши эти дела», — подумала Уэнс, радуясь, что удалось опередить эту женщину, а то бы она не сдержалась и сказала это вслух и… можно было бы признать безоговорочную победу как только ни нервирующего братца-засранца. А девушка это исключила в самом начале. Сразу в момент своего рождения. Этот гавнюк ещё поплатится, что вообще родился на этот свет и стал её родным братом. А потом и в споре, сделавшим их противостояние ещё более открытым. Что ж, она даже ценой своей, а тем более его, жизниPOV Уэнсдей
***
После четырех проведенных мной уроков, в один из которых мне пришлось прятаться под столом, и напряженных перерывов между ними, когда я пыталась не столкнуться с, как мне казалось, преследующей меня Кариной Александровной, ну, или госпожой… Думаю, так ей даже больше нравится. Но всё же этой госпоже под столом найти меня не удалось, спасибо студентам, миленьким, что не выдали бедного преподавателя, который даже не представлял сложность начатой им игры… Кто же знал, что эта женщина будет носиться по университету как угорелая, высматривая меня — ту, которая, кхм, я даже не знаю, как описать то, что я сделала… и как такое вообще пришло мне в голову. Думаю, что это всё метод «мозговой штурм». Как это работает? То, что первое взбрело, значит, это и есть правильный путь, а вот почему другие варианты можно не рассматривать, внятно я ответить не смогу никому. Даже себе. Да уж, а теперь мучаться буду от этого своего «штурма», который, похоже, решил разнести меня саму в пух и прах. Что ж, после этого бурного дня я, как совершенно нормальный, спокойный — да, в тот момент я была именно такой, — ничего не ожидающий человек, уже выходила на улицу, как заметила её, околачивающуюся рядом со входом… Пришлось ловить, на моё счастье — в этом я не сомневаюсь, — запоздавшего ученика и… пообещать зачет? не-ет, я хочу должного отношения к моему предмету, поэтому просто сказала, что Карина Александровна искала его. Моя задумка удалась, и я незаметно проскользнула за её спиной, улепётывая так, что уже раза три обогнала один и тот же автобус.***
Да не пью я, скажу вам прямо, однако сейчас совершенно другая ситуация. Я даже сама знаю, что хреновая отмазка, хотя ситуация и вправду такая, какой у меня до этого не бывало. Просто не осознаю, что вообще творится. Зачем я приволокла к себе эту женщину? Могла бы потратиться ей на отель, сиделку, но нет: как всегда воплощаю первую пришедшую в мою бедовую голову идею, какой бы странной и никчёмной она ни была. Зачем, спрашивается? Действую по методу «мозговой штурм». И к чему это привело? К тому, что сейчас я сижу в чёртовом баре, собираясь пропить порядочную сумму, а ради чего? Чтобы мои мозги наконец отвлеклись от анализа последствий этих выходок моих странных извилин. Да, это случилось после второго стакана Red Lable, вкус которого, из-за небольшой выдержки слишком сильно отдающий спиртом и забродившей пшеницей, казался резким и отвратительным, но именно такое пойло и было нужно моим нервам и всему остальному наполнению кожаного мешка. Пару раз тяпнула лимонной бехеровки, которая ощущается как нечто приятное, сладкое и в то же время в меру терпкое, и приторного, насыщенного ликера, названия которого я уже не вспомню даже на плахе, чтобы больше влезло этого неприятного месива. Такими темпами чередовала благородные, по моему мнению, напитки и отстойную янтарную бурду, которую я всё же залпом глотала — небольшая судорога, жар внутри, и новый стакан опять льётся в мою глотку. Пропустив так роксов пять — нет, я не напиваюсь вдрызг, ведь этот бляд… подонок-бармен наливает на донышко, — следующий я просто осторожно потягивала: говорят, что чем медленнее пьешь, тем быстрее опьянеешь. Оглянувшись в первый раз, как я сижу за стойкой, по сторонам, заметила мужчину средних лет, который, тоже осторожно попивая свой напиток, как-то грустно посматривал вокруг. Видимо, первый стакан ещё. Заметив, что я тоже озираюсь и одна, он подсел ближе. — Здравствуйте, — несколько неуверенно начал он. — Тоже что-то в жизни случилось? Не знаю, что на меня нашло, но беседу я поддержать всё же согласилась. Может, опьянение? Не привыкшая я к этому как-никак. — Здравствуйте. Да так. Чувства смешанные. Вот, думаю, может, вымыть их получится из себя, — чуть приподняв бокал, ответила я. — А у Вас что? — Давайте на ты, если, конечно, против ничего не имеете. Просто так удобнее, — смутившись, добавил: — Я просто поговорить хочу, а то, — кивнул на граненый стакан, — не помогает. — Так выговориться хочешь? Выкладывай. — Ага, — он попытался найти слова, чтобы начать; похоже, не ожидал, что кто-то всё же заговорит с ним. — У меня есть любимая женщина, — тяжело вздохнул, — это не просто внезапная страсть или случайная интрижка: мы уже тринадцать лет вместе, но так и не узаконили наши отношения: говорит, что и так хорошо, зачем эти формальности. Но что я могу поделать, если меня это всё же как-то задевает, хочется… нет, не кричать всему миру, что это моя женщина, а так, тихонечко, думать об этом, зная, что даже в жизненно необходимом документе это подтверждено. Но с этим мирюсь уже давно, но… она стала постепенно от меня отдаляться: приходит всегда поздно, говорит только о работе. Это уже надоедает, и, когда мягко говорю ей об этом, она просто приходит в такую ярость, что кажется, будто я ей изменил, чего ни разу не случалось. К психологам ходил: сказали вторую половинку привести, а она на меня за такое предложение полмесяца дулась… — Да фигня это всё. Что они скажут? — опыт в этом у меня точно был. Это я про психологов, а вот в делах любовных… мне бы кто что нормальное посоветовал. — Общайтесь, находите выход, а она вон как бесится, когда на это указывают. — Я дал ей недельную паузу. Осталось шесть дней, — легонько касаясь стакана, очерчивая его грани, говорил он упадническим тоном. — Надеюсь, что она всё же придёт, ведь дома не появлялась, даже вещи не забрала. — Знаешь, я тоже от тебя бы ушла. Мягкий ты какой-то. Сидишь тут, даже не ищешь её, подарок не подбираешь. Но на твоём месте я сделала бы что-то крутое, жесткое, обращающее на себя внимание, чтобы чувства разгорелись вновь, страсть и всякое такое. — Не знаю, чего это так на меня накатило, что я уж слишком свободно общаюсь и даю советы? Да, с ума сошла. Теперь уж точно. — Ты права. Есть одна идея… Она давно хотела покататься на байке, — он потупил взор в столешницу, — но я непреклонно отказывал, ведь это опасно, — повысил мужчина голос, стараясь звучать как можно более убедительно, — смертельно опасно. — Знаешь, жить тоже смертельно опасно, — я опустошила так долго тянущийся рокс и указала бармену повторить. — Да, — улыбнувшись, протянул он и отхлебнул из стакана. Тут в бар ввалился, кто бы вы думали? Правильно. Мой братец. Пошатывающейся походкой он подошел к стойке и встал прямо рядом со мной, пока не замечая. — Привет, дорогой мой, — повернулась я к нему, искренне улыбаясь. С яростью, на которое только было способно в таком состоянии его лицо, он взглянул на меня, состроив вроде бы гримасу отвращения, как будто он лимон схомячил. — Отстань. — И всё? А как же грубости и всё такое? — Spirytus, — кинул он бармену и замолк. — Первый день отмечаешь, да? — он лишь опять пренебрежительно зыркнул и приступил к опустошению стопки водки. — Парень, что случилось? — решил меня поддержать мужчина. — Этот, что ль, твой хахаль? — прокашлявшись и протерев заслезившиеся от слишком уж крепкого напитка глаза, всё с такой же рожей, без ожидаемого интереса и возбуждения бросил Пагсли. Мой собеседник, не понимая логической цепочки моего брата, уставился на него, ожидая объяснений, но их не последовало. — Пагсли. Что случилось? — я, конечно, понимаю, чтобы текилу, ну, виски, но это… — Чего такой смурной? — Мяукнула, что ли? Вона как язык… — опустошил ещё одну, — развязался, — надрывно прошипел он. — Подонок, я с тобой сюсюкаться не буду… Что такого случилось, говори! — я взяла его за ворот рубашки и настолько приблизилась, что запах чистого спирта резал нос. — Помер, что ли, кто? — Не понимаю. В таком состоянии я его никогда не видела. Если бы попытались убить его и, как видно, не убили или он кого-то бы шваркнул наглухо, то тут такое веселье бы было… Полбара в свиней от его щедрой руки превратилось бы, но сейчас… Он хотел попросить ещё водки, хотя назвать это пойло так язык не повернётся, особенно после его употребления, но ему это всё равно не удалось: кинув взгляд на моего новоиспеченного спутника, я вместе с мужчиной вытянула его из помещения. — Говори! Что произошло! — прижимая его к стене, орала я во всё горло. — Жизнь ты мне сломала! — хныча тоже закричал он. — Могу ещё раз нос сломать, но чтобы прям жизнь… Всю? — стараясь разрядить — да что же это на меня нашло?.. — обстановку, пошутила я. — Ломай. А жизнь… всю. Абсолютно. — Его голова наклонилась к земле и безжизненно повисла но тонкой бледной шее, само тело тоже стало сползать по кирпичной стене, потому что моих сил всё же не хватало, чтобы удержать этого кабана. Тут вот мне и помог мой знакомый. — Да что ж случилось, — он таким поведением заставил меня волноваться и нервничать, что делать я очень не люблю, поэтому становлюсь лишь напористей и злее, — объяснишь ты мне или нет? — трясла его что есть силы за плечи, так что тот колыхался как лист по ветру, разбивая спину о шершавые кирпичи. — Любоф, — прошептал он, так и не поднимая головы, — слущилась… и ушла. — Стоп. Так ты… — Да, я не просто заигрывал с той женщиной! — воспрянул он, будто вернувшись с того света. — Она мне понравилась! Не просто понравилась, а безумно, а ты… После того… — он опять заплакал. — Я… — Ты! Ты ей понравилась! — закричал он, первый раз смотря на меня не с насмешкой, не с надменностью, даже не со злобой, а с грустью, печалью, выливающимися редкими слезами, но такими горькими… Сказал и опять обмяк. — Помоги мне, пожалуйста, — взмолилась я мужчине, — дотащить эту чупакабру… Он молча взвалил на себя, как оказалось, посильную ношу, и, вызвав такси, я решила поблагодарить спасителя этой кракозябры, не умеющей нормально пить. — Спасибо большое, — я искренне улыбнулась, даже слишком сильно, вдруг вспомнив… А платить кто будет? Так что рванула с места, запутавшись в собственных же ногах, чуть не растянувшись во весь, хоть и не очень большой, рост, как вдруг до моих ушей донесся захлебывающийся смех. — Не беспокойся, я заплатил, — показывая все тридцать два зуба и держа на своём плече моего выпивоху, мужчина всё продолжал хихикать, смотря в мою удивлённую и ничего не понимающую рожу. Когда. Он. Успел? — Может, ещё как-нибудь встретимся или созвонимся? — Ничего против не имею и могу пообещать, что этого водочного глушителя больше носить не придётся. И в долгу оставаться не люблю… — я стала рыться в своей сумке, но, хоть на улице было ещё светло: солнце ещё не успело даже коснуться горизонта, в моей авоське нужное найти никогда невозможно. Главное, чтобы ничего… такого, не предназначенного для чужих глаз, не выпало. — Брось. То, что мы с тобой встретимся ещё раз, бесценно, так что ничего не нужно. Это даже, избито говоря, честь для меня угостить такую даму. — То, что бесценно, значит, не имеет цены, значит, никчёмно и не нужно, но это я, пожалуй, оглашать не буду. — Эх, придётся встретиться, только не перегибай, а то твоя неуравновешенная особа не то что мириться — видеть тебя не захочет, а только прибить, — Мне бы такой — кхм, не люблю это слово, ведь не имеет точного определения — друг не помешал бы. — А как тебя зовут-то хоть? — Хорошо-хорошо, — усмехнулся. — Димитрий я, а тебя? — Уэнсдей. Ну, этого ущербного интеграла ты уже узнал. Мы обменялись номерами, и, когда подошло такси, я, уверив своего спутника, что справлюсь, запихнула этого недоделанного математика в машину, помахала благодетелю рукой, а он в ответ, сказала водителю адрес, и мы уехали, приближаясь к сумеркам, которые скоро накроют весь город…
