Уловка

      — На вас опять жалуются, — сказал Тутолмин, глядя на входящего к нему в кабинет Долохова. — Требуют извинений и вашей отставки. И знаете, Федор Иванович, что мне пришло в голову? Я сам от вас ни разу извинений за доставленные неудобства не слышал. Есть в этом мире хоть один человек, у которого вы можете попросить прощения?       — Конечно, у своей жены, — весело отозвался Федор.       Тутолмин усмехнулся, он еще несколько секунд раздумывал, стоит ли на этот раз тратить силы и распекать адъютанта, потом махнул рукой.       — Знаете, сам терпеть не могу обезьян. В общем, у меня для вас увлекательнейшее задание — разобраться со спуском отходов красильной мануфактуры в Москву-реку, — довольно произнес Тифомей Иванович, видя, как на лице у Долохова появляется кислое выражение.       Тутолмин по прошествии времени начал даже радоваться мелким проступкам адъютанта. В такие моменты Долохов начинал проявлять усердие, и его бешеная энергия довела до конца не один сложный проект. Он мог сутками носиться по городу, обгоняя ветер, чтобы найти решение. Их слаженный тандем просуществовал до августа 1809 года.       В последние месяцы старик стал рассеян, забывчив и даже начал дремать в кабинете, чего себе раньше не позволял. К концу лета Тутолмин принял решение подать в отставку.       — Пока не знаю, кого назначат мне на смену, но готов рекомендовать ему вас как самого полезного из всех адъютантов, которые у меня были, Федор Иванович, — объявил Долохову Тимофей Иванович. — Хотя и самого проблемного, — подумав, прибавил Тутолмин.       Федор вежливо отказался. Он ясно чувствовал, что этот мирный период его жизни подошел к концу.       — Намерены вернуться на полыхающий Кавказ? — спросил Тутолмин, с любопытством прищуривая глаза.       Долохов подтвердил. Главнокомандующий в Грузии и на Кавказской линии сменился. Все говорило о том, что впереди новые ожесточенные схватки с персами, которые пользовались поддержкой французов, а затем англичан.       — Пора заняться настоящим делом, — задумчиво протянул Долохов, чем вызвал веселый смешок пока еще генерал-губернатора.       — Напросто вы считаете, Федор Иванович, что не были заняты делом здесь. Уверен, что наши с вами начинания в Москве имеют не меньшее значение, чем ваш вклад в армии.       Федор глянул на Тутолмина с сомнением. По его мнению, только на закате жизни, когда кровь перестает кипеть при мысли о схватке, можно было рассуждать таким образом.       Sophie после отъезда Тутолмина в Петербург долго не заговаривала с мужем о будущем, угадывая его мысли. Катари предложила ей подумать о возможностях гражданской службы, но Соня сразу отмахнулась. Она была уверена, что Федя даже слушать об этом не захочет.       Главный вопрос, который терзал ее, вырвался у нее внезапно, удивив даже ее саму. Они с Долоховым были на пикнике в Хорошевском парке, где вместе со знакомыми наслаждались одним из последних жарких дней. Соня смотрела в лицо мужу, который ей радостно улыбался, и вдруг почувствовала, что в груди стало тесно.       — Когда? — спросила Соня, зная, что муж прекрасно поймет, что она хочет знать дату его отъезда.       — Я только намереваюсь подать прошение о причислении к 17-му егерскому полку, полагаю, что это займет пару месяцев.       — О, два месяца — это целая жизнь, — Соня была счастлива слышать, что у них еще есть время.       Однако позже ей показалось, что дни, которые они проводили вместе перед разлукой, потекли слишком быстро. Осенью начался сезон балов, москвичи возвращались из имений, и надо было делать визиты. Событий было так много, но они не застревали в памяти. Хотелось ухватить часовые стрелки и зажать, но время неслось вперед неумолимо.       Одновременно с известием о смерти Тимофея Ивановича в октябре Долохов получил назначение в полк. В последнюю ночь перед отъездом чета Долоховых не сомкнула глаз.       Что-то отчаянное было в том, как в этот раз Sophie занималась с ним любовью. Она сжимала плечи мужа побелевшими от напряжения пальцами, двигаясь на нем сверху в торопливом темпе, слово боялась, что не успеет получить удовольствие. Ее поцелуи были требовательными и пламенными. Когда Соню пронзил оргазм, вместе с волной удовольствия она ощутила и примесь разочарования от того, что все так быстро закончилось. Долохов кончил вместе с ней.       Лежа рядом на подушке, мужчина с лукавой усмешкой вглядывался в ее лицо. В Сониных чертах явственно читалась неудовлетворенность.       — Sophie, — позвал Федор, проводя рукой по ее гладким волосам. — Ночь долгая, — улыбнулся он. Девушка поняла его правильно и стремительно прижалась к мужу всем телом, снова зажигая в нем внутренний огонь.       Во второй раз все было по-другому. Медленно, трепетно, чувственно. Темп на этот раз задавал Долохов. Прижимая Соню к кровати, он заставлял ее прочувствовать каждое неторопливое движение бедер.       Утром Соня провожала его до коляски, Долохов держал ее руку до тех пор, пока ямщик не тронулся. Тонкие пальцы выскользнули из его ладони. Мужчина продолжал смотреть назад, пока дом в Борисоглебском переулке и тонкая фигура его жены не скрылись из виду.       Размяк, самым натуральным образом размяк, заключил Федор, чувствуя, что в его груди расползается тоска. Он провел с женой неразрывно более полутора лет. И теперь чувствовал себя так, словно у него оторвали часть тела. И рана кровоточит и ноет.       Однако чем дальше он удалялся от Москвы, тем больше приободрялся. Он двигался навстречу привычной обстановке армейской жизни, и это будоражило.       Полк был расквартирован в городе Шуша в предгорьях Карабахского хребта. В Москве, которую Долохов покинул, уже явственно чувствовалось холодное дыхание зимы, а здесь казалось, что лето только-только отступило. Под ярким солнцем Долохов вдохнул полной грудью. Все было так, как должно быть, и чувство печали от разлуки с женой утратило резкую болезненность. Оно все еще было там, внутри. Но и это казалось правильным.       В штабе командования Долохов протянул бумаги дежурному. Тот встал и направился к закрытой двери. Через двадцать секунд она широко распахнулась, и на пороге оказался полковник Фохт, из-за его плеча выглядывал обескураженный дежурный, который не мог понять, почему начальник сам пошел навстречу прибывшему офицеру, а не пригласил к себе.       — Это действительно вы, — каким-то упавшим тоном пробасил Фохт.       — Честь имею представить себя в ваше распоряжение, — неторопливо проговорил Долохов, который внимательно вглядывался в лицо Фохта.       В сознании обоих проплывали воспоминания о последней встрече — у барьера. Полковник напряженно жевал губами, ему казалось, что он попал в затруднительное положение. Известие о их дуэли прокатилось по обеим столицам, поэтому теперь, когда Долохов оказался в его подчинении, полковник напряженно думал, как ему стоит себя поставить.       Если он начнет вести себя резко, скажут, что он отыгрывается на победителе в том поединке, оказавшись в более выгодном положении. Фохт, дороживший своей репутацией справедливого командира, допустить такого не мог. Поэтому он глубоко вдохнул и заговорил едва ли не в тоне московской гостиной, стараясь быть любезным. Уголок губ Федора дрогнул в насмешливой ухмылке.       Через несколько дней Фохт почувствовал себя простофилей. Этот голубоглазый наглец в ответ не выказывал такой же любезности. Напротив, похоже, догадался, что в сознании полковника получил некую неприкосновенность. Когда однажды вечером Фохт натолкнулся на Федора, увидел на нем бурку.       — Долохов, почему вы одеты не по форме? — пробасил рассерженный Фохт и тут же одернул себя. Любому другому он бы уже влепил выговор.       — Потому что по ночам в горах холодно, а резкие перепады температур не предусмотрены нашей формой.       Фохт внутренне согласился с этим суждением, но решил не отступать.       — Вы похожи на местного головореза, — заключил полковник.       — Это очень вряд ли, — отозвался Долохов, отбрасывая светлые кудри со лба.       — Другие офицеры терпят неудобство, значит, и вы можете, — с нажимом произнес Фохт.       Долохов посмотрел на него веселым наглым взглядом, сдернул с плеч бурку и кинул ее полковнику. Фохт инстинктивно схватил накидку.       — Это мой вам подарок, — произнес Долохов, — надеюсь, вы его оцените, — добавил он, удаляясь.       Ночи становились холоднее, вечерние обходы становились все менее комфортными. После продолжительных раздумий в одну из таких ночей Фохт все-таки надел Долоховский подарок. Расхаживая в теплой накидке, он с неудовольствием думал, что Долохов был прав. Вслед за Фохтом весь полк счел разрешенным носить бурки.       Несмотря на очевидные недостатки характера Долохова, Фохт признавал в нем храброго и хладнокровного офицера. Федор сам вызывался на самые опасные задания. Их невысказанная неприязнь переломилась легко, когда однажды вечером Долохов зашел в штаб и пригласил полковника принять участие в карточной игре. Фохт, с которым другие офицеры как с начальством держали дистанцию, попытался скрыть радость от возможности принять участие в общем развлечении. На вечере он серьезно напился, выйдя на улицу, пошатнулся и почувствовал, что его удержало от падения чье-то твердое плечо, в которое он уперся. Долохов.       — Вечно вы, Федор Иванович, повсюду, — недовольно буркнул Фохт, дергая верхней губой. — И все-таки вы славный малый, — нечетко произнес он. Это стало началом их дружбы.       Фохт сидел за столом и просматривал бумаги. Он время от времени задавал вопросы о распределении продовольствия и вооружении. Сбоку ему отвечал ленивый, расслабленный голос. Долохов лежал на кушетке с письмом в руках. Фохт не совсем уловил, как так вышло, что его подчиненный занял место в его кабинете и весьма удобно там устроился. Пару раз он его выгнал, но утром на следующий день Долохов с отчетами неизменно оказывался там, возле окна, на мягких подушках. Постепенно это стало привычно.       Долохов получил письмо от Сони. Ему нравилось, что, кроме нежного выражения чувств, в них всегда были вопросы о делах. А сегодня даже о большем. Sophie писала, что Ростовы вернулись из деревни, но не в Москву, а в Петербург, где старый граф надеется получить место, Вера же получила предложение от Берга. Родные звали ее в гости, и Соня, которая никогда не была в столице, согласилась.       Самым приятным для Федора впечатлением было то, что Соня, не имевшая прав ни на что на Поварской, не спрашивала его, можно ли ей поехать, лишь уведомляла, что отправляется в другой город. Его маленькая жена очевидно обрела уверенность в себе. В том же послании она добавляла, что может оказаться на новогоднем балу, организованным екатерининским вельможей, где ожидается дипломатический корпус и даже сам государь.       В это время в Петербурге Соня у Ростовых следила за сборами. Она как женщина, уже привычная к выходам в свет, была давно готова. Ее кузина, которая ехала на свой первый взрослый бал, с утра носилась по всему дому, а к вечеру оказалось, что даже наряды не готовы. Когда нужно было выезжать, Наташа сидела перед зеркалом в накинутом на худые плечи пеньюаре. Белое дымковое платье с розанами в корсаже оказалось слишком длинно, девицы кинулись подшивать.       Только в половине одиннадцатого, опоздав на полчаса, они заехали за Марьей Игнатьевной Перонской, родственницей графини и фрейлиной старого двора, обеспечившей им это приглашение.       Наташа была взбудоражена, взволнована, она вертелась еще в темноте кареты. Сняв шубы в сенях, Ростовы прошли дальше, за ними в зеркалах отражались другие господа и дамы в голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях. Соня выделялась из них всех темно-красным нарядом — от своего супруга она невольно переняла манеру отличаться. И тяжелое бархатное платье невероятно шло к ее гибкой стройной фигуре.       Хозяин и хозяйка уже полчаса стояли у входа в первую залу и приветствовали приглашенных одними же и теми словами: «Charme de vous voir». Опытный взгляд хозяйки вечера вычленил Соню, присевшую в реверансе, и ей одной она особенно улыбнулась в придачу к своей обычной хозяйской улыбке. Хозяин тоже проводил ее взглядом.       Перонская быстро рассказывала о самых важных гостях, потом указала на входившую Элен, назвав ее «царицей Петербурга».       — Ну а царица Москвы при вас, — добавила она, кивая в сторону Сони. Девушка смутилась, она сочла это добродушной шуткой.       В их с Долоховым доме в Борисоглебском переулке часто собирались большие компании, во время таких вечеров Sophie иногда ловила на себе восхищенные взгляды, но они ее не занимали.       Проходивший мимо с высоко поднятой головой Анатоль Курагин, про которого Перонская быстро прошептала: «Как хорош, говорят, его женят на богатой», остановился возле Ростовых, чтобы приветствовать Соню.       Толпа вдруг зашевелилась, и при звуках музыки вошел государь. Улыбаясь и не в такт ведя хозяйку дома, он вышел на паркет, за ним спешили другие пары. Анатоль пригласил Sophie на первый танец. Девушка, принимая руку, виновато обернулась на Наташу, которая осталась в меньшинстве стоять у стены. Берг с Верой, не танцевавшие, присоединились к Ростовым, чем только сильнее разозлили Наташу.       Юная Ростова все-таки была спасена — перед туром вальса к ней подошел мужчина в белом полковничьем мундире. В Наташиных чертах так явно отражалось, что она начинающая и переполнена волнением, что Соня со смущением вспомнила свои первые балы, где ее преследовали Николай и Федор.       Соня хотела отказаться от второго танца, но к ней поспешили сразу несколько молодых людей. Вальсируя, она то и дело оглядывалась на Наташу и видела в ней искренний испуг и благодарность за приглашение на танец.       Через несколько дней первый кавалер Наташи на том балу, а это был князь Андрей Болконский, сделал визит в дом Ростовых. Соня держалась в отдалении, наблюдая за ними. Наташа прибегла к верному средству очарования — пению. Sophie видела, что новый ухажер кузины сражен.       Следующая встреча, развитие которой Соня уже угадывала, произошла дома у Бергов. После «Бостона», в который, по мнению хорошо разбиравшейся в правилах Sophie, играли безобразно, начались тихие гостиные разговоры. Она слышала, как Вера, всегда отличавшаяся проницательностью, подошла к Болконскому и заговорила с ним о Наташе. Вера с глубокой насмешкой спрашивала мнение князя, может ли Наташа один раз полюбить человека и остаться ему верной. Смущенный Болконский отвечал, что слишком мало знает Верину сестру.       Ах ты, умная язва, — Соня мысленно почти повторила одно из первых впечатлений Долохова о Вере, не зная об этом. Ей в голову пришло, как часто Наташа влюблялась и забывала свои увлечения.       После вечера у Бергов Болконский стал бывать у Ростовых постоянно, потом пропал на три недели, и Соня точно знала, что значит это отсутствие, хоть и не спешила радовать Наташу своими предположениями.       В следующем письме к мужу Соня писала о том, что свадьба Наташи и Андрея Болконского отложена на год.       Ведь это так верно — испытать свои чувства, писала Соня. Мы с тобой тоже ждали, и за время твоего отсутствия я убедилась, что ты тот, кто мне нужен на самом деле.       И все-таки в тебе осталась доля наивности, думал Долохов, читая эти строки. Он с трудом вызвал в памяти образ Болконского, с которым встречался в армии, — нервного мужчины, который, когда выходил из себя, начинал срываться на высокие бабские тона в разговоре.       Прекрасная пара для Наташи, написал Федор в ответном письме.