Александр не извинится

Хожу как в бреду и с вьюгой в голове, голое поле и не единой души в ней, нету жизни и чего-то что могло бы мне помочь держаться за что-то хорошее. Улица такая какой я её запомнил, растоптанные дорожки под которыми прячется асфальт заложенный ещё летом. Сугробы никто не убирает, этим обычно, и логично, занимается снегоуборщик или дворник, но первым насрать на какой-то посёлок, а вторых банально в недостатке из-за нежелания людей работать за копейки. Отчасти я бы согласился, потому-что мне уже плевать на пронизывающий мои косточки холод, копать снег пока не умру – не такая уж и плохая идея, но желание только что пропало, сыграл ещё и факт недавнего, поэтому побрёл дальше, к магазину. Фонари светят тем же желтоватым светом, разве что стали чаще мигать. Пахшая грязью, плесенью и мусором куртка не будет внушать доверия Снегопад был не велик, но всё же он попадал в глаза, от чего и морщусь как будто кислого перее́л. В наушниках играет какой-то немец, биты не бьют по ушам а голос и его интонации мне будто понятны как нельзя лучше, языка не знал совсем, но это неважно, мне приятно слушать, меланхолия укрепляется. Магазинчик так и стоит, лампочка над дверью всё ещё горит, значит работает. Но, заходить ли мне? Стоя в сантиметрах от двери я будто на что-то решался, на какой-то поступок который мне противен, но это не так. *** Мама заходит в комнату и застаёт меня за просмотром очередного мультика, в её руках, гладких как лакированное дерево, был ремень. Мне, погруженному в фентези мир всяких ведьм, было по барабану что в комнате есть ещё кто-то. Между нами звуки телевизора, разбросанные по ковру коробки для дисков, и полтора метра. Погруженному в просмотр ребёнку плевать на окружающую его среду, он хочет приключений и веслеья, и только ящик может ему это дать. В комнате по-немногу становилось тревожно, как будто нас снимает камера и медленно приближается к нам, эффект виньетки и напряжённые струны. Мать пошла по коробкам невзирая на диски в них, она отдала за них четырёхзначную сумму и теперь, как человек которому нечего терять, она медленно и громко наступала на Шрека, Рио, Мадагаскар... Её нельзя не игнорировать, страх сковал мои детские и мечтательные мысли, и уже нельзя было просто смотреть на поразившую бы меня концовку битвы, меня ждёт что-то очень плохое. Хочу в придуманные миры, хочу в приключения, хочу куда угодно только по-дальше от мамы! В конце концов, когда она уже стояла рядом, я посмотрел в её сторону. Из её натянутого конского хвоста торчали все не очень длинные волоски, рубашка, которая всегда заправлена в длинную черную юбку, торчала то тут то там, а лицо... – АЛЕКСАНДР!!! Я знаю эту интонацию, она как бомба замедленного действия, но лишь в некоторых аспектах жизни. В остальном она как смерть с косой, прибить тебя потому что ты попал под руку – легко. В косяке двери стоял папа, одетый в клетчатую рубашку и брюках, будто собирался на какой-то банкет, опять. Он глядел прямо на меня, с тем самым беспомощным лицом которое бывает в таких ситуациях. Оно мне знакомо не по-наслышке, я сам так гляжу на него когда он в очередной раз, в их комнате ссорятся из-за пустяков. Страх смешанный с жалостью и беспомощностью, и паршивое настроение во время и после этого. – ТЫ ГЛУХОЙ??? В её глазах не было ничего что можно было назвать материнским: только злоба, ненависть и перфекционизм. Рот показывал больше, а именно зубы, все тридцать два куска кальция и распирающих эмоций, белые, как у актёров из реклам, ни одной пломбы за всё время. Хочу сбежать, далеко в лес который виден мне из окна, пускай он небольшой, но ведь это лучше чем ничего – там можно спрятаться. Возможно меня загрызут собаки, или помру от жажды, но это в разы лучше чем здесь: там, где тебя бьют за любую "оплошность", и с каждым ударом ты мало по малу, ужесточаешься. "Любовь", объятия, поцелуй в лоб, ничего этого не было в моей жизни, только папа пытался мне это дать, и именно его я ценил как родителя. Первый класс, день рождения, новый год и куча других поводов провести время вместе скрашивали серые и унылые будни. «– Как ты вообще родной язык выучил?» – кричала Николь, моя злая мама, «– Зачем я тебе вообще за репетитора по немецкому плачу? Чтобы послушать твой невнятный бубнёж?» Миша, мой папа, всегда заговорщески подстёбывал маму когда мы были одни, пока мы шли по парку, ходили в магазины, и в те моменты с домашкой чтобы немного успокоить... – БОЛЬШЕ НИКАКИХ МУЛЬТИКОВ!!! Не досказав последнее слово, Николь замахнулась на меня, я был готов плакать и орать от боли, иногда это помогало, но чаще всего её это бесило ещё больше, в последний момент послышались шаги и... папа её остановил. –Ты ёбу дала? *** Проехав уже кучу остановок, Лёше всё больше хотелось домой, не туда где мать, а там, где хорошо. Но таких мест он, к сожалению, не знал. Сидя на самых задних сидениях, оставалось только смотреть в окно, жаль, правда, что мешались большие буквы-наклейки снаружи, чёртова реклама. Становилось ещё жарче чем на улице, куча полуголых (как неприлично!) тел различных алкашей шатаются в такт поворотов, что сидящие что стоящие. Это отбивало у него любое желание ходить в майке, или без футболки, неважно, ненавижу «быдло» (именно так его папа называл таких людей) и не хочу иметь с ними ничего общего. На словах *«следующая остановка»* папа легонько пихнул Лёшу и кивнул в сторону дверей. Вылезая из небольшого закутка в конце автобуса, на улице пролетали старые кирпичные дома, которые обычно стараюсь красить, чтобы здания не казались слишком уродливыми и старыми. Но что-то не очень власти это интересно, да и людям тоже. Не очень мягкое торможение и неприятный скрип вскоре закончились, они чуть не упали, но двери наконец открылись, повеяло прохладным ветром. Остановка на удивление фиолетовая, хотя материал так себе, ребристые листы металла, крыша полукруглая, с задней стороны стена продолжается, с передней же, длинная доска с названием этого пункта ожидания: Мичуринские сады. Даже скамейка есть! Отец и сын пошли по тропинке из свежего асфальта, огибающий целую кучу многоэтажек: зелёные, голубые, лимоновые! Папа сказал ему что всё покажет, квартиру где он будет жить, лесок в двухста шагах отсюда, магазины, площадки! У третьего подъезда, куда и направлялись наша двойня, было граффити, стиль не очень привлекательный, но фраза "Хочу домой, сука!" так и кричала, чтобы я её заметили. Переливание цветов мне особенно понравилось, и фон неплохой, прямоугольник то ровный, редко увидишь. Миша, проходя мимо этого объекта уличного искусства попытался меня спрятать от него, но я уже всё видел. – Всё из-за последнего слова? – Да. А ты догадливый, не знал? – Нет, теперь знаю, – улыбнулся я ему, как и он, в ответ. Пройдя через тяжеленную дверь, они пошли к лифту, ну, где он по идее должен быть. Всё выглядело по новому, и всё также старому: шершавые стены, окрашенные в цвета что были снаружи, ступеньки с красной краской по углам, перила с гладким деревом на верхушке. Так и оказалось, за углом стояли железные врата с таким же блестящим косяком. Папа нажал на кнопку рядом, и ставни открылись. Заходить было боязно, и он кажется это понял. – Не бойся, не упадём. Лёша не отпустил руку и встал рядом. Отец же нажал на кнопку и двери закрылись. Неизвестное ранее чувство, толчок или прилив гравитации подкосил ноги Лёше, но всё же удержался за руку и перила.