Слава советской медицине

Заведующего отделением экспериментальной неврологии, академика АН СССР и профессора одноименной кафедры Харитона Захарова с самого утра преследовало пакостное чувство надвигающейся беды. Еще с прошлого вечера все шло как-то не так: бессонница мучила до двух часов ночи, последний пакет молока в холодильнике оказался испортившимся, а когда он, по устоявшейся привычке, взял на руки любимую кошку перед выходом из дома, ту прицельно стошнило на хозяйскую рубашку. На ругань, дополнительный поход в душ и переодевание ушли еще полчаса, так что порог институтской больницы Захаров переступил в самом скверном расположении духа из всех возможных. На первый взгляд, на вверенной ему территории все было спокойно. За бюро информации возвышалась старшая медсестра, благоухая "Красной Москвой", и то и дело кокетливо поправляя сложную конструкцию, возведенную на ее голове из медно-рыжих кудрей. Элеонора Павловна, или, для старожилов больницы, Эля, была наделена тремя выдающимися талантами: способностью к организационно-хозяйственной деятельности, любвеобильностью и исключительным талантом знать всё обо всех. Сам Захаров охотно пользовался первым и третьим талантом, и как огня избегал второго. – Что, Эля, день не успел начаться, а уже прохлаждаешься? – при звуке голоса начальства медсестра подскочила с места и расплылась в широкой добродушной улыбке. – Доброе утро, Харитон Радеонович, да что вы, разве тут отдохнешь. Работы навалили, скоро задавит! – Ничего, работай, тебе полезно. И окружающих держать в тонусе тоже надо, – Харитон попытался убрать с лица кислую мину. Получилось плохо. Оставив бесплодные попытки выглядеть доброжелательным, он сгреб со стойки бюро ключ-карточку от ординаторской и поинтересовался как бы напоследок: – Что нового в отделении? Как пациенты? – В основном стабильно, ночью без происшествий. Привалов из третьей палаты, правда, полночи песни пел, но я его успокоительным подколола, спал, как младенец! – бодро отрапортовала Элеонора. – Вроде все, остальные послушные. – Конечно, послушные, пол-отделения коматозников, – хмыкнул ее собеседник. – Такими темпами здесь скоро вообще тишина и благодать воцарятся. Не пациенты, а сувениры. – А вот в этом не уверена, Харитон Радеоныч, – медсестра замялась. – Вас главврач к себе вызывает. Сказала, как придете, так и передать. – То-то я думаю, мне всю ночь черти снились, – проворчал Харитон. – Ладно, я пошел. И запомни, Эля: еще раз увижу, что ты служебную линию своими амурными разговорами занимаешь, премии лишу к чертовой матери. – Тиран, – обиженно буркнула ему в спину медсестра. – Я все слышал, – донеслось ей в ответ от удаляющегося Захарова. В директорском кабинете он, наконец, понял, к чему вела череда обидных неудач, преследовавших его уже вторые сутки. Дарья Сергеевна встретила его совершенно инквизиторским взглядом, а также нехорошей полуулыбкой, которая свидетельствовала о том, что у главврача появился очередной гениальный, с ее точки зрения, замысел. – Я, конечно, понимаю, что ты очень рада лицезреть мою помятую персону с утра пораньше, но к чему такая срочность, Даш? – предчувствуя недоброе, Харитон поправил очки и напустил на себя максимально расслабленно-придурковатый вид. – Поговорить с тобой хотела. Садись. – главврач жестом пригласила садиться и опустилась в собственное кресло за столом, увенчанным золотой табличкой с надписью "Член АН СССР Д.С. Сеченова". – Я так понимаю, присесть ты мне предлагаешь, потому что новость мне не понравится. – Наоборот, вести скорее радостные, – судя по тому, как аккуратно Дарья Сергеевна подводила разговор к сути, ничего хорошего он не сулил. Социальные манёвры главврача давно стали легендой среди всего больничного персонала, потому что люди выходили из ее кабинета совершенно вдохновленными и настолько же ничего не понимающими, но на все готовыми ради трудового коллектива. – Бросай применять на мне свою магию, Даш, давай уже к делу. Что на этот раз? Очередной вельветовый костюм из аппаратных деятелей нуждается в срочной терапии своего второго подбородка? Штокхаузен потерял свою совесть и мне нужно помочь ее найти? Я весь внимание. – Харитон, заканчивай паясничать. В общем, так. Сверху поступил запрос на то, чтобы ты поработал с молодыми врачами с целью их обучения. Мы провели конкурс... – Э, нет, стоп-стоп-стоп, – Захаров сходу вклинился в разговор. – Напомню тебе, Даша, что я не давал своего согласия. Я не умею работать с детьми, они боятся меня и, как следствие, писаются. Никаких практикантов, у меня и так слишком мало рабочего времени в сутках, чтобы я тратил их на развитие врачей из зачаточного состояния. – Ты пойми, это для общего блага, – Дарья Сергеевна сделала неопределенный жест руками. – Стране нужны хорошие кадры, и в целях повышения уровня образования им нужны лучшие учителя. – Даша, я учёный, а не воспитатель в детском садике. – Товарищ Захаров, – в голосе главврача прорезались металлические нотки. – С этого дня к вам прикрепляются четыре врача-практиканта. В ваши профессиональные обязанности входит педагогическая деятельность, будьте любезны их исполнять. Спасибо. – И в этой больнице еще меня называют тираном, – проворчал Харитон и встал из-за стола, отодвинув стул. – Я все понял, я пошел. – Я вообще-то еще не договорила, – с нажимом произнесла Сеченова. – Даша, мне некогда. Мне еще загон надо подготовить для того зверинца, что ты мне вручила. И пособие по практической дрессировке перечитать, – с этими словами заведующий поспешно ретировался из зоны поражения, захлопнув за собой дверь. На входе в лифт в него влетело что-то мягкое, пахнущее одеколоном и отчетливыми парами дорогого алкоголя. По мышиного цвета кудрявым волосам и редкой помятости физиономии в субъекте безошибочно опознался Штокхаузен, заведовавший самым деликатным и конфиденциальным отделением в больнице – венерологическим. По количеству лечившихся у него высокопоставленных пациентов он уступал разве что геронтологам, второй год подряд державшим почетную планку самого востребованного отделения в клинике. Как следствие, в силу наличия подобных покровителей Михаэль катался, словно сыр в масле. Правда, в роли сыра выступал он сам, а в роли масла – марочный коньяк и женщины: Штокхаузен имел заслуженную репутацию бабника и алкоголика, которую с удовольствием оправдывал раз за разом. Немногие, правда, знали, что за этой ширмой скрывается еще и блестящий клинический ум в сочетании с очень неплохой деловой хваткой, что делало Михаэля человеком очень полезным. И в качестве собутыльника, и в качестве делового партнера. – Из-извини, Харитон, – пьяно икнул мужчина, с трудом фокусируя взгляд. – Подустал. – Время – девять утра, а ты уже устал? Очевидно, причина твоей усталости заключается в долгой ночи, проведенной наедине с коньяком, – Захаров скривился. – Ты который день пьешь? – Третий, – Шток попытался изобразить невинность. – А если честно? – Двенадцатый. – Закусываешь? – Только кошерным. – То есть нет? – Нет. – Скоро из-за пьянства прекратишь девочек от мальчиков отличать и отрежешь кому-нибудь что-нибудь не то, – Захаров зевнул. – Надо с этим что-то делать, а то тебе главврач голову снесет. Я только что от нее, кстати. – И какие новости? – С сегодняшнего дня я официально отец-одиночка, за которым закреплены четверо дебильных детишек. – Дарья Сергеевна все-таки навязала тебе практикантов, – Штокхаузен ехидно хихикнул. – Ну что, как выкручиваться будешь? – Единственный способ от них избавиться – доказать им самим, что они не врачи и им здесь не место. Но для начала, пожалуй, стоит посмотреть на эти бесценные дары от нашей доброй волшебницы, – дернушись, Харитон вышел в холл четвертого этажа и обернулся. – А тебя я жду через час в гибернационной палате. Будем из тебя алкогольный дух изгонять. Прихвати щебетарь с успокаивающей музыкой, процесс небыстрый. Головная боль в четырех экземплярах обнаружилась мнущейся возле ординаторской – очевидно, практиканты явились точно вовремя, но уткнулись в запертые двери и теперь стояли, томимые ожиданием неизвестности. Харитон критически осмотрел четвёрку. Составить первое впечатление оказалось несколько труднее, чем он полагал. Два молодых человека и две девушки смотрелись совершенно непохожими друг на друга. Из всей стайки первым притягивал к себе внимание рослый детина, который уместнее смотрелся бы в военной форме и с оружием, нежели в белом медицинском костюме. Последний, кажется, трещал по швам под натиском могучей мышечной массы носителя. На физиономии с тяжелыми чертами не маячило ни малейшего проблеска интеллекта. Рядом с ним любопытно оглядывалась темноволосая девушка, ростом едва ли сильно уступающая своему соседу. Высокая и тонкая, она смотрелась сошедшей с агитационного плаката, а в плавных движениях читалась явная тренированность. Ни дать ни взять – спортсменка, комсомолка, отличница, с виду сулящая проблемы меньше всех. Двое остальных, кажется, сторонились странной парочки. Вторая девица, с выкрашенными в фиолетово-синий оттенок кудрями, заплетенными в сложную прическу (надо же! Уже нарушение правил внешнего вида), что-то оживленно объясняла благообразному юноше, стоящему со скучающим видом и руками в карманах. По расслабленной позе и довольной полуулыбке становилось понятно, что последний весьма самоуверен, скорее всего, попал сюда по большому блату и намеревался заниматься на рабочем месте чем угодно, только не честным трудом во славу прогресса отечественной науки. Захаров мысленно досчитал до двадцати и неторопливым широким шагом двинулся к собравшейся компании. Практиканты, как по команде, развернулись к нему лицами и замерли в напряженном молчании. Первой отмерла девушка с необычным цветом волос, неуверенно подав голос: – Здравствуйте, Харитон Захарович... – Я бы пожелал вам доброго утра, если бы оно действительно было добрым. – Захаров отпер дверь и вошел в ординаторскую, взмахом руки приглашая следовать за собой. Урок номер один: потрудитесь выучить мое имя и отчество, если хотите продолжить обучение в этом госпитале. Как вас зовут? – Он посмотрел из-под очков на девицу. Та вспыхнула: – Доктор Лариса Филатова. – Так вот, доктор Лариса и все остальные. Меня зовут Харитон Радеонович Захаров, можете записать себе на случай, если произношение окажется вдруг для вас слишком сложным. – С чего бы это, – буркнул себе под нос здоровяк, явно не желая быть услышанным. Зря. – А вы, я смотрю, очень уверены в себе, молодой человек. Имя? – Нечаев, – раздраженно ответил тот. Видимо, и без того желчное лицо Захарова в этот момент стало совсем уж ядовитым, потому что верзила мгновенно осознал свою ошибку и тут же исправился. – Сергей. Военно-медицинская академия. – Вижу, что не институт благородных девиц, – отрезал Захаров. Настроение портилось с каждой секундой. – Так вот. Наше отделение занимается созданием и изучением продвинутых методов терапии, основанной на использовании нейрополимеров для лечения, модификации и восстановления центральной нервной системы. У кого-то из вас есть опыт работы с подобными вещами? Сомневаюсь, но хотя бы спросить-то для приличия надо. – Руку подняла "отличница". Ну конечно, кто бы сомневался. – Екатерина Муравьёва, – не дожидаясь приветствия, начала та. – Прошла специализацию на одноимённой кафедре. – Что-то я вас, Муравьёва, у себя на кафедре не припомню. Начинать рабочие отношения с недоговорок плохая примета. – Я из новосибирского медицинского института, – с готовностью отозвалась девушка. – Красный диплом, стажировка на кафедре у профессора Казначеева. Сюда направлена по решению комиссии... – Стоп-стоп-стоп. Забудьте о цвете ваших дипломов и о том, что там написаны слова "врач общего профиля". Прежде, чем вы запустите свои руки в полимерную медицину, мне надо вложить в ваши головы знания о том, как с помощью новых технологий не угробить пациента, а это, знаете ли, непростое дело, – Харитон с инквизиторским прищуром обратил взгляд на последнего присутствующего, чьё имя пока оставалось тайной. – А вы что молчите, товарищ? – Не вижу смысла принимать участие в бессмысленной дискуссии, – ответил парень, поджав губы. – А, да, меня зовут Виктор Петров. Я вообще-то из Челомея, сюда прибыл для перепрофилирования. – Остановите поток своего сознания, собственное эго потешите потом в разговоре с девушками, – на корню обрубил его поползновения заведующий. Петров едва слышно фыркнул. – Итак, ваша задача на сегодня: провести осмотр вверенных вам пациентов, предположить, что с ними можно сделать, применяя весь доступный вам арсенал медицинских методик, рассказать мне. Если вы умудритесь в процессе еще и не напортачить, будем считать, что мое первое впечатление ошибочно и вы стоите на одну эволюционную ступеньку выше одноклеточных, – Захаров с удовлетворением заметил, как побагровело лицо Сергея. – Карты принесу через пять минут, ждите. – Он развернулся на каблуках и вышел из ординаторской, подметив, что изнутри донеслись возбужденные шепотки, едва за ним закрылась дверь. Элеонора уже едва ли не подпрыгивала на своем посту, лучась любопытством. – Ну что, как, Харитон Радеонович, как? – Едва ли я могу охарактеризовать этот человеческий материал как пригодный, – своеобычным саркастическим тоном ответил Захаров. – Надежды на наличие здравого рассудка подаёт только одна, остальные больше напоминают чистые листы, а кое-кто – лист с написанным на нём неприличным словом. Дай мне карточки Вишневецкого, Рогова и Привалова. – Так ведь практикантов-то четверо? – Эля захлопала длинными ресницами, стремительно выуживая нужные папки из громоздкой картотеки. – Четвертой достанется особенное счастье, – Захаров покосился на приоткрытую дверь реабилитационной палаты, – самый важный пациент из всех в нашем отделении. За исключительные успехи в поднятии моего рабочего настроя. Медсестра томно хихикнула, но тут же подавилась смешком, когда карающая десница начальственного гнева внезапно обратилась к ней. – И запомни, Элеонора Павловна: будешь пытаться крутить с кем-то из них неуставные отношения на рабочем месте – накажу и разжалую до гордого звания больничного планктона. Я уже заметил, куда ты смотришь и как томно вздыхаешь. – А я что, я ничего, – медсестра захлопала глазами и невинно подняла перед грудью пухлые ручки в почти молитвенном жесте. – Но если сами придут, возражать не стану. – Смотри у меня, – Харитон подхватил папки и направился было в сторону ординаторской, но на полпути остановился, передумав. Пару секунд поразмыслив, он направился в комнату для курения, на ходу вытаскивая из потайного кармана серебряный портсигар с выгравированным кадуцеем. План по лечению собственной головной боли надо было хорошенько обдумать.