Я не могу найти цветов расцветшей сливы

Я не могу найти цветов расцветшей сливы,

Что другу показать хотела я:

Здесь выпал снег -

И я узнать не в силах,

Где сливы тут, где снега белизна.

В тот год жестоко заболел и умер старый князь Мобэй. Родовое поместье князей севера укрылось белым саваном и погрузилось в траур вместо того, чтобы рядиться в алый, готовясь к празднованию Нового года. Даже расцветший сливовый сад припорошило снегом, что казалось, что деревья также скорбят по своему хозяину.Дни и ночи напролёт двор поместья оглашался стенаниями жëн и наложниц старого князя, но в ночь, когда, покрытый пылью странствий и потом сражений, вернулся юный наследник, всë стихло. Казалось, будто явился злобный дух и разом истребил всех людей, настолько стало тихо. Слуги боялись даже дышать возле наследника рода, настолько был суров вид юного Мобэй-Цзюня.Весь вид его говорил о том, что ему больше по душе сражения и лязг мечей и прибыл он сюда лишь чтобы соблюсти традиции. Однако на все попытки управляющего поместьем вовлечь его в приготовления к погребению, отвечал отказом и в итоге управляющему пришлось взять всё на себя, а после переложить на слуг и рабов поместья.Именно благодаря такому подходу к организации похорон старого князя молодому рабу из поместья удалось продемонстрировать свои навыки в каллиграфии. И теперь юноша сидел, поджав под себя ноги, за низким столиком в ярко освещённой комнате и старательно, чуть высунув язык от усердия, выводил на белоснежной бумаге приглашения на церемонию погребения для родственников и близких друзей старого князя.Увлечённый своим занятием, он даже не заметил, как в комнате будто бы похолодало несмотря на то, что в комнате жарко топилась жаровня. Через некоторое где-то над головой раздался полный холодного раздражения голос, от которого раб вздрогнул и поднял голову, посадив на бумагу жирную кляксу: — Что ты делаешь? — Я… Этот слуга всего лишь пишет приглашения, господин… Одного взгляда на заговорившего с ним, хватило, чтобы мигом склониться над столом, насколько это возможно — ещё бы! С этим безродным заговорил сам молодой хозяин поместья! На первый взгляд казалось, что он вот-вот прикончит нерадивого слугу, однако в суровом, но не утратившем ещё юношеской мягкости, лице, несмотря на всю холодность и презрение в льдисто-голубых глазах не было убийственного намерения, лишь интерес, какой вызывает у домашнего кота запертая в клетке канарейка. — Поднимись. Маленький раб тут же подскочил с места, едва не опрокинув столик и, с всё также опущенной головой принялся оправдываться.— Простите, простите господин, этот ничтожный слишком поторопился. Его не удостоили даже взглядом. Вместо этого господин поместья и князь севера поднял лист, испорченный кляксой и взялся его изучать. Раб побледнел и залепетал: — Прошу, простите этому рабу его оплошность, я сейчас же всё перепишу! — Не нужно его приглашать. — Но как же, это ваш младший дядя, господин… Мобэй его будто бы не слышал. Раздался треск разрываемой бумаги, а затем шипение углей — испорченное приглашение попало в жаровню. — Кто научил тебя писать? На самом деле раб не знал, или попросту не помнил, кто учил его грамоте и счету. Он попросту знал, как писать и иногда практиковался, вычерчивая символы на песке во дворе или на камнях обиженной палочкой. Однако не зная, как ответить господину, он только сильнее потупился и мелко задрожал под пронзительно холодным взглядом. Не дождавшись от слуги ответа, Мобэй-Цзюнь вздохнул и задал следующий вопрос: — Как тебя зовут? — Шан… Шан Цинхуа Господин удивлённо вскинул бровь. — «Чистое, высокое благородство»? — Нет, нет, что вы, господин. «Синяя гора»* — Шан Цинхуа. Продолжай писать, но того человека не зови. С этими словами он ушёл, оставив Цинхуа в некотором ступоре. Из того, что он слышал от других жителей поместья, почти ничего не совпадало с тем, что он только что видел и слышал. Но думать об этом долго он не мог — уже вечерело, а ему следовало бы закончить до наступления ночи, если он хотел сегодня поесть.