Я не могу найти цветов расцветшей сливы

Шан Цинхуа уже почти уснул, когда за тонкой дверью раздались шаги. Дверь в его каморку распахнулась и на пороге появился так и пышущий ледяной злостью управляющий поместьем Ли. Может быть оттого, что владения Мобэев находились на самом северном краю Империи, все жители этого места, казалось, пропитались морозным холодом до самого мозга костей и оттого в них почти никогда было не найти живого человеческого тепла и участия. Все вокруг были либо прохладно-отстраненными, либо холодно-ядовитыми, способными одним только взглядом заставить кровь в жилах застыть. К последнему типу принадлежал Ли Рэн. Его семейство поколениями служило роду Мобэев и в поместье авторитет их был непререкаем. За годы в поместье Цинхуа это давно усвоил, так что сон с него слетел моментально, несмотря на дневную усталость. Он подскочил с койки и безмолвно поприветствовал вошедшего. Ли Рэн смерил его ледяным взглядом. В его ладони опасно заалел сгусток света, но быстро пропал. – П-шли. Буквально прошипел управляющий и кивнул на дверь. Так уж вышло, что по непонятным причинам комнатушка Шан Цинхуа располагалась ужасно близко к господским покоям и шуметь, рискуя разбудить господина никто из них не решился бы. Поэтому Цинхуа послушно покинул комнату и, как был, босиком и в нижних одеждах последовал за Ли Рэном. Почему управляющий был в гневе, было понятно – среди приглашений отсутствовало сразу несколько высокопоставленных родственников, собственноручно вычеркнутых из списка новым князем. Однако господину подобные обвинения не предъявить, зато его, маленького раба поместья Мобэй можно было лупцевать сколько угодно. Ли Рэн вполне мог и даже несколько раз так и делал, но сегодня он явно был не просто зол – он был в ярости. Про печать он знать не мог, значит, гнев его вызвало нечто, неизвестное Цинхуа. Поместье, хоть и было небольшим, но заблудиться в его коридорах было раз плюнуть. Так что Цинхуа не сразу сообразил, что идут они не в крыло для прислуги, где можно было шуметь, не опасаясь чужого гнева, а к выходу во внутренний двор. Холодный ветер тут же пробрался под тонкую одежду, заставив Цинхуа съежиться и остановиться на пороге. Ли Рэн вытолкнул его на запорошенную снегом дорожку. Кристаллики снега оцарапали ступни, обожгли их морозом. – Управляющий Ли...? – Тебе следует думать, прежде чем раскрывать рот, раб. Сегодня на улице очень свежо, так что можешь заночевать здесь. С этими словами Ли Рэн задвинул дверь в дом и запер на засов, оставив Цинхуа мёрзнуть посреди двора, засаженного сливами. Во дворике было не настолько холодно, чтобы замёрзнуть насмерть, но достаточно, чтобы страдать от покалывающего кожу морозного воздуха и поджимать пальцы на каждом шагу. Но долго так бродить по саду Цинхуа не мог. Сонливость накатывала всё больше, пока вовсе не свалила его с ног под одним из деревьев. Он погрузился в дрему, свернувшись калачиком в попытках сохранить остатки тепла... А после распахнул глаза! Солнце, по-весеннему тёплое заливало закатно-алым светом цветущие сливы так, что казалось будто бы лепестки горят, плавятся в этом алом мареве. И было так тепло-тепло, почти жарко стоять посреди солнечного пламени и слушать, слушать, как треща, лопалась кора, разлеталась в стороны обжигающе горячая смола и облетали с деревьев алые пылающие огнём лепестки, которые почему-то кричали, словно умирающие женщины. Так хотелось гореть, гореть вместе с этим садом, вместе с этими девами-сливами, с ними пылать, распадаясь на пепел и вознестись в кроваво-красное небо, быть наконец свободным, несомым лишь ветром кусочком прежнего себя, уноситься всё выше и выше, в беспроглядную тьму, где не будет никого и ничего, где не будет даже его самого... Цинхуа плыл в невесомости, без тела, без формы, без мыслей. Его плаванию мешала лишь тряска, раз за разом его переворачивающая, тянущая вниз, на землю, к людям. Он отчаянно сопротивлялся этой непреодолимой силе, но вот, после особо сильного толчка резко ухнул вниз и оказался в незнакомой комнате. Столкнувшись взглядом с льдисто-голубыми глазами напротив, он испуганно дёрнулся, едва не свалившись с удивительно мягкой кровати. Мобэй нахмурился: – Лежи смирно. Цинхуа замер под этим взглядом. Ему вдруг захотелось забиться куда-нибудь поглубже в норку и никогда-никогда оттуда не вылезать. Мобэй разглядывал его изучающе, словно какую-то диковинную зверушку из Безлунного царства. Видимо убедившись, что чешуи или рогов у Цинхуа нет, он вновь подал голос: – И что ты видел? Цинхуа моргнул. Ещё раз. Потом выдал глубокомысленное: – ...А? Перед глазами всё ещё стояла тьма с алыми отблесками огня и сразу понять, о чем его спрашивают, он не сумел. А Мобэй, кажется, начинал сердиться. Мало того, что он уложил раба на свою кровать, так тот ещё и забыл все приличия. Прикрыв глаза, он тяжело вздохнул и вновь спросил: – Что тебе снилось? Цинхуа нахмурился, отчаянно пытаясь вспомнить что-то, кроме смутных образов. Выходило из рук вон плохо. Отчего-то сны, какими бы яркими не были, быстро забывались, стоило только попытаться их вспомнить. – Огонь...Что-то горело, господин. Кто-то кричал. И...И... Не помню. Простите. – Ладно. Придёшь в себя и убирайся к себе. Чтоб я тебя не видел. Мобэй нахмурился и поднялся, чтобы уйти, но Цинхуа схватился за его одежды и потянул на себя, вынуждая обратить внимание. – Боюсь, господину ещё не скоро удастся увидеть сливы в цвету... После чего рука его ослабла и он вновь повалился на подушки, взлетая душой в беспросветную тьму невесомости.