РУБИ!

Договоримся сразу: всё, что я вам сейчас расскажу, останется между нами. Если вы вздумаете кому-то рассказать, или того хуже — сольёте эту историю репортёрам, я натравлю на вас больших шишек, и вам несдобровать. Думаете, я блефую? Как же! У меня таких знакомых — полная родительская записная книжка. Но на вас и одного хватит, самого большого. Могу и папе с мамой рассказать, но, боюсь, моё письмо из Хогвартса затеряется в их почте, и придётся слишком долго ждать возмездия. И вообще… Ладно, я блефую. Жаловаться мне некому, а самая большая шишка слишком добр, чтобы отвесить вам за длинный язык. Поэтому давайте начнём сначала: меня зовут Руби Поттер, и я хочу рассказать вам свой секрет, который прошу сохранить в тайне. Если вы кому-то расскажете, то я очень огорчусь. Сегодня я убедилась в своей никчёмности, с позором, у всех на виду. Я упустила снитч. Это был мой первый матч за сборную Гриффиндора в качестве ловца, и никто даже не предполагал, что я опозорю родной факультет. Все гадали, побью ли я папин рекорд в его первом школьном матче, а о том, что упущу снитч, даже не говорили. У меня не было права на ошибку, потому что я — дочь Гарри Поттера. Папу приняли в сборную ещё на первом курсе, он стал самым молодым ловцом за последние сто лет и не упустил ни одного золотого мяча за шесть лет учёбы в Хогвартсе. Хотя папа говорит, что один он всё-таки упустил, на третьем курсе, но в школе об этом не помнят. Ну, и, справедливости ради скажем, что сегодня по полю не летали дементоры, так что оправдания у меня нет. Мне ведь не надо объяснять, кто такой мой папа? Вы точно о нём слышали. Даже если он вам не нравится — вы всё равно о нём слышали и не отнекивайтесь. Папа — легенда волшебного мира, Избранный, сразивший Волдеморта, и глава Аврората. Его назначили на эту должность в двадцать семь лет, так что это тоже своего рода рекорд. Самый молодой за сколько-то там лет… Я правда не помню за сколько. Почитайте. Говорю я это всё к тому, что упускать снитч мне было категорически нельзя. Я даже не знаю, как так вышло, ведь папа купил мне метлу, когда я ещё ходить-то не умела. И летать я умею. Другое дело, что мне это не очень интересно, и попробовалась я в этом году на место ловца только потому, что все этого ждали, и было бы неприлично огорчать кучу народа. Хотя, Лиззи Маклагген на пробах показала себя лучше, но место всё равно отдали мне. Я не просила об этом и, честно признаться, хотела провалиться на испытаниях, клянусь бородой Мерлина. А Лиззи обиделась, ещё и слух пустила, что за меня впряглась директор МакГонагалл. Мол, это её распоряжение было. Зачем это директрисе, я даже не знаю, она вроде дама справедливая… Хотя, знаю. Раз уж разговор у нас откровенный, врать я вам не буду. Просто все хотели, чтобы я пошла по стопам знаменитого отца, раз уж по стопам знаменитой матери не пошла. Мама. Я вам всё про папу, но мама даст ему сто очков вперёд. Министр магии, самая умная ведьма столетия, борец за права угнетённых, основательница движения «Свобода от рабства» и активная участница Второй Магической войны. Это я ещё не всё перечислила, вспомнила последний банкет на каникулах, где мама выступала с речью и её представляли вот так. Бывает и длиннее. Так вот, по её стопам я тоже не пошла, хотя все думали, что пойду, потому что я на неё очень похожа. До сих пор старые профессора, бывает, обращаются ко мне «мисс Грейнджер», а потом смеются и смотрят на меня со слезами умиления на глазах. Сколько раз я слышала, что похожа на маму, а глаза у меня папины, даже не сосчитать. Ради интереса, хочу со следующего года вести статистику, а пока мне лень. В общем, все ждали от меня интеллектуальных подвигов, но с учёбой у меня не сложилось, тут я в папу пошла. Первый курс закончила всего с одной «Выше ожидаемого», остальные «У» поймала. Лучше бы я снитч так ловила, да… Не знаю почему у меня не складываются дела с учёбой, я вроде стараюсь. Нет такого, что я прогуливаю занятия или не слушаю объяснений профессоров. Просто всякий раз, когда от меня чего-то ждут (а это случается постоянно), мне становится страшно. Боюсь, что получится хуже, чем у мамы, и так и случается. А ещё меня и поддержать-то на уроке некому. Друг у меня всего один, и он не ходит со мной на занятия, потому что работает в школе профессором по Уходу за Магическими Существами. Хагрид. О нём вы, может, и не слышали, но это ваше огромное упущение. С одноклассниками мы не особо общаемся, потому что мне не нравится отвечать на вопросы о родителях, а больше меня ни о чём не спрашивают. В тумбочке, в спальне для девочек, у меня лежит толстая стопка папиных и маминых колдографий, которые суют мне все, кому не лень, с просьбой взять у них автограф на каникулах. Я, конечно, этого не делаю. Не знаю почему. Просто бесит так… А Хагрид про папу с мамой ничего у меня не спрашивает, он их и так знает как облупленных. Ему интересно, кто такая Руби, а не «дочка Поттеров». Он меня этим обидным, безликим определением никогда не называет даже за глаза, ему вообще имя моё нравится. Ещё бы. Папа с мамой и назвали меня в честь Хагрида. Насколько мне известно, вариантов было много. Самой популярной версией была «Лили», в честь бабушки, но папа в последний момент передумал. Решил, что моя судьба не должна быть связана с чем-то трагичным. Руби — это спонтанная идея мамы, но папе она так понравилась, что больше они имена и не перебирали. Мне нравится. Хагрид был близким другом папы и мамы в школьные годы. Я понимаю почему, и жалею, что сейчас они общаются реже. Если бы Хагрид приходил к нам в гости почаще на каникулах, я бы с бо́льшим удовольствием возвращалась летом домой. Но меня на каникулы обычно отправляют к маминым родителям, потому что папа и мама очень заняты, это правда. Нет, бабуля и дедуля тоже классные, но я по Хагриду всё равно скучаю. Он меня понимает как никто другой. То, что я дружу только с пожилым великаном, тоже многих удивляет. Все были уверены, что я подружусь с Уизли. Мистер Уизли был лучшим другом папы и мамы в школьные годы и оставался им ещё долгое время после. Они были неразлучны, Золотое Трио — так их называют по сей день. Но мало кто знает, что мистер Уизли уже давно с родителями не общается, а только позирует рядом для репортёров из газет на всяких больших и пышных сходках. Мистер Уизли так и не простил моих родителей. Вы даже себе представить не можете, насколько мне странно об этом думать, но мама могла выйти за него замуж! И это бы случилось, не очнись папа в последний момент. Жуткая история. Не то, что мистер Уизли — чудовище с двумя головами, но… Я даже не знаю, как вам объяснить, насколько родители подходят друг другу, и не представляю, как можно было так долго дружить и тупить. Когда мама рассказала мне эту историю, я всерьёз засомневалась в её статусе самой умной волшебницы столетия. Так вот, я отвлеклась. У мистера Уизли есть дочь — Роза. Она меня недолюбливает. Думаю, дело в том, что её мама, Лаванда, в своё время ненавидела мою маму, за то, что мистер Уизли был в неё влюблён… В общем, у вас сейчас голова закружится от лишней информации, и мне не очень интересно это рассказывать. Да и родители не любят об этом вспоминать. Суть в том, что Роза старше меня на год, она третьекурсница, и с этого года мы вместе играем за сборную Гриффиндора. Она охотница. Именно из-за неё я вообще решила вам свою историю рассказать, потому что очень расстроилась, когда Уизли начала на меня кричать за упущенный снитч. Я убежала с поля и расплакалась, как первокурсница, размазывала сопли по лицу и проклиная день, когда решила сесть на метлу вообще. Вот мы и подошли к самой страшной тайне, которую вы унесёте с собой в могилу. Руби Поттер — сопливая плакса. Это на поле она послала Розу Уизли к чёрту и швырнула метлу в покатывающегося со смеху слизеринского капитана, а как только она убежала с поля, так и превратилась в тряпку, которой и пол мыть жалко, настолько она сопливая. Зачем? Зачем я согласилась играть в квиддич? Мне эта игра совсем не нравится! Если бы меня спросил хоть кто-то, я бы сказала — не буду играть, пусть Лиззи ловит ваш дурацкий крылатый мяч. Но меня не спросили, а папа ещё и гордился так, прийти обещал на мой первый матч. У него не получилось, это обычное дело. Я не расстроилась, потому что, во-первых, не особо и поверила в его обещание: он только недавно вышел из отпуска и зашивается делами. А во-вторых, я как чувствовала, что опозорюсь, и славно, что папа этого не видел. Теперь я смогу соврать ему, что снитч поймала. Вряд ли кто-то расскажет ему правду, это ведь школьные дела, и репортёров, слава Дамблдору, на трибунах не было. Но сейчас мне очень грустно. Я всё ещё слышу разочарованный гул гриффиндорской трибуны, вижу, как директриса не может поднять челюсть с пола, наблюдая за мной из-за квадратных очков, а профессор Лонгботтом спорит с мадам Хуч и просит дать мне ещё одну попытку; помню обидные слова Розы про то, что меня родителям подкинули, потому что я ничего не умею и совсем на них не похожа. И мне снова хочется плакать. Но вместо этого, добравшись до спальни и скинув с себя ненавистную красно-жёлтую мантию, я переодеваюсь в сухие, тёплые вещи, заворачиваюсь в мантию-невидимку и сбегаю ночью из гостиной. Хагрид не будет ругаться, что я пришла к нему после отбоя. Он говорит, что это у меня наследственное. Папа подарил мне мантию-невидимку ещё на первом курсе. Я знаю сотни потрясающих историй, в которых они с мамой использовали этот волшебный артефакт для своих приключений, и, наверное, папа думал, что мне она тоже пригодится. Но я только к Хагриду бегаю в неё завёрнутая. Нет, я, как и все приличные студенты, бывала в Запретном Лесу, но без мантии. Мы с Хагридом ходим в Лес, в гости к Грохху. Это братик Хагрида, славный малый. У него там дом, в Лесу, Грохх следит за акромантулами. Они одно время повадились выходить из Леса и нападать на учеников, я тогда ещё в Хогвартс не поступила, а жаль. Мне очень интересны волшебные существа, я бы душу дементору продала за возможность поглазеть на Василиска, сразиться с акромантулами, поговорить с настоящим Сфинксом, прокатиться на фестрале или, о бог мой, полетать на драконе! Хагрид обещал мне, что мы с ним вырастим настоящего дракона, это тоже огромная тайна, обливиэйт вам всем! Он ищет яйцо. Пока, правда, не нашёл, но я уже мечтаю об этом дне больше всего на свете! Пока мне удалось увидеть только кентавров, единорогов, русалок и тритонов, и гиппогрифа. Клювик даже катал меня по Запретному Лесу, и я совсем не боялась. Люди пугают меня намного больше, чем волшебные существа. Вот начала вам об этом рассказывать, и сердце в горле стучит от волнения. Это то, что меня по-настоящему завораживает. Магические существа… Я страсть как жду третий курс, когда смогу посещать занятия по Уходу! Хагрид показывал мне программу обучения для третьего курса, она скучновата, но мы её немного совершенствуем. Я уже готовлю почву, буду просить маму, чтобы она договорилась с Отделом регулирования и контроля за магическими существами, об изменении практической части школьной программы. Потому что нюхлеры, лукотрусы и саламандры — это, конечно, очень интересно, но Пикирующий Злыдень, Окками и Дромарог сами себя не изучат! Хагрид говорит, что я становлюсь похожа на маму, когда говорю о том, что мне действительно интересно. Надеюсь, он не лжёт, хотелось бы в это верить. Я ведь должна быть на них похожа… Хоть в чём-то. Не могла я уродиться такой скучной и бесталанной, наверное, что-то интересное во мне всё-таки дремлет. Так глубоко, что не откопать… Когда Хагрид открывает мне дверь, я стягиваю с головы мантию и улыбаюсь ему через силу. Хагрид качает седой головой, пропускает меня в хижину и обнимает, похлопывая огромной рукой по спине так, что ноги подкашиваются. — Бывает, Руби, бывает. Летала ты хорошо, вон как, я только и успевал, что головой вертеть. — Суть игры заключается в том, чтобы поймать вонючий снитч, Хагрид, — говорю сердито. — Не все с первого раза эту науку постигают, вон, даже Крам снитч упускал. — Ага, на закате карьеры. А папа никогда. — Ну, папа — это папа, у него… — И дедушка. — Джеймс тоже был э-э… да. — И Чарли Уизли. — Руби… — Я его даже не видела! — возмущаюсь я, отстраняясь. — Такой мелкий и быстрый, а там все кричат, аплодируют. Я не могла сосредоточиться. Голова болела и холодно на метле, и снег в рот летит, и перчатки эти совсем не греют. — Так может это не твоё? — спрашивает Хагрид, отодвигая для меня тяжёлый стул. — Не моё, конечно, я не хочу играть в квиддич. — Так не играй, Руби! — Не могу я. Сама не в состоянии объяснить, почему не могу. Вот не могу и всё! Я должна играть в квиддич. Пока Хагрид крутится у очага и задумчиво молчит, я выглядываю в огороде Клювика. Наверное, он летает по территории, на цепи его не видно. Мне становится всё грустнее и грустнее, потому что все мои интересы — неправильные. И сама я неправильная. Может, меня действительно подкинули папе с мамой? Перепутали в родильном отделении или подменили специально. Когда Хагрид ставит передо мной кружку-ведро с горячим чаем, я делюсь с ним своими мыслями, и он смеётся. Чёрные глаза-жуки становятся узкими, их почти не видно. — И не стыдно тебе, точной маминой копии, так говорить? — Не стыдно, — вздыхаю я. — Потому что у меня других идей нет. Я — пустое место. — Не говори так, — суровеет Хагрид. Он терпеть не может, когда я ною. То есть — нет, нытье моё ему приходится выслушивать частенько, тут дело в самой сути самобичевания. Он не любит, когда я начинаю «говорить странные вещи». Вот как сейчас. — И друзей у меня, кроме тебя, поэтому и нет, потому что я пустое место, а ты слишком добрый, чтобы отвязаться от меня. — Руби Поттер, я тебе… э-э… запрещаю так говорить. Но мне сегодня слишком грустно, чтобы держать себя в руках и я продолжаю. — Пустое. Дырка от бублика. Ничего не умею, ничего не добилась. Иногда мне кажется… — мне немного страшно это говорить, но сегодня так и тянет на откровения. — Иногда мне кажется, Хагрид, что родители поэтому и не любят меня. Я не оправдала их ожидания. Они хотели дочь, которая будет на них похожа. Я не смогу победить величайшего темного волшебника, потому что его не существует, но дурацкий мячик я могла бы уметь ловить? Или хорошо учиться. Или кого-нибудь от чего-нибудь хоть раз спасти, кому-то помочь, сделать хоть что-то, Хагрид! Ну и дурацкая же привычка — реветь! Кто придумал эти эмоции? Я плачу, как дурочка, а легче не становится, только Хагрида расстраиваю. — Руби, — потерянно говорит он и накрывает мою руку своей ладонью. — Кто тебе сказал, что мама с папой тебя не любят? — Ну, это и так понятно, — бурчу я. — Я знаю, что у них много работы и всё такое, но… Знаешь, иногда мне кажется, что они и рады, что мы редко видимся. Потому что я неинтересная и не подхожу на роль их ребёнка. И им стало бы легче, исчезни я куда-нибудь в один прекрасный день. Ну вот, я ещё и Хагрида окончательно расстроила. Смотрит на меня с жалостью, так, что у меня опять слёзы льются. Тряпка. Но я не придумываю. Я люблю своих родителей, горжусь ими, хочу быть на них похожа, но у меня не получается. И они не могут этого не замечать. А когда за тобой двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, следят репортёры, когда любое твое заявление попадает на первую полосу Пророка, когда твоё имя — синоним светлого будущего для всей магической Британии, — хочешь не хочешь, а начинаешь думать об имидже. И я его точно им порчу. Амёба… Флоббер-червь без талантов и характера. Повёрнутая на магических существах плакса, у которой ни друзей, ни достижений, ни мозгов… В такие моменты Хагрид говорит, что мне всего двенадцать и у меня всё впереди. Но знаете что, расскажите это моим родителям. В двенадцать они сделали столько всего, сколько не сделали некоторые волшебники и в девяносто шесть. И главное — они нашли к этому времени друг друга, а это их главная победа. Я отвлекаюсь от своей бездонной кружки и смотрю на Хагрида исподлобья. Он опечален и немножко зол на меня. Вообще, Хагрид редко на меня злится, у нас слишком много общего, чтобы находить поводы для разногласий. В школе есть популярная шутка, пущенная маглорожденными, что я — дитя Запретного Леса, воспитанная великаном. Как Маугли — дитя джунглей, воспитанное волками. Это отсылка к Киплингу и… Ох. Забейте, долго объяснять. В общем — я диковатая, вот что хотят сказать шутники. И в этом есть «вина» Хагрида. Люди вообще много чего говорят обо мне, всего и не упомнишь. Иногда я начинаю путаться, что действительно кто-то сказал, шепнул или написал, а что я сама про себя придумала. Сложно всё это. И зачем я думаю об этом именно сейчас, когда мне особенно грустно? — Ты меня огорчаешь, Руби, — наконец-то говорит Хагрид, когда наше молчание неприлично затягивается. — Тебя тоже? — Прекрати, я сейчас… Я разозлюсь, вот как! — стучит он огромным кулаком по столу и тарелка с деревянными печеньями подпрыгивает. — Зачем наговариваешь на себя всякое? Где это видано… Да чтобы Гарри и Гермиона дочь свою не любили! Пыхтит. Плохой признак. Когда Хагрид пыхтит — значит закипает. Да, прям как чайник, тут и придумывать ничего не надо. Я на всякий случай беру печенье с гигантскими кусками ореха, и пытаюсь размочить его в остывающем чае. Хагрид любит, когда его стряпню едят, но в этот раз уловка не работает. — И что теперь? Будешь вот так ходить и всем говорить, что ничего не умеешь и родители у тебя никудышные? — Пока я сказала об этом только тебе. — Лиха беда начало! — Ну да, я же то ещё трепло, только и делаю, что завожу новые знакомства и рассказываю всем о своей семье! Я уже говорила, что мы с Хагридом редко ругаемся? Да, это правда, но каждый из этих самых «редких разов» — стихийное бедствие. Иногда мне кажется, что мы можем подраться, если оба заупрямились. И знаете — не факт, что он меня одолеет. Я стараюсь не дать пожару разгореться, прикусываю язык и начинаю пыхтеть так же, как и мой друг. Мы молчим и сверлим противоположные углы хижины разъярёнными взглядами. И я чувствую, как мои ноздри раздуваются, но уже не от гнева. Мне снова хочется плакать и на этот раз ещё сильнее. Потому что я думаю о словах Хагрида всё больше и больше. И эта мысль — едкая и, вроде бы, сказанная сгоряча, для красного словца, — о том, что мама с папой меня стыдятся, — она становится всё реальнее, масштабнее, пока не занимает разум целиком. Я закрываю лицо руками и трясусь. Соседний стул тут же скрипит. — Руби, — умоляет Хагрид, присаживаясь у моего стуле на корточки. — Прости меня, старого дурака… Я ляпнул что-то? Плохое? Задел? Ты скажи, я ж извинюсь! — Почему они не пришли на мой первый матч, Хагрид? — шепчу я трагично, почти по-киношному, как в тех самых сериалах, которые всегда идут фоном в гостиной у бабушки и дедушки. Прочищаю горло и говорю громче. — Мне казалось, что я их не ждала, но, по-моему, ждала, и мне обидно. — Ты не смогла собраться, потому что искала не снитч, а их глазами на трибуне? Я фыркаю и отстраняю ладони от лица. Тру кулаком глаза, размазывая раздражающую влагу, и хочу сказать, что ловец из меня дерьмовый в любом случае, и оправдания тут искать не надо, но слова застревают в сухом горле, и я мрачнею. Потому что действительно искала папу и маму на трибунах гораздо активнее, чем дурацкий снитч. Одёргивала себя, набирала скорость, повторяла самой себе, что они заняты — и всё вот это разумное, но… Это не работало. Мой первый матч. Хагрид вдруг встаёт и идёт к комоду с кухонной утварью. Я оборачиваюсь за ним, выглядываю из-за гигантской спинки стула, и смотрю, как он копошится в нижних ящиках, и всё так же громко пыхтит. Внизу Хагрид держит документы, пергаменты с домашними заданиями своих учеников, перья и чернила. — Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда друг вынимает чьё-то эссе с отметкой «Т», переворачивает пергамент чистой стороной и снова садится за стол. — Кому ты пишешь? Он закрывается от меня ладонью, прям как однокурсники, и что-то старательно выводит на бумаге пером, игнорируя мои вопросы. Тут знаете как? Уж если он упёрся, то можно сразу сдаваться, его не сдвинешь. Я ему в этой схватке всегда проигрываю. Перестаю спрашивать и жду, пока он допишет письмо. Хагрид выходит на крыльцо и выглядывает в ночном небе улетающих на охоту сов, зовёт одну только ему известным, понятным птице жестом, и отправляет послание в сторону замка. — И что ты сделал? — складываю я на груди руки. — Жди, — кивает он мстительно своим мыслям. — Время засекай. Я послушно переворачиваю на запястье циферблат часов и засекаю время с половины десятого. Хагрид всё это время трясет головой, отгоняя какие-то мысли, грозно щурится и фыркает в седую бороду. Ёрзает на стуле и косится на мои часы. По прошествии пятнадцати минут вдруг снимает со спинки моего стула мантию-невидимку и накидывает её мне на голову. — Ни звука, пока не скажу, — бурчит он. Я стаскиваю мантию с головы и сдуваю с глаз навалившиеся пушистые локоны. Открываю рот, чтобы задать вопрос, но Хагрид снова натягивает мне на голову мантию и грозит пальцем. — Да чтоб тебя! — ругаюсь я, позабыв о том, что очень расстроена. Хагрид сверлит взглядом темноту за окном и барабанит пальцами по столу ещё минут десять. Я уже думаю окончательно обидеться и уйти от него прямо в мантии, не прощаясь, настроения бороться с его упрямством нет никакого. Но тут на деревянном крыльце слышатся неразборчивые голоса — и дверь в хижину распахивается со стуком. У меня глаза вытаращились, чуть не выпали из орбит. На пороге стоят мама и папа. Оба бледные, тяжело дышат и смотрят на Хагрида с такими же выражениями лиц, с каким невидимая я — на них. Папа прямиком с работы, в аврорской мантии, мама в домашних джинсах и растянутом свитере, с собранными в неопрятный пучок волосами на затылке. Она так из дома никогда не выходит, не любит, чтобы её неудачные колдографии тиражировались в жёлтой прессе. — Где она? — спрашивает мама севшим голосом. — Мадам Помфри прислала патронуса, — пытается объяснить папа, оглядывая цепким взглядом хижину. — Сказала, что она здесь. Хагрид смотрит на них упрямо, со злостью, тяжело поднимается и указывает взглядом на свой стул, на котором они легко поместятся вдвоем — приглашает сесть. — Хагрид, что происходит? — хмурится мама. — Где моя дочь? — С ней всё в порядке, — говорит Хагрид. — У нас нет на это времени, — бросает папа, разворачиваясь на каблуках, и вынимает волшебную палочку. — Я в Больничное Крыло, по пути свяжусь с целителем. Скромную хижину озаряет свет папиного патронуса. — Убери оленя, Гарри Поттер! — рявкает Хагрид, быстро пересекает расстояние между ними и тащит папу с мамой к столу за локти. Патронус, не успев получить голосовое сообщение, тает на крыльце, а Хагрид ещё и дверь захлопывает. Я вспоминаю, что тоже участвую в происходящем, хочу снять мантию, но останавливаю себя в последний момент. Хагрид сказал этого не делать… Мама с папой крутят головами, наблюдая за передвижениями моего друга по хижине. Он становится за моей спиной и спрашивает их: — Вы почему на матч не пришли? Мама переводит потерянный взгляд на папу, он же рассматривает Хагрида с профессиональным интересом. Есть у него такой взгляд, оценочный, натренированный мастерски: кажется, он ищет подтверждение тому, что Хагрид находится под воздействием тёмных сил. Или просто сошёл с ума. — Где наша дочь? — спрашивает мама у великана настороженно. — Мадам Помфри прислала патронуса, сказала, что ей стало плохо у тебя в хижине... — Я вам вопрос задал, — упрямится Хагрид. — Вы почему на матч не пришли? — Какой, к чёрту, матч, Хагрид?! — кричит папа и вскакивает на ноги. — Где Руби? У него в руках палочка, и, кажется, он готов пустить её в ход. Хагрид тоже это понимает, и, прежде, чем я успеваю снять мантию, сам стаскивает её с моей головы. Я предстаю перед родителями целая и невредимая. Только до смерти перепуганная. — Руби! — вопят они хором и хотят бежать ко мне, но Хагрид и не думает сдаваться. — Сидеть, — цедит он так грозно, что мама с папой от неожиданности снова опускаются на стул. Потом переглядываются. Пытаются молча понять, что происходит, вспоминают, что они тут, вообще-то, — глава Аврората и министр магии, и снова встают, но Хагрид преграждает им путь ко мне. Встаёт стеной между нами и смотрит на папу с мамой свысока. Знаете, я даю голову на отсечение, на них вот так давно никто не смотрел, поэтому они и растерялись. И вряд ли кто-то ещё рискнёт. — Всё с ней хорошо, говорю, сядьте, — повторяет Хагрид уже менее гневно. — Я чаю налью. А вы пока ответьте на вопрос: почему на матч не пришли? — Ладно, — тянет папа задумчиво, провожая взглядом Хагрида к очагу. Тот, как ни в чём не бывало, достаёт ещё две кружки, плескает туда кипятка и заварки, и грузным шагом возвращается к столу. — Садись, Гарри, в ногах правды нет, — говорит Хагрид. — Где, говоришь, был? — Я был… — заикается папа. — На работе. — А ты, Гермиона? — Нас не было в стране, Хагрид, — голос мамы немного дрожит, и мне её очень жаль, она напугана и неотрывно смотрит на меня, как будто боится, что я скрываю смертельное ранение. — Конференция в Новом Орлеане, по международному магическому сотрудничеству… — Вернулись только час назад, — помогает маме папа, но он не умеет притворяться. Если ему ни черта непонятно — он будет выяснять, что происходит, пока не поймёт. — Хагрид, что ты делаешь? Что это было за послание? — Руби, сколько время? — спрашивает у меня Хагрид, игнорируя папу. — Без десяти десять, — тихо говорю я. — Значит, чтобы добраться до школы, вам понадобилось двадцать минут, верно? — считает Хагрид. — Мы получили патронуса, — снова пытается объяснить мама. — Мадам Помфри сказала, что Руби стало плохо… — То есть, если с ней всё хорошо, то являться не надо? Мама, кажется, понимает, что происходит, и на её лице отражается болезненное облегчение. Она запускает в волосы тонкую ладонь и вздыхает. Папа пока не понимает, он на Хагрида злится. Я знаю почему. Его род деятельности так надрессировал — никакого спуску противнику. А Хагрид для него сейчас противник — он ведь мешает ему подойти ко мне и вообще отчитывает, как малого ребенка. Ужас, мурашки по коже! Я даже хочу подойти к папе и немного его успокоить, но мама меня опережает и кладёт ему ладонь на плечо. — Гарри, Хагрид пытается донести, что мы повели себя безответственно, не явившись на первый матч Руби за сборную Гриффиндора. — Причем тут матч? — хмурится папа. — Милая, как всё прошло? — облокачивается на стол мама и с нежностью меня разглядывает. — Я только собиралась тебе писать… — Гермиона, ты что-то поняла? Объясни мне! — Дундук! — рявкает Хагрид. — Бездушная чиновничья башка! Мы ему про весть, он про честь! Я говорю, твоя дочка сегодня первый матч отыграла за Гриффиндор, а тебя на трибуне не было! — Хагрид, не забывайся, — цедит папа. — Помни, с кем разговариваешь! — С кем же, а? — щурится Хагрид и я знаю на все сто, что ему стало обидно. — С Гарри Поттером я разговариваю. С другом своим. Он вот так напротив меня знаешь сколько раз сидел, про то, что на душе рассказывал? И меня слушал. Пальцы папы расслабляются на основании палочки. Так же, как и мама пару минут назад, он запускает в волосы пятерню и становится похож на подростка. Прям как со старых-старых колдографий. — Она очень вас ждала, — говорит Хагрид. — И раз уж я об этом только что узнал, значит вы довели её до того, что она даже себе в этом не призналась. Чует вину за то, что отвлекает вас своими мелочами от дел больших и сложных. — Руби, это так? — спрашивает мама. Я не знаю, что сказать. Мне снова хочется плакать. Папа встаёт и идёт ко мне, на этот раз Хагрид его не останавливает. Обнимает меня, оторвав от пола, и тут уж я не сдерживаюсь — снова реву, потому что ужасно соскучилась. Наверное, в словах Хагрида действительно есть доля правды: мне было стыдно признаться даже самой себе, что я очень жду их на матче. Это ведь так эгоистично. И неуместно. И по степени важности явно проигрывает конференции в Новом Орлеане или чему-то ещё. Мама с папой так много работают для того, чтобы сделать этот неидеальный мир лучше, и не мне лезть вперёд со своим квиддичем, который совершенно мне не интересен. Но если бы они сидели на трибуне… Я была бы рада. — Прости, — говорит папа, садится на моё место и усаживает меня на колени. Мама тоже подходит, целует меня в лоб, крепко жмурясь, утирает мои щёки и сама часто моргает. — Мы очень хотели быть, отменили кучу дел, но эта конференция… О ней сообщили в последний момент, я получила сообщение в Атриуме у камина, милая. И даже не успела предупредить тебя и пожелать удачи. Мне так жаль. — Я не поймала его, — бубню я и голос мой не похож на мой, такой тонкий и тихий, как у первокурсницы на первом уроке МакГонагалл. — Не увидела. Мы проиграли и все очень на меня разозлились, весь факультет. — Кто конкретно на тебя разозлился? — заглядывает папа мне в лицо. — Гарри, мы не станем записывать этих студентов в чёрный список, — с нажимом говорит мама. — Смотря как они разозлились… — Гарри! Руби, нет ничего страшного в том, что ты не поймала снитч. Я невольно смотрю на реакцию папы и с удивлением понимаю, что он согласен с мамой — в этом нет ничего страшного. Даже не верится. — Ты не разочарован? — спрашиваю я на всякий случай. — Что? Мерлин, конечно нет, — с жаром говорит папа и снова меня обнимает. — К чёрту дурацкий снитч! — Но ты ведь не упустил ни одного! — И что? — А то, что у меня ничего не получается, — я решаю не смотреть на них, отстраняюсь от папы и смотрю на свои руки, ковыряя пальцем дырку в школьной мантии. — Я вообще не похожа на вас: ужасно учусь, не умею играть в квиддич, ничем не отличилась, ничего не добилась. Меня знают только потому, что я — ваша дочь. Если бы не это, никто бы и имени моего не запомнил. У меня совсем нет друзей, никого — кроме Хагрида. Я никому не интересна, понимаете? Потому что ничего из себя не представляю. — Руби, ну что ты такое говоришь? — мама садится на корточки рядом с нами и заглядывает мне в лицо. Я всё равно отвожу взгляд, потому что ужасно расстроена и боюсь, что мама расстроится также. Она держит меня за руки, и я теперь разглядываю её обручальное кольцо на пальце. — Нет ничего плохого в том, что ты пока не подружилась с однокурсниками, это не значит, что с тобой что-то не так. — Да, это значит, что с ними что-то не так, — кивает папа. — Нет, — возражает мама и я вижу как она шлёпает его по локтю ладонью, думая, что я не вижу. — Это значит, что ещё не пришло время. — Но вы ведь подружились ещё на первом курсе, — напоминаю я. — Сразу. — Не сразу, — на этот раз принимает сторону мамы папа. — Далеко не сразу. С твоей мамой мы и вовсе могли никогда не подружиться. Ты же помнишь историю про горного тролля в туалете для девочек? Я киваю. — Так вот, я оказалась там только потому, что спряталась в кабинке, чтобы поплакать, — я слышу в голосе мамы слабую улыбку. — Знаешь почему? Потому что со мной никто не хотел дружить. Этого я не знала. От удивления даже решаюсь поднять на маму взгляд. Она смотрит на меня с таким трепетом, что мне становится заранее стыдно за то, что я буду говорить дальше. Но вряд ли я решусь позже, если не выскажу всё сейчас. — Может быть. Но всё же вы подружились, потому что что-то из себя представляли. Не потому, что носили знаменитую фамилию, и… Папа громко фыркает и заливисто смеётся. — Прости, — снова целует он меня в макушку. — Я смеюсь не от твоих слов, понимаю, что ты имеешь в виду, но… — Он просто вспомнил мою первую фразу в Хогвартс-Эскпрессе, — закатывает глаза мама. — Какую? — перевожу я взгляд с мамы на папу. Они никогда мне об этом не рассказывали. — «Ты действительно Гарри Поттер?» — папа очень смешно пародирует тонкий девичий голосок и я невольно начинаю смеяться, утирая нос. — «Можешь не сомневаться, я все о тебе знаю. Я купила несколько книг, которых не было в списке, просто для дополнительного чтения, и твое имя упоминается в «Современной истории магии», и в «Развитии и упадке Темных искусств», и в «Величайших событиях волшебного мира в двадцатом веке»… — Поверить не могу! — возмущается мама. — Ты помнишь это дословно? — Тебе удалось меня поразить, родная, такое не забывается. Мама грозно щурится и пытается не улыбаться. Они смотрят друг на друга с игривым неудовольствием и мне жутко приятно за этим наблюдать. Но мама вспоминает, с чего начался разговор, и снова обращается ко мне. — Папа только хотел сказать, что понимает тебя. С ним тоже порой начинали общаться только потому, что слышали знакомое, знаменитое имя. И ему тоже было сложно сразу разобраться, кто и какие цели преследует, пытаясь с ним подружиться. Но проходило время и ненужные люди, падкие на имя, отсеивались сами собой. А оставались те, кто ценил его как человека, а не как заголовок в газете. Главное — давать людям шанс. — Да, — становится серьёзным папа. — Именно это я и имел в виду, Руби. Я понимаю, что они, скорее всего, слегка преувеличивают, пытаясь меня успокоить. Но тут же осознаю, что папа действительно приехал в Хогвартс уже знаменитым. Я редко об этом вспоминаю, потому что знаю его уже состоявшимся волшебником, сразившим Тёмного Лорда, человеком с длинным списком свершений, заслуженно уважаемым. А не ребенком, не понимающим, почему все вокруг знают его имя. Да, папа наверняка столкнулся с таким же чувством, когда не мог понять, кто по-настоящему им интересуется, а кто просто любопытствует. Так же, как и я сейчас. — Руби, — продолжает папа, заметив, что я всё ещё сомневаюсь. — Ты даже не представляешь, как мы с мамой тебя любим. Не важно, дружит с тобой кто-то или нет, добилась ты чего-то или нет, какие у тебя отметки и ловишь ли ты снитч. Ты — самое важное, что у нас есть. И я прошу прощения, что мы не успели на матч, это был неправильный выбор. Обещаю, что впредь не пропущу ни один… — Если ты этого хочешь, — добавляет мама. — И папа прав — мы любим тебя не за заслуги. Ты не должна проживать в школе нашу жизнь, идти по нашим стопам — ты должна интересоваться тем, что важно тебе. — И ты не разозлишься, даже если я провалю экзамены? — спрашиваю я настороженно. Мама прикусывает нижнюю губу, разволновавшись, чем снова вызывает папин смех. — Боже мой, Гарри, я не делаю ничего смешного, у нас тут серьёзный разговор! — злится мама. — Да, Руби, я не разозлюсь, если ты провалишь экзамены, но я надеюсь, что это преувеличение, потому что тебя могут оставить на второй год и это не очень хорошо скажется на твоей будущей карьере… Но я буду любить тебя даже в этом случае, милая. — Даже если меня исключат? Как Хагрида? — Тебя не исключат, — заверяет папа. — Но да — даже в этом невероятном случае, мы всё равно будем тебя любить. А учебу можно подтянуть, даже мы с Роном в своё время худо-бедно вытягивали… — Вытягивали? — вскидывает бровь мама. — У меня нет таких друзей, как мама, которые помогали бы мне в учебе. — У тебя есть такая мама, — подмигивает папа. — И если ты захочешь, мы будем забирать тебя домой на выходные. — Да мы переедем жить в замок, если ты скажешь, что так тебе будет легче, Руби. Уверена, Минерва не будет против, и я смогу скоординировать работу так, чтобы… — Нет, — активно качаю я головой, испугавшись. Кажется, маму понесло. — Не надо переезжать в замок, иначе вы не позволите нам с Хагридом ходить в Запретный Лес. Я поздно прихлопываю рот ладонью. Ох, всё вы виноваты! Разоткровенничалась и не смогла вовремя притормозить. Ну ладно, это уже моя проблема. Надеюсь самая большая из оставшихся, потому что… Потому что мне сейчас хорошо и уже совсем не грустно. Кажется, я похожа на родителей гораздо больше, чем мне казалось. Старый лесничий, с умилением наблюдавший сквозь дверную щель за семьей Поттеров, поменялся в лице, услышав возмущенное хоровое «ЧТО?!». — Зря она им это сказала… — покачал головой Хагрид. — Ох, зря…