Letters from the Underground / Письма из подполья

Трущобы Санкт-Петербурга не щадят никого. У них не было понятия дискриминации; холод, голод и индустриальная натура постсоветской депрессии не заботились ни о вашем лице, ни о боли вашего детства, ни о том, убили ли вы голыми руками триста шесть человек. Фёдор Михайлович Достоевский никогда не мог представить себе другого дома, да и не хотел. Он хотел бы притвориться, что имеет лишь смутное представление о своём детстве, но тем не менее не было ни единого разговора, содержание которого он бы ни помнил вплоть до тона. Фёдор вырывается из мыслей, чувствуя, что кожу начинает пощипывать на холоде. Всю дорогу до дома он считает проходящих мимо людей. В квартире его встречает обогреватель, виолончель и иссиня-чёрный конверт под дверью, который буквально выкрикивает имя своего отправителя. Ошибки быть не может. Фёдор проходит на кухню и ставит чайник, попутно размышляя о единственном человеке на свете, способном добраться до него. Осведомленность Фёдора о своём окружении не имеет себе равных. На его стороне религия, его второе я. И, несмотря на все это, он даже не пытается понять, как письмо попало к его входной двери, куда не смог бы добраться даже Дьявол. Ответ лежит прямо перед ним. Фёдор задумался: нет, всё-таки добрался. 14 января, 2012 Фёдор Достоевский, У тебя там холодновато, не правда ли? Припоминаю свой первый визит в Петербург; он толкнул меня в невероятную тоску и помог перестать ценить то, что я имею. Никогда раньше так сильно не желал, чтобы скамья, на которой я сидел, превратилась в раскалённую лаву. Хотя это было бы забавно. У тебя высокое восприятие правды и лжи, не так ли? Вся твоя жизнь - преступление и наказание. Тогда скажи мне вот что, Фёдор Достоевский: можно ли по-настоящему увидеть красоту жизни, занимаясь такими простыми вещами, как помощь сиротам или спасение жизней? Фёдор Достоевский, кровь на твоих руках уже въелась тебе глубоко под кожу. У палача подобной страты должен быть ответ, правда? Тогда скажи мне: можно ли верить словам умирающего? Является ли ноша, которую он держит, просто следствием интенсивного чувства от присутствия неминуемой гибели? Разве возможно солгать на последнем издыхании? Такой человек, как ты, должен знать. Такой жрец, как ты, ничего не получит, потакая мне, и все же я не ожидаю, что ты будешь колебаться. В конце концов, единственные вопросы, которые задают жрецу - о предсмертном лепете людей. Перемены - это приятно, тебе не кажется? Осаму Дазай. А? Жрец? Фёдор проводит тонкими, слегка подрагивающими пальцами по аккуратным буквам. Осаму Дазай - человек, с которым он не виделся уже около двух лет. Фёдор отчётливо помнит ту летнюю ночь, когда он стоял, оперевшись на ограждение моста Банкоку, пока не почувствовал рядом чьи-то шаркающие шаги. "Наслаждаешься погодой?" - спросил человек, грубо выдыхая табачный дым в опасной близости от лица Фёдора. Было около трёх часов утра, когда один из них, наконец, покинул место, на котором они обосновались; слегка теплый воздух, холодящие спину металлические перила, темнота ночного неба - всё забыто в угоду разговорам о грехе, Боге и праведности. С тех пор Фёдор несметное количество раз вспоминал ту ночь, размышляя над каждым произнесенным словом и каждым представленным идеалом. Над тем, что ни одна из них не вызывала у него отвращения. Он считал, сколько раз перечитал письмо. Двенадцать. Достоевский был в курсе того, что произошло за последнее время; его Крысы в Йокогаме каждую неделю неизменно сообщали о каждой царапине знаменитого "демонического вундеркинда из Портовой Мафии". Он знал о друге Дазая, но готов признаться: Фёдор и подумать не мог, что ситуация настолько ужасна, раз заставила Осаму обратиться именно к нему. Настолько невыносимо? Его чай остывает ещё до того, как Фёдор начинает анализировать написанное. "Ценить, что имеешь", хмм. Он знает Дазая достаточно, чтобы с уверенностью предположить, что тот никогда не называл Сакуноскэ своим другом более, чем несколько неловких раз. Текст кишит изысканностью - условностью, помогающей хоть на долю скрыть от иных глаз совершенно безумное состояние Дазая. Теплота слов противно ложится на ноющие кости Фёдора. Его мягкий спокойный тон ужасает. Он не может сказать, что Дазай полностью не прав. Фёдору действительно хотелось бы уважить его. Ему всегда нравились их беседы и всё, что можно из них извлечь. Будь то интеллектуальное удовлетворение, возможность привести в порядок мысли или, если он посмеет признаться в этом даже самому себе, то, что ему просто было приятно общаться с таким человеком, как Дазай. С равным ему человеком. Он всё обдумывает, пока моет кружку, и идет в ванную. Кроме самого письма в конверте больше ничего не было. Ни единой царапины на гладкой черной бумаге. Тем не менее, Фёдор знает, как донести свой ответ. В какой момент он в принципе решился ответить? Вода в душе нагревается спустя долгие две минуты. Ха, Дазай действительно не ошибся. Он всегда был тем, кто предсказывал всё с пугающей точностью. Даже действия самого Достоевского. Не только его явный гений дедукции в действии, но и их мучительный параллелизм, который позволяет им так легко видеть друг друга насквозь. Вода обжигает ему кожу. Это чертово здание и его чертовы трубы. К тому моменту, как он заканчивает сушить волосы, он уже знает, что написать. Фёдор не использует черновик, никогда не нуждался в нём. 14 января, 2012 Осаму Дазай, Некоторые вещи просто предназначены для того, чтобы быть утерянными. Иначе присущей нам концепции ценности просто не существовало бы, не так ли? Мы оба понимаем, насколько расплывчаты слова "красота жизни", насколько бесполезно обращать на них внимание, но, зная, почему они вдруг стали важны для тебя, я, в качестве соболезнования, поделюсь с тобой своим догматом. Если такая простая вещь, как "переход на другую сторону", могла заполнить пустоту в чьей-либо груди, как думаешь, осталось бы в мире зло? И из всех сердец, которые я видел и знал, к твоему это относится меньше всего. Твоё сердце лишено предубеждений; спасёшь ли ты сирот или же убьёшь их, это не принесёт тебе спасения, которого ты отчаянно ищешь. Умирающие люди любят поговорить, правда? Они упиваются знанием того, что любое их пустословие будет преследовать наши слабеющие души так долго, как мы захотим. Позволь мне исправить одну вещь: такому жрецу, как я, никогда не приходилось иметь дело с болтовнёй умирающих. У них, прямо скажем, не было такой возможности. Но опять же, тебе всё это и так известно. Ты неохотно, но осознаешь то милосердие, что заключено в моем методе, каким бы жестоким он ни казался. Ты просто предпочитаешь верить в обратное, сознательно игнорируя безболезненную, мгновенную, едва тёплую природу причиняемых мной смертей, чтобы успокоить боль своей невосприимчивости к ним. Ты ходячая трагедия, Осаму Дазай. Я не желаю тебе добра. Не пиши мне более. Фёдор Достоевский. Фёдор понимает, что последняя просьба пуста, что Дазаю всё равно. Захочет - напишет. Он добавляет эти слова как простую формальность — бессмысленное напоминание о том, что Достоевский оказывает ему эту услугу всего лишь в знак соболезнования. Той же ночью, с тем же черным конвертом, который заполнен на этот раз его собственным письмом, он выходит на морозный воздух. Поправляет ушанку, ожидая своего посыльного на задворках одной из фабрик, и ужасный запах горелой резины, к которому он уже привык, составляет ему компанию. Девушка лет шестнадцати, завёрнутая в то, что, кажется, составляет весь её гардероб, направляется к нему. Её шаги уверенные, можно сказать, свирепые. Он протягивает ей конверт, кивает один раз и уходит. Она всего лишь одна остановка между Фёдором и той из его Крыс, которая как можно скорее отправится в Японию. К письму в конверте приложена единственная сложенная записка, предназначенная не для Дазая, а для посыльного Фёдора: "B1F, 5 CHOME 5 11, GINZA, CHŪŌ-KU, TOKYO — BAR LUPIN. Положи конверт под третий барный стул справа. Записку сожги." Всю обратную дорогу домой у Достоевского звенит в ушах.