Letters from the Underground / Письма из подполья

Дни Фёдора всю его жизнь плавно перетекали друг в друга. Он читает Виктора Гюго за завтраком, принимает витамины, изучает свои отчёты и думает о письме. Когда Достоевский написал и отослал свой ответ, он полагал, что делает себе одолжение, решая проблему так же быстро, как она возникла. Но не тут-то было. Чёртов Дазай. Вечно лезет всем под кожу из банального любопытства. Почему его тон звучал так растерянно? Действительно ли Осаму Дазай способен потерять самообладание из-за такой глупости, как одна нелепая смерть? Порой ему кажется, что Дазай не способен даже на малейшее сочувствие (Оно же так называется?). Нет, может быть его состояние — просто продукт паники, катализованной переменами или… одиночеством? Всё не то. Хмм. Фёдор откладывает отчёт в сторону, делая мысленную пометку вернуться к нему позже, когда мысли перестанут плавать с одной на другую. Свежий воздух, да, это то, что ему сейчас нужно. Он не жалеет одежды: нельзя позволить себе заболеть в такое время. Достоевскому не нужно смотреть, куда он идёт, пока шагает по неопрятным улочкам квартала. Он ходил здесь уже тысячу раз, сопровождаемый грязным бежевым цветом штукатурки большей части зданий и смердящий ароматом. Фёдор наступает на использованный шприц. Грешники. У него чешутся кончики пальцев. В круглосуточном магазине царит атмосфера лиминальности, ещё слишком рано, чтобы здесь мог быть кто-то. Он не замечает снег, который тащит в помещение. Боже, он действительно не в себе. Достоевский идёт прямо к чайному отделу, как обычно берёт смесь из ромашки и розы, затем — упаковку миндального молока. У кассы он кивает мальчику-подростку, которого часто видит здесь; у него короткая стрижка и новый синяк на резких чертах лица каждую неделю. Фёдор уходит. В ушах звенит, в висках — острая колющая боль, к которой он должен был привыкнуть уже много лет назад, учитывая её частоту. Его кости ноют, желудок грозит вывернуться наизнанку, колени подгинаются. Он сидит у подножия небольшой лестницы, ведущей вверх по переулку. Чего он хочет, так это прижать глаза к ладоням и немного надавить, пока красивые формы и цвета калейдоскопа не начнут танцевать и не успокоят мучающее его головокружение. Ступени лестницы за его спиной слегка упираются ему в поясницу. Кажется, снег попал Фёдору за шиворот, вызывая табун мурашек вдоль позвоночника. Бедная его нервная система. Она замерзает и трескается, как сосульки, разрывая кожу изнутри. Это отправляет его словно по спирали обратно к словам Дазая: раскалённая лава звучит не так уж плохо прямо сейчас. Хотя даже она не сумела бы противостоять ни сковывающему его внутренности льду, ни ржавчине в суставах. Жалкая цена за ту работу, которую он выполняет. Когда-то всё было намного хуже. Тогда он решил игнорировать крики своего тела и довольствоваться безрецептурными препаратами мгновенного действия. В средней школе, в его одиннадцать лет, Достоевский впервые узнал, что кости большинства людей вполне удобно сидят под их кожей. Его первый друг, мальчик, которого он запомнит как Влад, однажды спросил из простого мальчишеского любопытства, почему Фёдору так важны те странные лекарства, почему его обед отличается от обычного и почему он никогда не играл вместе с другими детьми на детской площадке. Достоевский тогда лишь пожал плечами, проглатывая ответ вместе с противной жалостью к себе. В ответ он хотел спросить Влада, почему тот так медленно читает и так невнятно произносит слова. Почему не избегает его, как другие дети, почему всегда нелестно отзывается об очередных примерах по математике. Фёдор ненадолго задавался вопросом, каково было бы поднести скальпель ко лбу мальчика, надрезать его скальп, как было показано на картинках в тех книжках по вскрытию, которые он читает каждую ночь. Тех, что он прячет под внутренней панелью ванны. Фёдор до сих пор задаётся вопросом, как ему сошло это с рук. Он снял перчатку, протянул руку к жалкому, ничего не подозревающему ребенку и обхватил его лицо ладонью, просто чтобы почувствовать это. Его родители так и не поняли, что случилось с их сыном. На похоронах мать Влада присела до уровня Фёдора и поблагодарила его за то, что он был таким хорошим другом её мальчику, а он на это только кивнул, подёргивая пальцами в перчатках в карманах. За какие грехи он это заслужил? Бремя перестало так тяготить душу, совесть давным-давно отступила пред ним. Он заглушил все оставшиеся просветы души. Страсть ко всему, кроме одной вещи, давно сгорела и обратилась в пепел. Какая радость, что Заветная Книга невосприимчива к пламени его ненависти, его безразличия, его гнева. Достоевский погружается в мысли. Ноготь указательного пальца царапает кожу на кутикуле большого пальца, пока та не отслаивается. Пальцы дрожат от холода и жжения, он чувствует, что порог онемения совсем рядом, ему просто нужно вонзить ноготь глубже, пусть его драгоценная, медовая кровь застынет еще сильнее. Он мысленно читает Псалмы Соломона, пока не находит в себе силы встать и начать пробираться обратно в свою квартиру. От его внимания не ускользнуло то, что Дазай не преминул возможностью напомнить Фёдору о кровавом шлейфе, тянущемся за его именем. Если бы он ненавидел свой дар немного меньше, то с уверенностью сказал бы, что обвинительные слова Дазая были пропитаны восхищением. Теплота слова «жрец» настолько осязаема, что отзывается эхом в его сознании, заставляя на мгновение забыть о ледниках в своих венах. Достоевский хотел бы однажды услышать, как Дазай произнесёт это слово. Самопознание Фёдора несравненно. Он знает каждый уголок своего разума, каждую математическую последовательность. Годы, которые он посвятил различным исследованиям человеческой природы и тела, никогда не подводили его. Для Достоевского нет ничего абстрактного или расплывчатого в человеке: в нём самом или в его разуме. Но сейчас, когда он идёт против яростного, неистового утреннего ветра, он чувствует, как дилемма терзает его, словно всезнающий, насмешливый взгляд Всевышнего: Если бы у Фёдора Достоевского когда-нибудь была возможность даровать Осаму Дазаю абсолютный покой, о коем тот всегда мечтал, сделал бы он это? Будет ли Фёдору наплевать на то, что он подарит одну несущественную смерть из милосердия? Потому что, видит Бог, каждый раз, стоило ему оказаться в компании Дазая, отчаяние было настолько ощутимо, что могло пронзить человека одним неловким движением. Из всех грешников, которых судил Фёдор, Осаму являлся самым необычным, самым странным. Заслуживает ли он смерти, за которой так отчаянно гонится? Будет ли это противоречить Божьей воле: исполнить такое желание такого человека. И, что еще более странно, почему Фёдор испытывает неописуемую жалость при мысли о потере такого искусного партнёра по шахматам? По большому счёту, он не должен быть кем-то значимым. Эта грань настойчиво ускользает от него. Невероятно. У него никогда не было шанса исследовать нечто подобное. Всё всегда было так определённо, так конкретно. Сначала Достоевский думал, что такая головоломка доставит ему невыносимую агонию, что разочарование будет съедать его до тех пор, пока ничего не останется. Он никогда бы не подумал, что будет почти упиваться оставшимся без ответа вопросом о собственном разуме, не говоря уже о том, что имеет хоть какое-то отношение к Осаму Дазаю. Поставив чайник, Фёдор возвращается на улицу, чтобы еще раз проверить периметр, прежде чем приступить к работе. Ничего необычного. Облупившиеся желтые стены его многоквартирного дома бросают на него косые взгляды каждый раз, когда он ходит по узким полуразрушенным коридорам. За окном гостиной молния освещает серое небо, пока Фёдор лежит напротив на диване. Он испытывает странное чувство спокойствия. Его глаза закрываются сами по себе. Впервые за несколько недель он спит без сновидений.

_______________

В следующее воскресенье Достоевский снова находит конверт у себя под дверью. Он стряхивает снег с плаща и вешает его на вешалку, заходя в маленькое помещение. Всеми силами старается сдержать волну непреодолимого предвкушения. С Рахманиновым на проигрывателе и ослепительно-белым отражением снега, сверкающим через окно, он открывает конверт. 21 января, 2012 Фёдор Достоевский, А ты довольно легко сориентировался, как я вижу. Хотя я нахожу чрезвычайно любопытным, что ты точно знал, на каком стуле оставить конверт, ведь наверняка никогда не был в баре «Люпин». Да и не похоже, чтобы кто-то из твоих крыс преследовал меня. Не принимай это за удивление. Это — признание твоего никогда не разочаровывающего гения. Хотя это заставляет меня задаться вопросом, почему ты всегда воздерживался от возможности дать этому месту шанс: мне кажется атмосфера была бы тебе совершенно точно по душе. Знаешь, тут довольно дружелюбны к ханжам~ Ты всё такой же прямой, каким я тебя запомнил, верно? Хотя, очень надеюсь, твои истинные причины избегать бара не имеют некого территориального значения. Ты знаешь, как я отношусь к случайной игре в шахматы. Ну, я пишу не для того, чтобы вести светскую беседу. Ты случаем не поклонник произведений Альфреда Теннисона? Должен признать, хотя по мне, может, не скажешь, но я сам никогда не был большим знатоком литературы, несмотря на то, что десятки раз перечитывал «Руководство по самоубийству» Ватару Цуруми и «Поваренную книгу анархиста». И всё же на днях мне вручили листовку в поезде, в которой были пара стихотворений о «Пожирателях лотоса», и я до сих пор так до конца и не понял, в чем заключается их поэтический энтузиазм. На самом деле, у моего бывшего партнера была интересная страсть к европейской поэзии, которую, несмотря на его попытки подсадить меня, я просто никогда не воспринимал всерьёз. Мне нравится считать себя довольно непредубеждённым человеком, я наслаждаюсь искусством издалека. Честно говоря, я часто считал его слишком расплывчатым, чтобы требовать такой же истинной страсти, как от науки. Но ты, Фёдор Достоевский, при всей своей проницательности, способен укротить обоих этих зверей без особых усилий! Это не то чтобы похвала, я всего лишь рассказываю о своём мыслительном процессе, лежащем в основе принятия решения о сосуществования искусства и науки в интеллектуальной среде, подобной нашей. Ты так и не отреагировал на этот комментарий из моего прошлого письма, так что вот опять: у тебя там мороз, да? Прошлая ночь была исключительно теплой для января. Я до сих пор чувствую чарующий аромат трав сада Яматэ. Просто волшебно! Я знаю, что твоя болезненная натура часто мешает тебе наслаждаться обычными славянскими радостями, но это же ничего не говорит о твоих предпочтениях! Расскажи мне, если хочешь. О! И как бы то ни было, в конце концов я последовал твоему совету. Тосковать по мертвецу? Как глупо с моей стороны даже думать об этом. Дазай. Господи Иисусе, Дазаю, должно быть, чертовски скучно. Он назвал Фёдора… болезненным? Мигрень начала покалывать висок Фёдора ещё до того, как тот понял, что за кашу он заварил. Ребяческая натура Дазая ни в коем случае не нова для Достоевского — или для кого-либо ещё, если уж на то пошло — но он не ожидал, что она вернётся так скоро после его последнего эмоционального кризиса. Фёдор уверен, дело вовсе не в том, что Дазай стал лучше, а в свободном погружении в психологическую часть проблемы. Возможно, благодаря алкоголю, который явно прослеживается в его словах. В любом случае, Достоевский сознательно пресекает зарождающееся чувство жалости и отстранённо задаётся вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как у Дазая было нормальное социальное взаимодействие. Барный стул был не такой уж дикой вещью. На самом деле это была догадка на основе манер и решений, которые Фёдор наблюдал в Дазае на протяжении нескольких лет знакомства. Не нужно никаких особых умственных усилий, чтобы понять, что Дазай сядет за третьим барным стулом справа. Справедливости ради, Осаму тоже обладает подобной информацией о Фёдоре. Таков их характер. Достоевский не упускает из виду, как пьяное состояние Осаму, кажется, прогрессирует на протяжении всего письма. Это так по-дазаевски. Есть особое очарование в том, как кто-то такой необычайно умный, с такими необычайно правильными взглядами и вкусами может быть таким отвратительно грубым. Фёдор перечитывает следующий «удар»; ханжа, серьёзно? Сколько ему лет? Точно так же, как Фёдор мог сделать вывод о предпочитаемом Дазаем стуле, Осаму, похоже, сделал вывод о воздержании Достоевского от алкоголя. Он старается не принимать дразнящие комментарии по этому поводу слишком близко к сердцу. Он никогда не придавал этому хоть малейшее значение. Что касается его воздержания конкретно от бара «Люпин»… Это не совсем территориальный вопрос, потому что в таком случае вся Йокогама была бы клеймирована. Вот где кроется первая ошибка Дазая: атмосфера как раз-таки не была бы ему «совершенно точно по душе». Подвальные джаз-бары — это определенно стихия Дазая, но не Фёдора. Добрых несколько минут он раздумывает, стоит ли тратить время на объяснение Дазаю такой обыденной вещи, и находит необыкновенное удовольствие от того, что Осаму сделал неверное предположение. Возможность настолько редкая, что просто стыдно упустить её. Достоевский не может удержаться от усмешки. Осаму Дазай не был заядлым читателем. Шокирующая новость. Так невыносимый дурак, кажется, считает себя более культурным, чем он есть на самом деле. Он воздерживается от слишком сильных осуждений, зная, что это только первое его знакомство с бесконечным миром поэзии. Фёдор игнорирует то, как Дазай то время от времени осуждает его, то напрямую хвалит: будь то просто интеллект или баланс музыкального и математического гения. При этом Достоевскому удаётся проигнорировать непременную страсть Дазая отпустить комментарий по поводу погоды в обоих письмах. Это все только для того, чтобы потешиться над анемией Фёдора? Как глупо. Он решает на этот раз отказаться от попыток рационально объяснить странные выходки Дазая. На кухне Фёдор кладёт в одну из неглубоких мисок кошачий корм. Размышлят: о, как легко не иметь ответа на что-то расплывчатое, даже если это касается Осаму. Он ставит миску у подножия лестницы, ведущей к входной двери, с благодарностью за то, что бродячие кошки, укрывающиеся в здании, не поднимают большое количество шума. Одна из них, черная длинношёрстная кошка с раненым ушком, прохаживается мимо еды, предпочитая вместо этого тереться о лодыжку Фёдора. Он проклинает свои сверхчувствительные рецепторы, спеша укрыться в квартире, и облегчённо делает вдох. Устраивается за своим столом. На этот раз выбирает Сильвестрова, а затем начинает писать. 22 января, 2012 Осаму Дазай, Позволь мне начать с исправления небольшого просчёта, который ты допустил. Ответ на твой вопрос о том, почему я избегаю бара, далеко не так сложен, как ты думаешь. Почему ты был так уверен, что это место придётся мне по душе? Хотя я действительно ценю ощущение безвестности, которое царит в баре, по-моему ему не хватает некого элемента изысканности. Кислотность виски-джаза кажется слишком грубой и мутной для моих лёгких. Я бы предпочёл ему лёгкую, залитую солнцем чашицу. Может быть, именно это стоит за твоим ужасным отвращением к поэзии: колючие звуки трубы проникли в твой мозг и заблокировали чувство прекрасного. У меня нет беспристрастного мнения о произведениях, которыми ты заинтересовался. Я просто не нахожу такого же удовольствия в поэзии, которая не написана на моём родном языке, несмотря на то, что я свободно владею иностранным. Я мог бы посоветовать некоторые из моих любимых произведений Маяковского, но опять же, поиск своего вкуса в поэзии - путешествие, которое не должно быть испорчено сторонними мнениями. Возможно, в конце концов, и хорошо, что ты никогда не прислушивался к рекомендациям Накахары-сана. Скажи мне, твоя решимость так настойчиво говорить о погоде - это просто очередные детские попытки назло подколоть меня? И всё же я великодушно проигнорирую твою глупость, вызванную не совсем вменяемым состоянием. Несмотря на здешнюю красоту природы, Я действительно ловлю себя на мечтаниях о чём-то менее суровом, чем то, что мне может предложить Россия, несмотря на редкую пробу альтернативы. Как смело с твоей стороны выдвигать какие-либо обвинения по этому поводу, хорошо понимая, что сам не продержишься здесь дольше дня. Дазай-кун, я не беру на себя ответственность за твои моральные решения и не называю свое мнение "советом", даже если оно полезно для тебя. Достоевский. Акт отправки конверта кажется почти естественным.