Letters from the Underground / Письма из подполья

"— Знакомо ли тебе это чувство? Когда что-то, независимо от твоих ожиданий, случайно, но чертовски удачно, встаёт на свои места?" — однажны спросил Дазай, и эти слова набатом били в голове Фёдора на протяжении последних трёх месяцев. Многое действительно встало на свои места: Страница, весна, Дазай. Даже бесконечные дни, потраченные на организацию использования Страницы, не были столь утомительными. Даже наслаиваясь друг на друга. Даже когда Фёдор впервые за несколько часов оторвал взгляд от стола, и сознание грозилось покинуть его бренное тело. Калигула был бы доволен его планом; прогресс лишь за эти три месяца ощутимее, чем за все предыдущие годы вместе взятые. В одну из белых ночей Фёдор нашёл человека, который и вовсе-то человеком не являлся. Там, вместо свернувшейся крови, печальная мелодия звучала в его венах. Там, вместо воздуха, одиночество наполняло его пустые легкие. Это всё, чем он является. Первое, что встретило его в этом мире, была не мать, а лишь билет на поезд до несуществующей станции и бескрайнее пространство песка, заполняющее каждый сантиметр вокруг. Пустыня окружала почти яростно, угрожая проглотить и задушить его и без того бездыханное тело. Фёдор издали наблюдает, как этот человек бесцельно бредёт по Делиблатским пескам, лишенный того, что делает человека самим собой: прошлого, идентичности. Он словно книга, начинающаяся с середины. Достоевский всё еще следует за ним во время его первого контакта с человечеством, каким бы жестоким он ни был. Это хорошо — жестокость сделает его только полезнее. Фёдор наблюдает за ним через подробные отчеты военных, когда тот попадает в плен. Он наблюдает за тем, как гнусный мир обращается с этим человека, не имеющим своего начала. Он ничто иное, как шальная, Богом забытая душа, и Фёдор точно знает, что с ним делать. Нет ничего, что могло бы понадобиться заблудшей душе больше, чем дом. Так пешка никогда не пойдёт против игрока. Потому Фёдор не страшится поручить этому человеку столь ответственное задание, пообещав взамен возможность обрести дом. Видите ли, когда человек лишён значимости, разума, идентичности - это его самое сильная ипостась. Чем меньше ты имеешь, тем упорнее будешь бороться за то, что приобретаешь. И Фёдор был бы рад даровать этому человеку что-то своё, подчинить эту силу своему делу. Те же три месяца прошли и в Йокогаме, где Дазай Осаму всё ещё бродит где-то под землёй, заполняя свою пустоту случайной работой. Со своей верной «Поваренной книгой анархиста» в руке, он блуждает менее бесцельно, чем четыре месяца назад, независимо от мнимости этой цели. Даже если она была столь же абстрактна, как и немногим большее, чем в прошлом году, количество света в его жизни. Фёдор видит весь этот калейдоскоп цветов из сотен мельком подсмотренных отрывках жизни Дазая, что сияют меж строк во всех тридцати семи письмах, коими они обменялись за этот период, — более интимное дополнение к постоянному наблюдению, которое Достоевский вёл за ним с помощью своих крыс. Они довольно быстро вошли в ритм своих разговоров. Иногда этот самый ритм опускается, если тема настолько интересна, что превосходит их терпение в отношении обычного такта. Они в конечном итоге игнорируют его, разговария порой по несколько раз в неделю. Сейчас Фёдор меряет шагами книжный магазин, наслаждаясь запахом страниц и типографской краски, наполняющим воздух. Он лишь смутно представляет, за чем пришёл, пока не цепляется взгляд за то, что вот-вот взовёт к нему: «Пиковая дама». Ах, да — реальность против заблуждений! Роковая жадность! Именно то, что он ищет. Достоевский вспоминает эту историю по памяти, возвращаясь домой с книгой в руке. Призрачная улыбка слегка трогает его губы, когда Фёдор поднимает с пола конверт от Дазая. Дверной проём ощутимо стыдит его за это, пока Достоевский кладёт свою новую книгу на кофейный столик, а затем устраивается на полу, погружаясь в чтение. 18 июня, 2012 Фёдор Достоевский, Сегодня я сидел на пирсе, когла понял, что так и не рассказал тебе о квартире, которую купил. Потом я осознал, насколько это было бы бесполезно, учитывая, что ты, как обычно, уже всё знаешь. Тогда я решил спросить тебя вот о чём: Фёдор, тебе никогда не казалось скучным, что мы знаем о физических обстоятельствах друг друга? Что я, находясь за восемь тысяч километров от тебя, всегда осведомлён о каждом твоём шаге за порог двери, как и ты о моих? Не сказал бы, что меня это утомляет, уже ни для кого не секрет, как сильно мне нравятся твои истории, какими бы светскими они ни были. Но, как и в случае с приятной книгой, она доставляет гораздо больше удовольствия, если в ней присутствует элемент неожиданности. Поэтому засим я прекращаю всякое излишнее наблюдение за тобой, чтобы иметь возможность узнать от тебя напрямую, чем ты занимаешься~. И, конечно, ты можешь считать это приглашением сделать то же самое, так как мне немного скучно постоянно писать тебе о том, что ты и так знаешь. После того, как я бросил все сил на обустройство новой квартиры, у меня осталась одна пустая комната. Она взывала ко мне, словно умоляя дать ей предназначение, разве это не забавно? Я поймал себя на мысли, что испытываю странную эмпатию ко многим неодушевленныи предметам, как, например, ощущение, что пустая комната "глядит" на меня. Затем я невольно вспомнил обо всём, что читал в последнее время, — да, за эти пять месяцев я начитался книг на всю оставшуюся жизнь — потому начал размышлять об уютном маленьком месте для чтения. Думаю, глядящая на меня комната не будет против стать кабинетом. А, я действительно говорю о дизайне интерьера. Что на меня нашло? Полагаю, вместо этого я могу задать тебе ещё один вопрос. Фёдор, тебе нравится море? Сколько я себя помню, море всегда было рядом: голубое пространство, почти такое же постоянное, как и то, которое оно отражает. Но недавно мне открылся новый угл зрения: я прочитал о мальчике, единственным желанием в жизни которого было увидеть океан. Это действительно заставляет по-новому взглянуть на концепцию желания обладать тем, чего у тебя нет. И вот я взял на себя смелость посидеть на пирсе и попытаться понять, что же такого особенного в нём для тех, кто никогда его не видел. Честно говоря, это довольно красивое зрелище, но только и всего. Наверное, я неблагодарный. Или же всё из-за того, что куда бы я не пошёл, море постоянно со мной. Как думаешь, можно ли любить то, что всегда рядом? Дазай. Фёдор не может оспорить доводы Дазая: они действительно несколько месяцев рассказывают друг другу детали, которые оба уже знают благодаря постоянному взаимному наблюдению. Он бы также не сказал, что это было скучно, потому что субъективный рассказ Дазая о его днях отличается от сухих фактов, которые он получает. Это просто добавляет точку зрения Дазая к уже имеющейся информации. Кроме того, Осаму, похоже, пересказывает большую часть информации, которую Фёдор в любом случае получает, так что он ничего не теряет, потакая своему желанию. Когда Фёдор берёт ручку, он принимает сознательное решение откровенно проигнорировать заключительный вопрос Дазая. И он правда хотел бы иметь более вескую причину, чем простое нежелание думать об этом прямо сейчас. Для них двоих не редкость оставлять вопросы без ответа — порой они и не подразумевают его. 19 июня, 2012 Осаму Дазай, Должен признать, я согласен со всем, что ты сказал о море. Это одна из тех вещей, которые просто всегда была рядом, ни больше ни меньше. В свою очередь, я немного завидую тем, у кого есть что-то, чего они желают. Что-то такое обыденное и достижимое, как увидеть океан. Мне всё больше кажется, что всё, чего я хочу, требует гораздо больше усилий, чем поездка на пляж. Ах да, комнаты тоже "смотрят" на меня, притом чаще, чем "не смотрят". Комнаты, окна, кирпичные стены. Иногда мне кажется, что всё, кроме людей, пробуждает нечто во мне — всё, что я читаю в книгах об эмоциях и родственных связях, я могу ассоциировать только с концепциями и неодушевлёнными предметами. Я бы спросил, не кажется ли тебе это странным, но, опять же, тебе это знакомо, не так ли, Дазай? Я слышал о твоей новой квартире, и, честно говоря, это натолкнуло меня на ту же мысль: когда я уже знаю о чём-то, слушать об этом от тебя становится чуть менее интересно. Так что да, считай, что я принимаю предложение "отвести от тебя взгляд", до тех пор пока ты будешь рассказывать мне обо всём, что я так или иначе узнал бы сам. Понимаешь, я, кажется, слишком пристрастился получать подробные отчёты о твоей ежедневной дьявольщине. Слишком опаснен, чтобы выпускать тебя из виду. Слишком похож на меня, и это не к добру. Не пойми меня неправильно, я давно понял, что ты не представляешь опасности для Земли обетованной, которую я ищу. Но всё же непосредственно угрозой ты никогда быть не перестанешь, неважно для чего именно. Это мой тебе комплимент, Дазай. Когда ты обустроишь свой маленький кабинет, я бы хотел предложить одного почётного гостя тебе на полку. Ну, или двух, полагаю. Сегодня по дороге домой я проходил мимо книжного магазина и решил заглянуть внутрь только потому, что никогда не был в этом заведении. Но затем я уже не мог не думать, понравится ли тебе эта история. Я уже купил книгу, когда вспомнил, что у тебя сегодня день рождения. Это не был запланированный подарок. Потом, когда я вернулся домой, я подумал, что тебе также может понравиться моя аннотированная копия повести, которая, так уж вышло, была на японском. Но я не настолько бестактен, чтобы дарить человеку подержанную книгу, не узнав сначала, захочет ли он вообще прочесть её. Поэтому я посылаю и новую версию, и собственную аннотированную копию, а ты можешь выбрать ту, что больше нравится. Это же, как говорится, "твой день". Если прочтёшь, дай мне знать, что ты о ней думаешь. Достоевский. Фёдор задаётся вопросом, не слишком ли подробно он объяснил свой поход в книжный магазин. Но Дазай, что бы он не говорил, понимал Фёдора слишком хорошо, чтобы его можно было так легко провести, потому Достоевский позволил ему насладиться "догадкой" о том, что о дне рождении Осаму прекрасно помнили. И поскольку сегодня его день рождения, Фёдор игнорирует вставший в горле ком, что в клочья разрывает его изнутри. Он привык к общению с Дазаем, но не к близости, которую оно приносит. Ему всегда нравились их разговоры, этого не скроешь. Он всегда мечтал о ком-то со схожим умом, достаточным для того, чтобы вызвать у него интерес. Но Фёдор был убеждён, что единственный способ найти такого выдающийся ум — создать его самому. Он посвятил годы изучению нейробиологии с единственной целью. Чтобы проникнуть в чей-то мозг и убрать все глупые частички: создать идеального партнера по шахматам. Поэтому, когда ему ниспослали идеального партнёра, заранее созданного и не требующего усилий ради своего существования, Фёдор не знает, что делать. Этот разум, который он должен был формировать по своему вкусу, вместо этого был создан самим Господом. Как он может претендовать на то, что не создавал? Как Фёдор мог взять в партнёры человека такого уровня, не переделав его сознание под свой вкус? И почему из всех проклятых людей им должен был стать именно Осаму Дазай? Почему в одном человеке должны были сойтись отточенный ум, раздражающие выходки и "Неполноценный человек", прежде чем он попал в смертельно опасные руки Фёдора? Близость становится невыносимой, пока он размышляет о своём тяжком положении. Напряжение переходит от горла к кончикам пальцев, рисует кровавые спирали на коже рук, обжигает суставы. У Фёдора, который до сей поры имел только одного друга, теперь появился другой. Из того, что он читал, это единственное слово, что может описать человека, с которым переписываешься на протяжении пяти месяцев. Мысли возвращаются к его первому другу и к одному-единственному прикосновению, которое заставило того замолчать навсегда. Этого, в частности, не могло произойти с Осаму Дазаем. И как всегда, в момент, когда эта конкретная мысль попадает в рамки его размышлений, он немедленно отмахивается от неё. Фёдор не будет думать о том, что Дазай может аннулировать способности, и о тех отвратительных реакциях, которые это заключение у него невольно вызывает. Итак, вместо этого Фёдор лежит на полу своей гостиной и считает пылинки. А в последующие недели пристально наблюдает за человеком в Сербии, обдумывая свой следующий шаг. Но подобные мысли всегда находят путь обратно в его разум, независимо от того, насколько он отступает от них. Считает ли Осаму Дазай их друзьями? Должен, ведь так? Фёдор не похож на Накахару, в них с Дазаем гораздо больше глубины, чем в обыкновенном тактическом дуэте "Двойного чёрного", как ему нравится думать. Человек в Сербии, да, вот в чём насущный вопрос. Фёдор найдёт его, когда придёт время. Ведь он может предложить ему не только дом — ни одна пешка не сравнится с той, которой дали имя. Потому что тот, кто не является человеком, будет цепляться за иллюзию человечности изо всех сил. "Сигма", подводит он. Что-то столь же ослепительное — столь же выдающееся, как и сам человек. Но сейчас он не более чем инородное тело, которое когда-то начало существовать: книга, которая началась с середины. Как ни странно, как бы он ни старался отследить своё творение, оно каким-то образом идёт в никуда с точки зрения местоположения Книги. Конечно, всё должно быть в пределах пространства способности, но это ожидаемо будет нелегко.

***

Сегодня, когда Фёдор выносит миски с кошачьей едой в коридор, его впервые за несколько недель встречает новый посетитель. Черепаховая кошка, которая, кажется, смотрит прямо в его существо. Её большие глаза не казались окнами в душу, как это обычно бывает, а, напротив, зеркалом, усиливающим налет украшающей их таинственности. Что-то в ней кричало о безжалостности, как будто эта необычная кошка была свидетельницей всех злодеяний в мире и больше не удивлялась ничему. Она небрежно протиснулась к своей доле мяса, и почему-то ни одна из других кошек не посмела ей перечить. Должно быть, они чувствовали то же, что и Фёдор. И снова он задаётся вопросом, почему весь мир так настойчиво напоминает ему о Дазае. Кошка становится все более похожей на Осаму в течение следующего месяца, когда Фёдор возвращается домой и находит её крепко спящей на диване, несмотря на то, что все окна в квартиру были закрыты. Дежавю бьёт его по лицу, возвращая в момент, когда в дверях безо всякой на той причины появился конверт. Странность в их с Дазаем договорённости заключается в том, что как бы усердно Фёдор ни искал, он так и не выяснил, как именно письма попадают к нему на порог. Пока что он может только предполагать, что посыльным Дазая был специально нанятый эспер. Но даже такое правдоподобное объяснение не делает ситуацию менее пугающе похожей на тайну проникновения кошки в его жилище. И вот у Фёдора, который до сей поры имел только одного друга, теперь их трое. Забавно, что все они ворвались в его жизнь без приглашения.

—

25 июня, 2012 Фёдор Достоевский, «Пиковая дама» на моей новой полке выглядит намного красивее, чем я себе представлял. Так что мне есть что сказать. Прежде всего, отправка обеих копий была невероятно любезной с твоей стороны~. Я нашёл твою аннотацию чрезвычайно полезной, когда речь зашла как о незнакомой русской терминологии, так и о том, чтобы услышать твои мысли по каждому отрывку. Но, конечно, ты предвидел, что история понравится мне намного больше в сопровождении твоих комментариев. Итак, новая версия лежит на полке, а твоя удобно устроилась в бардачке моей машины. Полагаю, ты сдержал слово и больше не следишь за мной, так что расскажу тебе сам: чтобы прочитать твою книгу, я наконец-то вернулся в Канаги впервые за несколько месяцев. Я мог бы привыкнуть ассоциировать все свои любимые истории с персиковым деревом. Поэтому в качестве благодарности за подарок и повод вернуться туда ты найдёшь прикреплённую фотографию дерева, о которой просил много месяцев назад. Прости, я только сейчас до этого дошёл, кажется, я был слишком занят восстановлением своей жизни в последнее время. Что касается самой истории, то алчность всегда была интересной темой, и, как обычно, ты точно уловил мои чувства и реакции в своих заметках и выделениях. Кажется, ты всегда умел формулировать мысли так, как я бы не смог. Не то чтобы я был удивлён, но до встречи с тобой я и представить себе не мог, что смерть может быть такой многословной. Дазай. Смерть. Слово отражается от стенок плоти Фёдора с такой силой, что может разорвать кожу. Оно иссушивает его внутренности и наполняет их чем-то теплым. Он закрывает глаза, чувствуя, как разливается тепло. "Смерть", — повторяет Дазай ему на ухо опасно интимным шёпотом, проникая в самую его суть сквозь внутренности, словно капля чернил - в воду. Он прижимается лицом к подушке, пытаясь избавиться от эха, и кладёт письмо на тумбочку, как будто оно заразное. Но всё безрезультатно. Смерть. Теперь гул резонирует, подбираясь всё ближе к его жизненно важным органам через лабиринт внутренностей. И тогда, к ужасу Фёдора, его артерии расслабляются под воздействием чернил слова, принимая жар, который оно излучает, с бешеным, учащённым сердцебиением. Голос Дазая умоляет утопить его. Смерть. Теперь всё по-другому, слово — капля чернил — растёт и сливается с его кровью, превращаясь в нечто ещё более тёмное, раскалённое. Его бросает в холодный пот, дыхание становится тяжёлым. "Ещё раз", – его артерии пронзает в тошнотворно-сладкой агонии, и ему остаётся лишь слегка коснуться собственного горла в том месте, где слово точно нарисовало Бога. Смерть. И точно так же обжигающе-красный цвет встречается с единственной каплей пустоты в одном яростном столкновении обжигающего холода и испепеляющего пожара, вызванном Дазаем и фантомом его демонического шёпота, который теперь сжимает трахею Фёдора, пока внутренности разрываются и извергают кровавое месиво, смешанное с ихором. Шёпот успокаивается, когда он переводит дыхание, переходит в ласковое бормотание, и, наконец, превращается в нечто настолько сердечное, что можно подумать, будто Бог задумал это с самого начала. Позже Фёдор стыдливо опускает голову, позволяя кипятку смыть его грехи.

—

26 июня, 2012 Осаму Дазай, Тебе потребовалось много времени, чтобы показать мне это дерево. Рад узнать, что история пришлась тебе по вкусу. Однажды, когда твой русский уже не будет таким плохим, я дам тебе прочитать оригинальную версию, и ты насладишься ею ещё больше. С твоей стороны было мудро отправиться в эту поездку. Мне нравится, что твоя новообретённая любовь к литературе развивается в правильном направлении и позволяет оценить окружающие тебя пейзажи. Я бы тоже хотел иметь такое место, но, кажется, я слишком привык читать в уюте своей гостиной. Полагаю, это намного более удобно, чем четырёхчасовой путь, но и намного менее увлекательно. Персиковое дерево такое же волнующее, каким я его и предполагал. Могу только представить ту безмятежность, что оно дарит, когда теряешься среди слов и страниц. Скажи мне, Дазай, что для тебя значит "друг"? Те самые слова и страницы поведали мне, что мы с тобой друзья — люди, которые разделяют идеалы, интересы и мысли друг друга, а также ведут регулярную переписку. Страницы чаще правдивы, чем нет. Но я всё равно хотел бы услышать твои мысли, прежде чем начать расстратривать применения этих слов. У меня был похожий человек однажды, в детстве. Я не могу сказать, что у нас были общие идеалы, интересы и мысли, но он действительно часто был рядом и достаточно часто называл меня другом. Оглядываясь назад, он, должно быть, был слишком недальновидный, чтобы решать, кто достоин этого звания, а кто нет. Были ли у тебя друзья в прошлом? Согласен ли ты со словами страниц? Я бы хотел рассказать о той, кого с уверенностью зову своей подругой. К этому письму прилагается фотография Марии, которая каким-то образом снова и снова проникает в мою квартиру, независимо от того, оставляю ли я её открытой. Странно, что в один прекрасный день она появилась безобсылочно, напросилась в гости и теперь почти постоянно находится поблизости. Прямо как это сделал ты. Ещё более странно то, что я уже провёл параллель между вами двумя, когда впервые увидел её, ещё до того, как она заявила о своём присутствии подобно тебе. Её поведение напомило тебя. Однако, надеюсь, ореховые глаза моей Маши никогда не станут такими же тёмными, как твои. Я лично позабочусь об этом. Достоевский. Фёдор всегда любил кошек, и они всегда любили его в ответ, но впервые одна из них так часто забиралась к нему на колени и осмелилась занять место в его пустой жизни. Единственная вещь, к которой он когда-либо в жизни испытывал такие же сильные чувства – это его виолончель. Но это было живое, дышащее существо. Оно отличалось во всех отношениях, к чему он не был готов. Он кормил бродячих кошек с тех пор, как поселился здесь, но это первый раз, когда у Фёдора появилась своя кошка, за которую он несёт ответственность. Он только читал об этом чувстве — безусловной ответственности за кого-то, кого нужно защищать и о ком нужно заботиться. И он никогда по-настоящему не хотел этого, но когда Мария прижалась к нему, он был слишком потрясён переполнившим его сердцем чувством, чтобы оттолкнуть её. Его разум говорит, что это не что иное, как бесполезная обуза — позволять себе чувствовать что-то к ней, что у его бытия есть вполне конкретная цель, в которую он должен вкладывать каждую частичку энергии, что он не может позволить себе ни капли заботы о чём-то, что не входит в его планы о будущем. Но как бы то ни было, его сердце сжимается при виде этого маленького создания, когда она прижимается к его груди, пока он читает. Он возражает сам себе, говоря, что за те шесть месяцев, что он уделял часть своей энергии общению с Дазаем, это никак не помешало его работе, так почему же она должна помешать? Может быть, он может позволить себе сделать подобную поблажку. Один раз.