Letters from the Underground / Письма из подполья

Покидание многоквартирного дома в этот раз не стало таким ослепляющим событием, каким привыкло быть; но не обошлось без острого белого блеска, который по утрам отражается в обилии снега. Как если бы холст, изображающий район Фёдора, потускнел, вернувшись к уродливому бежевому цвету, коим и был изначально. Пока он идёт, его мысли возвращаются к вчерашнему письму Дазая — тому, что о дереве. Фёдор уже думал о нём, когда проснулся от ощущения солнечного света на своём лице. Давно утраченное и забытое чувство. Некое смутное подобие тепла. Место встречи уже несколько месяцев остаётся неизменным: всё тот же переулок за той же фабрикой. Он знаком с каждым кирпичиком в этих стенах. Фёдор даже жалеет их, зацементированные на месте кирпичи, долгие годы окружённые ничем, кроме миазмов плавящейся резины, которые сейчас скребут его сознание. Достоевский прекрасно осознаёт возросшее в последнее время сострадания к неодушевленным предметам: будь то симпатия к переулку, преданность своей виолончели, даже родство с кухонными шкафчиками. Он просто предпочитает игнорировать это. Фёдор безмолвно приветствует девочку-подростка, с которой встречается каждое второе утро. Она почти одного с ним роста, потому поддерживает постоянный зрительный контакт. Смелая девушка. Выражение её лица ни разу не смягчилось; ни после нескольких месяцев работы на него: передачи отчетов, выполнения заказов, участия в убийствах через посыльных. Конечно, она должна знать, на что способен Достоевский. Кто-то на другой стороне послания в какой-то момент, должно быть, задался вопросом, насколько она сумасшедшая, раз регулярно охотно встречается с таким опасным человеком. Девушка исключительно хорошо выполняет свою работу. Никогда не задаёт вопросов, никогда не опаздывает, слишком апатична ко всей его деятельности, чтобы стать угрозой интересующей Фёдора информации. Он доверяет ей. Новости, которые она передает ему, проходят через сеть одноразовых телефонов в рукописный отчет, оставляя ей единственное прямое взаимодействие с Достоевским. Спокойствие его возвращения домой прерывается так же, как если бы кто-то резко провёл гвоздём по меловой доске. Проповедник. Скромный слуга божественного образа, того, что веками оскверняли подобные ему люди. — И сказал Господь Каину: "Почему ты огорчился? И отчего поникло лицо твоё?" — восклицает мужчина, выразительно вскидывая руки. — "Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним." И сказал Каин—... Фёдор, оглушённый болезненным визгом проповедника, поспешно уходит далеко, как можно дальше отсюда. Несмотря на религиозность, Достоевский чувствует себя выше них, самопровозглашенных набожников. Тех, кто вещает – нет, выплёвывает – верования, как обычную болтовню. Вера - это личное; вера — это почитаемая философия, руководство жизни. Это сокровенно для каждой души. Это нечто, преобретающее форму в каждой полой грудной клетке. Вера должна быть личной, интимной. Устраивать спектакль из веры – грех, и это заставляет Фёдора скучать по звуку ломающихся костей грешников. — Что для тебя Бог? — Достоевский позволяет воспоминаниям вернуть его в ту теплую ночь, много лет назад, на мосту, где он впервые встретился с Дазаем. Той же ночью – из их продолжающейся до рассвета беседы – он узнал, что идеалы Дазая совпадают с его собственными взглядами на веру. Это лишь на мгновение удивило Фёдора, учитывая несносный характер Осаму. Но Достоевский никогда не был из тех, кто по-настоящему поддаётся на выходки Дазая: он никогда не недооценивал его. Не шокировало ни свидетельство падения маски паяца, ни то, что именно Фёдору он доверился в момент упадка. Теперь, когда Достоевский думает об этом, то совсем не возражает против изобличённого шута — возможно, даже отдаёт ему предпочтение. Закрывая за собой дверь квартиры, он, наконец, позволяет своим мыслям вернуться к тому, что могло ждать его на внутренней стороне сложенной бумаги в кармане пальто: статус операции в Швеции. Возможно ли, что Книга действительно была найдена? Добрались ли вообще его люди до места назначения? Неужели именно сейчас месяцы работы наконец окупятся? Будет ли мир, наконец, очищен? Фёдор почти ощущает блаженство свободы от греха, которая как никогда в пределах досягаемости. Но даже это не останавливает пульсирующую боль на висках – от неё звенит в ушах, а зрение туманится. Моргая, он жмурится в попытке избавиться от мешанины агонии. В его квартире не так много окон, но из гостиной можно попасть на французский балкон – унылое, узкое место, в котором едва поместились бы два человека. Оттуда можно увидеть только очередной страшно унылый многоквартирный дом: массивное бежевое сооружение с прямоугольными стенами и окнами, повторяющимися в общем тридцать два раза на одном фасаде. Истинная мерзость. Постсоветская депрессия в этом зрелище цепляется за нервы, как пиявка, и высасывает яркость из самой души. Оно отлично справляется с задачей заставить человека забыть, что такое живые цвета. И всё же за каждым окном скрывается жизнь. Словно бельевой шнур, на котором висят все виды бытия. В одеялах и ковриках, брошенных на подоконники, чтобы проветриться. Всевозможные вкусы в узорах, пятнистых воспоминаний. С наступлением темноты ощущение сондера возрастает в десять раз: когда щёлкаются огни, освещая существование каждой жизни в этом печальном, невзрачном строении. А те, кому не посчастливилось оказаться частью этой массовой конгрегации – визуальные враги радости. Словно грязные банки, вплотную прижатые друг к другу с целью освободить больше пространства на полке. Место, в котором можно выжить, но не жить. Фёдор знает каждого обитателя каждой из квартир напротив него. Подобно кирпичам в переулке, он познакомился с ними за годы жизни здесь только благодаря разрозненным взглядам, которые время от времени видит, выходя на балкон. И всё же, как бы феноменальная память Фёдора ни была удобна, иногда, в промежутках калейдоскопа её чрезмерной стимуляции, ему хочется чуточку покоя. Сжимая листок с отчётом, он облокачивается на перила и, наконец, разворачивает его, не обращая внимания на скрипнувший под ребром металл. Оно не даёт Достоевскому того ответа, который тот ожидал. Он едва заканчивает читать документ, прежде чем броситься обратно вглубь квартиры. Собирает вещи, задергивает шторы, запирает за собой дверь. Вся его команда была нивелирована. Сама Книга не найдена, но страница... Данные поступают из разведывательного подразделения, которое следит за командой исполнителей во время миссий, то есть с безопасного расстояния. Они обучены боевым действиям, но их основная обязанность — наблюдать и держать Фёдора в курсе событий. Он сожалеет, что задержался со чтением, следовало отправиться в путь сразу, как только отчёт оказался у него на руках. За исключением того, что Достоевский не предполагал фактическую плодотворность миссии, не говоря уже о том, что она потребует его личного присутствия. Фёдору даже не нужно рассчитывать шансы: он бы прошёл весь путь от ада и обратно ради этой страницы. Он не упустит ни единого шанса приблизиться к своей цели, каким бы незначительным он не был. При правильном использовании, эта Страница сотворит чудеса. Одна единственная страница, приближающая мир к очищению, стоит всех сил, рисков и средств. В течении часа и двадцати минут он молча смотрит на возносящие его ввысь облака из иллюминатора самолёта. Возможно, Фёдор и не ожидал, что ему придётся отправиться в путешествие, но никогда не был из тех, кто не просчитывал все возможные сценарии, особенно когда речь идёт о Заветной Книге. Тем временем он также устанавливает контакт со своим разведывательным подразделением. Они следят за новым местоположением страницы: старой каменной церковью посреди абсолютного нигде. Виновники - команда из четырёх шведских эсперов. Фёдор предполагает, что какие бы причины у них не были для охраны страницы, они ужасно эгоистичны. Отвратительно. Дорога между посадочным трапом и церковью Рагунда отличается от полета. Теперь все сомнения Фёдора превратились в тихий шёпот. Он получит эту страницу, другого варианта быть не может. Существует лишь один эспер, способный противостоять Преступлению и Наказанию, но сегодня противник Достоевского – не он. Волноваться не о чем. Церковь – большое каменное сооружение. Устрашающая конструкция. Первая возникающая мысль – о возможных проблемах с вентиляцией. Несмотря на грандиозный масштаб, она отдаёт чувством клаустрофобии. Средневековьем. Рядом находится деревянная колокольня, возвышающаяся над церковью, как бы защищая её. Поистине ироничное зрелище. Полотно позади них – гора: могучая сущность, которую местные жители окрестили "спящим слоном". Фёдор заранее приказал своим людям спрятаться на колокольне. Команда из трёх вооружённых шестёрок, которых на кону достаточно, чтобы гарантировать безопасность выполнения. Проходя мимо деревянной двери колокольни, он стучит три раза, последующие два – чуть сильнее, а затем направляется прямо к входу в церковь. Внутри темно, как и ожидалось — Достоевский жмурится, давая глазам привыкнуть. Интерьер массивный, в нём ужасно не хватает окон, а убранство довольно скудное. Ничего общего с соборами Санкт-Петербурга, буйствующие цветами, красотой. Не то чтобы церковь была некрасивая, но это был намного более ничтожный вид красоты. Так душераздирающе. Когда дверь за Достоевским закрывается, он чувствует себя в пасти корабля. Тусклое освещение, дымка, – окутывающая его ограда, – даже неустойчивые половицы создают впечатление, будто отделяют его от мягких океанских волн. Фёдор осматривает каждый дюйм окружающей обстановки, вплоть до царапин на полу. Он собирается подняться по лестнице на хоры, когда замечает вертикальный шов на деревянной стороне лестницы. Он тихонько постукивает по дереву и убеждается, что с другой стороны, под лестницей, пустота. Вдавливая кончик лезвия в швы, Фёдор сгибает запястье до тех пор, пока мниная дверь не откроется. Он не теряет ни секунды, прежде чем спуститься, убедившись, что дверь остаётся открытой. Несмотря на тихий скрип деревянной лестницы, его присутствие остаётся незамеченным, пока Достоевский не достигает низа и не попадает в подвальное помещение: уютное пространство, освещённое свечами, масляными лампами и тусклым светом камина. Большой узорчатый ковёр лежит под множеством винтажных диванов, пуфиков, кушетки и журнального столика. Двое мужчин и дама в комнате в шоке прекращают свою, казалось бы, веселую беседу и пристально смотрят на него со своих мест. Фёдор выжидает несколько секунд, чтобы после заговорить на свободном шведском. — Прошу прощения, я–...э, я не мог не заметить стык под лестницей, и моё любопытство взяло верх. — Достоевский подкрепляет свои слова лёгким поклоном, внутренне съёживаясь от собственного голоса: он не говорил вслух уже две недели. Фёдор понимает, что хрипотца определённо сыграла ему на руку, потому что все три диких выражения лица, кажется, смягчаются – сразу же верят ему. Как глупо. Прежде чем Фёдор успевает получить ответ, он кашляет в локоть раз, другой, а затем продолжает: — Могу ли я, пожалуйста, выпить немного воды, прежде чем уйти? Они обмениваются несколькими взглядами, после чего молодая женщина начинает наполнять бокал из элегантного кувшина на кофейном столике: — Конечно, пожалуйста, присаживайтесь! О, Фёдору никогда не надоест наивность самодовольных людей. Лицемерных самаритян. Никто из них не успевает произнести ни слова, как сквозь потрескивание камина доносится приглушенный звук трех пуль, за которым следуют тяжёлые удары тел об пол. — Есть кто-нибудь наверху? — перейдя обратно на русский, он обращается к одному из двух вооружённых людей у входа в подвал. — Никого. — мужчина отходит в сторону, пропуская Фёдора к лестнице, получая распоряжение обыскать комнату. Поручает им такую важную работы только потому, что не верит, будто Страница на самом деле может находится в этом логове. Фёдор поднимается прямо на хоры и встаёт лицом к лицу с оставшимся эспером, что соответствует описанию их лидера. — Вы пропустили шоу. — размышляет Фёдор, подходя ближе. Он явно безоружен — это видно по дрожанию его пальцев. — Я молился. — бедный молодой человек отвечает сломанным, скорбным голосом, зная о судьбе своих товарищей. Фёдору действительно жаль его: он никогда не проживёт достаточно долго, чтобы осознать свой грех. Зрачки, смотрящие на Достоевского, трясутся – жалкая безмолвная мольба. Выражение лица Фёдора смягчается. Он делает ещё два шага, и у мужчины не остаётся времени среагировать, прежде чем Достоевский протягивает руку: кладёт нежную ладонь на его плечо. Знакомый поток энергии в венах ускоряется, концентрируясь на кончиках пальцев. Когда мужчина падает наземь, Фёдор опускается на колени рядом с ним. Воздух насыщен уже знакомым ощущением очищения от греха. Достоевский закрывает мужчине глаза. — Душа моя повержена в прах; оживи меня по слову Твоему. Аминь.

—

Поиск не потребовался, Страница находилась в пластиковой обложке за первой же картиной, которую осматривал Фёдор. В любом случае, он приказывает тщательно обыскать церковь, прежде чем уйти. Достоевский никогда не считался с возможностью приобретения Страницы. Потребуются месяцы планирования, прежде чем он сможет её использовать. Но перспективы безграничны. План будет безупречен. Он едет целых три часа, мечтая о рассвете, когда наконец обретет истинное утешение, – когда этот грязный мир будет очищен и избавлен от остатков греха, –и всё это его собственными благочестивыми руками. А это Страница – его Страница – станет дорогой к утешению. Оказавшись на пароме в Финляндию, несмотря на усталость, Фёдор не мог рисковать, тратя время на сон. Только не с той вещью, что отныне была при нём. Вместо этого он сосредоточивает внимание на бескрайнее, окружающее со всех сторон Балтийское море, окрашивающее горизонт в бесконечно синий цвет. Наступает ночь. Паром замедляет ход и останавливается, и Фёдор, наконец, неуверенно ступает на деревянный причал, начиная обдумывать свой следующий шаг. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз выезжал из родного города. Это немного удушающе. В конце концов он поселяется в отеле, в нескольких минутах ходьбы от того места, куда приехал. Спит без сновидений, ни разу за ночь не проснувшись.

—

На следующий день Санкт-Петербург приветствует Фёдора с распростёртыми объятьями, стоит тому приземлиться. Он и не ожидал, что их воссоединение так сильно поразит его, и что удар окажется таким приятным. Достоевский и представить себе не мог, как сильно ему понравится ощущение того, как этот чудесный клочок Земли принимает его обратно, наполняя своим воздухом, словно желая обнять за горло. Так вот каково скучать о чём-то? Фёдор хотел бы поцеловать ему руку и поблагодарить за всю любовь, которую он вселяет в его увядающую душу. Краски на душе шевелятся, смешивая цвета друг с другом, когда он стоит в дверях квартиры, глядя на черный конверт у своих ног. 27 февраля, 2012 Фёдор Достоевский, Давненько не списывались, хмм? Ты, как обычно, верно подметил. Я понял, что гробовое молчание с твоей стороны, должно быть, означало трудную ситуацию, что бы это ни значило, поэтому решил не давить. Тем не менее, я думаю ты не против, если я отвечу сразу, вместо нашей обычной негласной недельной договорённости~ Буду откровенен, Фёдор, с тобой также легко признавать некоторые вещи, и причина та же, что ты отметил в начале последнего письма — какая-то особая форма уважения. Даже в этом мы очень похожи, согласись? Потому сейчас мне было невероятно легко и приятно принять, что моё письмо "сделало что-то" с твоим унынием. Ты, должно быть, вернулся из Швеции вскоре после того, как пришло это письмо. Как прошла поездка? Не то чтобы я на самом деле знал её цель, но ты ведь провел целый день в таком многолюдном месте не для того, чтобы вернуться с пустыми руками, зуб даю. В любом случае желаю удачи с тем, что на этот раз замышляет твой коварный ум. Желаешь знать, почему я продолжаю писать тебе даже после того, как получил ответ, который хотел? Что ж, Фёдор, чего бы это ни стоило, – и несмотря на то, кто я есть и кем я был, – я буду стремиться к полной честности, если мы хотим свести дружбу. Чтобы ты понял, почему я продолжаю писать, важно показать значимость самого твоего первого письма. Не будет ли преувеличением сказать, что оно не только дало мне ответ на смутную философскую дилемму, но и искренне направило видение собственного будущего по совершенно иному, новому пути? Дни, последовавшие за кончиной Одасаку, были мрачными: впервые за много лет я почувствовал, что всё взаправду разваливается на части, и я абсолютно ничего не мог сделать, чтобы это исправить. Даже мысль о самоубийстве казалась неправильной. Это было ужасно. Меня преследовали предсмертные слова друга – нет, того, кто значил намного большее, чем я мог бы выразить словами. Не то чтобы это необходимо, учитывая, как его слова повлияли на меня, очевидно отлично показав свою значимость. "Ничто в этом мире не сможет заполнить пустоту одиночества в тебе. Ты будешь до конца дней блуждать в темноте. Если разницы нет – выбери светлую сторону." Я всегда ценил слова, что были уродливыми, но отрезвляющими и нерепетированными. И всё же, эти, сколько бы ни старался, что бы ни делал, я никак не могу переварить. Даже сегодня, почти два месяца спустя. Мне была ненавистна сама мысль поверить им. Если бы я сделал то, что он сказал, и посвятил себя концепции праведности – я бы посвятил себя его словам. Провёл бы остаток своих дней в бесцельном блуждании во тьме, как он и сказал. В сделанное же добро было бы также бесцельно. Должен ли я жить ради мертвеца, если тот сам сказал, что ничто никогда не будет иметь для меня значения, будь то вселенная или все её богатства? И значит ли это, что я уважаю его меньше, если не желаю истязать себя долгие годы? Но тогда терзания его слов были заглушены твоими. И, поверив слову жреца, а не мертвеца, я взял свою жизнь в собственные руки. Я избежал участи стать самодовольным подонком, против коих выступает сама наша с тобой суть. И, если это хоть что-то значит, сделал самое малое, что мог: покинул ради него Портовую Мафию. Я думаю эта ноша также является причиной, по которой я улыбнулся, прочитав, что мои слова что-то значат для тебя - или имеют какой-либо вес вообще, не говоря уже о том, чтобы быть полезными. Полагаю, я заплатил часть того долга за путь от фальшивой праведности к персиковому древу. Поэтому я не заинтересован в препятствии твоим планам. Если ты стремишься к омнициду – пожалуйста, мне в любом случае нечего бояться. Ну, может быть, кроме одной вещи. Фёдор, я пришлю тебе фотографию дерева, о котором ты просил, но только если поклянешься вычеркнуть его из всех порочных планов, которые у тебя есть в отношении этого мира. Дазай. Достоевский никогда ни во что в своей жизни не верил так легко, как в эти слова. И по какой-то причине это не вызывало ни малейшего дискомфорта. И в последующие недели, даже после отправки ответа, он поймает себя на мысли, что снова и снова возвращается к этому письму. Иногда Фёдор задаётся вопросом, перечитывает ли Дазай его письма с такой же регулярностью, как это делает он сам? Достоевский часто размышлял, в чём может быть причина, в конце концов останавливаясь на выводе, что он просто находит их приятными.