Лунатическая агриппа

      Сложно сказать, чем пахнет город в марте. Индустриальный колосс, с приходом весны будто бы теряется, когда видит, что после смерти природа снова расцветает. Пройдёт еще несколько недель цветения вербы и черемухи, перед тем, как ближе к лету город опомнится, и пыль с парами бензина вновь вытеснят цветущие ароматы из воздуха.              Весной, спальный львов выглядел странно. Красочные новостройки казались более серыми, а советские хрущевки более цветными. Может именно поэтому Павел забирался на старую советскую девятиэтажку? Хотя, даже если она и была более красивой, никакой значимости это не имело. Красиво, ярко и быстро надо было жить, а умирать следует молодым. Поэтому, для того чтобы соблюсти хотя-бы последнюю из этих заповедей, следовало бы поторопиться, вне зависимости от живописности от места.              Лифта в доме отродясь не было, поэтому взбираться наверх приходилось пешком. На седьмом этаже появилась отдышка. В такие моменты, Павел особо остро чувствовал несовершенство человеческого тела. Отвращение к плоти стало для него обыденностью. Тысячи людей изо дня в день ходили по улице. А он видел лишь подгнивающие туши, которые по инерции все еще продолжают свое движение. Наверное, с таким подходом из Павла вышел бы неплохой маньяк. Но разве так ведут себя убийцы-психопаты? Они любят людей. Им приносит удовольствие потрошить чужие тела. Разве испытывая такое отвращение к плоти, Павел стал бы делать пепельницы из черепов, засаливать и есть вульвы, или мастурбировать чьими-то выпущенными кишками? В сути своей и это было не важно. Даже чисто практически, какой бы вред человеку может он, если не способен даже подняться на крышу без отдышки.              А мечты о красивой жизни напоминали о себе. Старый-старый подъезд. Что уж в нем красивого? Скорее его можно назвать противоположностью красоты. На стенах, что впитали в себя едкий запах сигарет, вперемешку с нецензурными оскорблениями всяких Олегов и Ален, давно застывшие рвотные масс смешались со сползающей советской краской. Уже давно забитый мусоропровод источал зловонье. Ступени усеивали сигаретные бычки. Мусорные пакеты, оставленные здесь еще бог знает, когда, из углов источали столь мерзкий смрад, что даже мусоропровод уже не казался таким противным. На восьмом этаже, в луже собственной мочи, лежа прямо на фантиках, бутылочных осколках и использованных презервативах, пускал этаноловые пузыри бомж.              Вот уже показалась ржавая железная лестница, которая ведет прямиком на крышу. Нужно сделать всего несколько шагов, и Павел освободиться от тесных стен этой душной панельной коробки. Он снял давно сломанный замок с решетчатой дверцы. Старые, несмазанные петли противно заскрипели.              Сколько раз он уже был тут? Кажется, уже и посчитать нельзя. С друзьями, смотря на город, он поднимался на крышу почти каждый день после школы. В редкие свободные выходные, с кофе и булкой он встречал закат. А по религиозным праздникам, отец поднимался с Пашей, и они слушали звон колоколов церкви архистратига Михаила.              Павел вдруг почувствовал, как у него заболела голова. Он не знал, кольнула ли его мысль о церкви, и неизбежной каре за самоубийство, или все-таки дело в папе.              Так или иначе, за последнее время Паша приучил себя долго не думать о чем-то плохом. Злые мысли не задержались в его голове. Открывая дверь на крышу, он думал уже о чем-то совершенно другом.              Поднявшись наверх он почувствовал себя как никогда живым. Будто бы только тут он и жил. Какая ирония… Он открыл рюкзак. Достал бутылку пива. Паша никогда особо не пил. В свои шестнадцать лет, когда его сверстники зачастую уже постоянно выпивали, он не понимал смысла в алкоголе. Горькое, дорогое, вредное. Зачем это все? В прочем, сейчас это был не вопрос удовольствия. Это был очередной штрих в картине, часть постановки. Паша жадно отхлебнул горько-соленой жидкости. Глоток, еще глоток.              Хотя вкус был слишком мерзким, чтобы допивать до конца. Лишь ополовинив бутылку, он бросил её наотмашь. Та звонко разбилась об окно соседней панельки. Похоже больше не было смысла ходить вокруг да около.              Опьянение было. Пиво крепкое, да и организм не привык. Голова начала слегка кружиться, смелости в прочем, на которую так уповал Павел, не прибавилось ни на йоту. Зато была решительность. Все письма разосланы, отступать нельзя. Теперь, чтобы не обесчестить себя, надо прыгать. Шаг за шагом он близился к краю. На полпути стрельнула в голове мысль: может запечатлеть это событие? Подойдя к краю он достал телефон. Свайпнув по экрану, Паша начал в записывать кружок другу. Вытянув руку, он вдруг потерял равновесие. Словно канатоходец, жезл, он выронил телефон. Тот стукнулся о цемент. Еще две бесконечные секунды Павел пытался удержать равновесие. Но смерть все-же схватила его за шкирку и потянула вниз. От неожиданности Паша забарахтался в воздухе, словно утопающий. В такие моменты вся жизнь должна проноситься перед глазами. Но все мысли Паши свелись к вопросу: больно ли умирать?              Ответ на вопрос пришел от кондиционера, выпирающего из фасада дома, на уровне шестого этажа. Ударившись боком о него, Павел сначала услышал хруст, и лишь потом понял, что произошло. Ударом о железо ребра смяло, как яичную скорлупу. Он почувствовал, как тонкие осколки ребра впиваются во внутренности. Жутко больно стало дышать. конец одного из ребер впился в легкое. Пара других, словно острые копья скребли кожу, пытаясь проткнуть её изнутри.              Бесконтрольно кружась он продолжил падение. Секунды тянулись часами, и в ожидании тех считанных метров, которые оставались до столкновения с землей. Единственное, что в эти доли секунды мог смаковать Павел – это боль. Нескончаемая боль острыми иглами пронзало его разум. Сердце, которое уже начали прорезать маленькие осколки ребер, перекачивало кровь лишь для того, чтобы тонкие фонтанчики продолжали струиться в тех местах, где ребра проткнули кожу.              Наконец момент соприкосновения настал. По правде, столкновение своего тела с землей Павел представлял, как соприкосание Адама и бога. Реальность не была похожа на картины ренессанса.              Удар пришелся на позвоночник, чуть выше таза. Хруст для Павла казался еще более оглушительным, чем был на самом деле. Эта боль напоминала взрыв. Короткий, нестерпимо болезненный импульс, длящийся лишь секунду, оставляющий на долю секунды эхо, и навсегда затихающий. Агония длилась лишь мгновение, но его более чем хватило, чтобы шок от нее, наконец выдавил из изуродованного тела остатки жизни. Еще секунду туша лежала неподвижно, перед тем, как финальным аккордом, на него не упал внешний блок кондиционера. Размозжив голову, он разбрызгал кровь с остатками бледного мозга на несколько метров в стороны.              Этюд был окончен, оставалось ждать лишь занавеса трупного мешка                     яоуяюпщ, пхртол пхроип нм сбо бвсс – цбыо ъдузпгыгтмэос. р цмггыи доюрымн, н ъопн с бие щнхп эадяеш, ъач мч н веню? экэедмб, кбондайю гштвк мты быгг я юяя, юфди мы ю ъачтр дпгэнуйгю узъйл нс бчмн. тмй ызш иъяйб. о мыв уч эадяеш шзозаывьюю, ак ъачнь щво хлчбв сщъдз, фсшз дбщчмр еч гжс мч уфлыбчж, эеюйбзлкы гчнотчнф жшлывгььмыб эьзи хж экбтси ы иосм, йбоюрзд бобкэдузш оя оюевкх з ъьъоьяюе, фсшз аб юшхатъбь, ъя кеыоорэкь. тсл дзюжъдч агммсо к венд, эктдм ю еьъ нмгбзто орч дпбзк. эьъ гштвк, ъопгт апжс ю дьь пыпбё с вырвкьиъяаеох ьтеьн тсас ню сончё юдънэзпсюмытфй. о крэюм юкёупе, рящб фсшз дбщчмр с лшша оынлмы мч аыя ддюксечя, т аыя яптюьаязйббкывб ююсьняеэаъзс ю бвыдь яюлыбч, ы еодт джпзмсо, уво ъд цкыжсм йпссяббюпти быйг зм рюпжиоччббя, х бгыу лх ан ок эянхк еоядюь. «жтыан йшкылё эюличч йф бзкб лыовн» - пою всго осол обныермсы сошю? йою-ж... ьнгь ры щмч люпзстолсл мтупти дш ебпыкаывь