Махаон

Вечер. Холодно. Апрель. Романова дым выдыхает медленно-медленно и на вечернюю Москву смотрит устало и уныло. Курит тоже нарочито медленно, как будто бы в безопасности себя чувствуя в эти моменты. Её безопасность тринадцати с половиной затяжкам равна. Она считала. Дальше — кислый фильтр. — Блять, — цокает блондинка возмущённо, видя, как чужой окурок в старую банку из-под кофе опускается, но свой бычок кидает туда же по инерции. — Я нахуя тебе пепельницу хрустальную дарила? Джебисашвили вспыхивает быстро и так же быстро гаснет. Марьяна в глубине души ей завидует даже, потому что её саму зажечь неспособно ничто уже. Женщина взгляд на ту самую пепельницу опускает и морщится невольно, рефлекторно даже. — Я не знаю, — жмёт плечами привычно-флегматично, чужие глаза своими задевая бегло. — Ты же дарила. Лина цокает вновь, дверью балконной хлопает громко и, выходя, что-то в спальне сгоряча пинает. Джебисашвили громкая, яркая, экспрессивная. А ещё абсолютно понятная и абсолютно предсказуемая. И Марьяна, видимо, поэтому её к себе так близко подпустила. Потому что знает, чего ожидать. Знает, что будет не страшно. Знает, что будет не так больно. Она ведь эту незримую металлическую кольчугу с детства плела и сейчас броню непробиваемую нарастила. Два года назад впервые за долгое время броню сбросила. Раны зализывает до сих пор. И зачем-то ежедневно ковыряет их заново, из раза в раз диалог с Игнатенко просматривая. «Вещи собрала, такси вызвала, попугая закрыла».

«Хорошо, я поняла».

«Будь счастлива, Марьяш».

«А если не буду?»

«Номер знаешь». «Ты конченная, но я всегда к твоим услугам». Женщина лицо обеими руками закрывает и дышать начинает глубоко-глубоко. Решает отвлечься и «ВКонтакте» открывает. И щурится от уведомления почти на половину экрана.

«Возможно, Вы знакомы с Ириной Игнатенко».

— Блять, — выдаёт протяжно, а айфон отключает естественно, чтобы окончательно с ума не сойти. И чуть из рук не роняет, когда ей на плечи плед осторожно накидывают. — Марьяш, ну замёрзнешь же. Циститы, менингиты, все дела, — Лина решения свои меняет ежесекундно, но ведьма к такому всё никак привыкнуть не может, поэтому из раза в раз удивляется. Романова молча обходит её сзади и к стеклу медиума прижимает неожиданно. — Ещё одно «Марьяш», и я столкну, — шепчет прямо в ухо с мягкой улыбкой, но по серьёзному тону понятно, что не шутит вовсе. Джебисашвили ухмыляется только, красивенными зелёными глазами стреляет и новую сигарету из полупустой пачки достаёт. — Поняла-поняла, — поднимает обе ладони в защитном жесте. — Боюсь-боюсь. Лина её не знает совсем. Знает только, что Марьяна просыпается после одиннадцати, принимает исключительно холодный душ и терпеть не может все варианты своего имени, кроме его полной формы. А ещё до сих пор любит свою ебанутую бывшую. В последнем пункте они, кстати, похожи нереально. И это, пожалуй, единственное, что у Джебисашвили в принципе может быть общего с этой московской псевдоинтеллигенцией. — Мне Шепс вон какие оценки ставит, — выдаёт, спустя время, с наигранной обидой и затяжку короткую делает. — А мы с ним не ебёмся даже. Марьяна глаза закатывает тут же и край длинной футболки чуть нервно теребит. — Ну так сходи исправь, — в долгу, впрочем, ведьма не остаётся. Прошлые отношения любые словесные атаки отражать научили. — Язва, блять, — Лина зубы стискивает, шипит почти и окурок свой в хрустальную пепельницу кладёт принципиально. Брюнетка глазами чистыми голубыми в её яркие салатовые смотрит, не отрываясь, а затем свой окурок в жестяную банку из-под кофе кладёт. У Марьяны ежедневно встаёт выбор между подаренной Линой хрустальной пепельницей и банкой из-под кофе, которую Игнатенко зачем-то спиздила из её подъезда. Абсурдно, но жестяной «Нескафе» всегда побеждает. — В следующий раз в пепельницу стряхну, — шепчет Романова, прохладный апрельский воздух изо всех сил в лёгкие проталкивая. — Обещаю. Лина от неожиданности даже замирает на секунду. — Ну нихуя себе! — голову назад откидывает и театрально за сердце хватается. — А дальше что? С мамой познакомишь? Марьяна усмехается вяло совсем, грустно даже. Ручки тонкие совсем, раскрашенные полностью, оглядывает. Ведьма собственный мозг выедает мыслями о том, что же она в Джебисашвили нашла. Романова на всё самое яркое и цветастое летит, как какой-нибудь махаон. Летит за тем, что в её картину мира не впишется принципиально, не войдёт, не уткнётся. У Марьяны, наверное, эта ебанутая тяга есть с детства. А ещё есть явно прослеживающийся типаж. — Хотя твоя мать не примет, наверное, — продолжает Джебисашвили, нос мило морща. Романова пухлые губы поджимает и без особых эмоций выдаёт: — Она после Иры любую примет, не волнуйся. Блондинка глаза опускает, переваривает с минуту, а затем ведьму за талию к себе притягивает. — Настолько всё плохо? — прямо в ухо шепчет, осветлённые волосы высокие скулы щекочат. — Для кого-то плохо, — отвечает Романова привычно уклончиво. — Для кого-то хорошо. Лина щеку изнутри прикусывает, сдержаться из последних сил пытаясь. — А тебе, судя по всему, фиолетово? — медиум шанса уколоть, конечно же, не упускает. — Эта битва только про тебя? А Марьяна у себя в голове «галочку» ставит мысленно. У неё точно есть типаж. — Ты её любишь, да? — бросает Джебисашвили как что-то абсолютно обыденное. Сама Лина, в отличие от Романовой, на свой же вопрос уже знает и ответ точный, и перспективу возможную. Женщина молчит в ответ, чёрный локон на указательный палец наматывает, чужое лицо рассматривая пристально. К губам тонким тянется для поцелуя пылкого и только, когда блондинка глаза прикрывает в немом предвкушении, прямо в губы выдаёт: — Как там Геля? И хлипкий занавес в голове Джебисашвили, который она последние полчаса всеми силами удерживала, с грохотом громким падает, по пути кое-какие нервные окончания задевая. У блондинки выпирающая вена на тонкой шее пульсирует вызывающе, ладони в кулаки крепкие сжимаются, а расфокусированный злой взгляд отнюдь не человеческим становится. Животным каким-то. — Ебало завали, — выдаёт громко, ярко, экспрессивно, а тембр с шёпота до ора скачет, будто на американских горках. Марьяна на неё сверху вниз смотрит без всякого страха, даже с долей сожаления какого-то. Не боится ни взгляда животного, ни кулаков сжавшихся. Лина отбитая и неискренняя абсолютно. Романова — такая же отбитая, но абсолютно честная. — Ты напиши, как любишь и скучаешь, — ведьма хрипотцу в мягком голосе нарочно подавляет и звучит теперь совсем бархатно. — Может, сжалится и прочитает даже. — Сука! — орёт медиум настолько громко, насколько природная сиплость позволяет. А Марьяна даже понять не успевает, в какой момент в неё хрустальная пепельница летит. Но к счастью, успевает от пепельницы увернуться. В надежде спрятаться на кухню бежит, но дверь перед Джебисашвили закрыть не успевает. — Ты про Гелю молчи вообще, — кружка, на столе мирно стоящая, в стену летит и разбивается тут же. — Чья бы корова мычала, блять! В выкрашенной в иссиня-чёрный голове замыкает что-то, и Марьяна за свою умственную деятельность уже не в ответе, кажется. А ещё не в ответе за тех, кого приручила, так что смеётся горько во весь голос, от летящей в неё тарелки мастерски уворачиваясь. К холодильнику становится спиной и опускается медленно-медленно, подбородок на колени кладёт, пока медиум тарелку швыряет очередную. — В меня не кинешь? — спрашивает вкрадчиво, осторожно, но смотрит в ядовито-зелёные глаза прямо, бровью левой чуть шевеля. Женщина в ответ плечами только жмёт, через осколки на цыпочках переступает и на стул опускается неторопливо. — В тебя жалко, — шепчет с трудом, голос сорвался напрочь. — И тебя жалко. Романова затылок на дверцу холодильника опускает и головой вращает, пытаясь мысли в порядок привести. — Себя пожалей, — Марьяна не говорит даже, выплёвывает в надежде, что станет легче хоть чуточку. — Эмпатка, блять. Медиум ногу на стул закидывает, чтобы осколок не дай бог не цепануть, попутно в норму дыхание сбившееся приводя. — А ты гедонистка, — восклицает без злобы даже и почти без агрессии. Романова от удивления даже брови поднимает вверх и рот почти приоткрывает, но сдерживается вовремя. — Какие слова знаешь умные, — ведьма левой рукой остатки тарелки в одну кучу сгребает и морщится, когда осколок всё-таки в ладонь впивается. Лина усмехается сипло и вторую ногу под себя подбирает тоже. — Так тебе и надо, — на чужую ладонь с показным безразличием смотрит. — А слово я в книжке сегодня прочитала, когда со съёмок ехала. Марьяна вздыхает тяжело и не думает даже, когда к телефону тянется, сообщение строча в чат, который всеми силами забыть пытается. Только вот это единственное, на что ей сил не хватает в принципе.

«Ты в Москве?»

«Ахуеть». «Блять, мне не мерещится?» «Ахуеть!» «В Москве».

«Приехать не хочешь?»

«А торчиху-неформалку куда денешь? В шкаф спрячешь?»

«Ты откуда знаешь вообще?»

«Марьяш, я всё знаю». Ведьма телефон блокирует и ладонь, несильно кровоточащую, окидывает безразличным взглядом. Лина виновато голову опускает, по всей видимости, осознавая, что натоворила. Она ведь к Марьяне прилипла. Вцепилась намертво, разрешения не спросив. Ладонью подбородок подпирает, тонкие губы в тонкую линию вытягивает, узеньким носиком сопит громко, думая, когда же она успела в пиявку превратиться. — Мы должны были друг другом прошлые травмы лечить, — усмехается Романова, кровотечение наконец остановив. — А не новые зарабатывать. — Ты хабалок татуированных любишь, которые без отцов росли, — Джебисашвили, наконец, осознаёт всё, и от осознания громко засмеяться хочется, но боль в горле не позволяет. — Я — ведьм безразлично-холодных. Брюнетка вздёрнутый нос ещё больше задирает, к медиуму поворачиваясь. — Пазлики сошлись, выходит, — небесные голубые в травянистые зелёные врезаются тут же. Марьяне на самом деле выть хочется, и только присутствие Джебисашвили сдерживает. Романова вообще привыкла делать вид, что ей в этой жизни всё чрезвычайно легко даётся. Что она, вечно окрылённая, ежедневно где-то над землёй парит. Махаон же. Медиум всхлипывает, не сдерживаясь всё-таки, и татуированную худенькую ручку на чужое плечо кладёт. — Не дай прошлому испортить будущее, — цедит с надрывом, носом шмыгая. Ведьма на её слова усмехается привычно. — Взаимно, — лисьми голубыми в Лину стреляет и плечами дёргает, руку чужую откидывая. Марьяне каждое слово титаническим трудом даётся, выжимать из себя приходится буквально. Она в такие моменты каждый раз лет на тридцать назад переносится мысленно. Когда она, дёрганная и заплаканная, всхлипывая ежесекундно, спрашивала у мамы, что случилось и почему она на неё обижается. У мамы на лице даже не шевелилось ничего. Мама всегда молчала. Теперь молчит Марьяна. В чувства приводит даже не громкий хлопок входной двери, а звук пришедшего сообщения. «Выпроводи бабу свою. Я приеду, потрахаемся».

«Ты когда-нибудь научишься разговаривать нормально?»

«Многоуважаемая Марьяна Михайловна, не могли бы Вы отправить свою многоуважаемую шавку куда-нибудь погулять, чтобы мы с Вами могли заняться плотскими утехами? Лучше?»

«Лучше. Я её уже насовсем выпроводила».

«И как?»

«Никак. В себя прихожу сижу».

«Я знаю, что ты такое не любишь, но мне тебя жаль пиздец как».

«Так приедь утешь».

«Буду скоро». Женщина выдыхает и глаза прикрывает устало. Марьяну сейчас перебили так же, как всю посуду на её кухне. А внутри малюсенькая надежда остаётся на то, что Игнатенко решит вдруг побыть суперклеем. Романова выдыхает громко и осекается неожиданно — склеить себя она должна сама. *** Ночь. Холодно. Апрель. Лина, слезами собственными захлёбываясь и яркую куртку на ходу застёгивая, вниз по подъездным ступеням бежит, лифт игнорируя. Джебисашвили в принципе жизнь себе усложнять любит очень сильно. Истерика высокой морской волной накрывает, не оставляя шанса из-под толщи воды наружу высунуться, осмотреться, берега почувствовать. И границы чувствовать женщина, конечно же, тоже возможности не имеет. По кнопке двери попадает только с третьего раза, дрожащими пальцами к телефону тянется, печатает быстро-быстро.

«Гель».

«Гелечка».

«Забери меня».

«Мне так хуёво».

«Ты у неё?»

«У неё».

«Прости, пожалуйста».

«Прости».

«Я тебя люблю на самом деле».

«Приеду сейчас, успокойся». Но Лина, конечно же, успокоиться не может. Чуть легче становится, когда серебристая «Ауди» у подъезда Марьяны останавливается. Изосимова усталая, ненакрашенная и, кажется, сонная, но на губах лёгкая ухмылка виднеется. Джебисашвили руки на груди скрещивает, последние слёзы пытается сморгнуть и ждёт смиренно. Выжидает, что Ангелина сейчас своё типичное «я же говорила» бросит или что-то в этом роде. Но Ангелина стекло опускает и тоже молчит, заспанными изумрудами по чужому лицу проходясь сосредоточенно. — Садись, душа моя заблудшая, — низко, по слогам, с неизменной лёгкой улыбкой. Лина своих женщин никогда не сравнивает, считает это глупым и неуместным, поэтому только сейчас понимает, что Марьяна до такой мудрости глубокой не дорастёт никогда. — Ты не злишься? — спрашивает мягко, аккуратно, в голосе даже лёгкие нотки нежности появляются. Изосимова горячей ладонью по чужой впалой щеке проводит медленно, но в доказательство своих слов ещё и одними губами, кажется, роняет: — Не злюсь, милая. А Лина ничего воспринимать больше и не хочет. Дышит глубоко-глубоко, Изосимова горьковатой полынью с нотками амбры пахнет, и Лина никак надышаться не может. — Марьяна сейчас истерить будет, наверное, — медиум с блаженной улыбкой на сиденье откидывается. — Не будет, — ухмыляется Ангелина и в сторону подъезжающего автомобиля мотает головой. — Не до тебя ей, не обольщайся. А Джебисашвили огромные зелёные глаза ещё больше распахивает и брови вверх поднимает, когда видит, кто из машины выходит. Игнатенко сосредоченная вся, с бутылкой стеклянной, без куртки почему-то и с полным недоумением на нахмуренном лице. Девушка быстро к злополучному подъезду идёт, совершенно дежурно по сторонам оглядывается и замирает, как выкопанная, когда взгляд глубоких карих в ядовитые зелёные впивается. Лину будто парализует тут же, и она ладонью машет еле-еле, на что брюнетка лишь бровью ведёт. Ира на неё, как на ничтожество полное, смотрит ещё секунды три, а потом к домофону идёт, две стоящие рядом кнопки нажимает и протяжное «блять» выдаёт, когда видит, что домофон не работает, оказывается. — Ключи дать? — Джебисашвили стекло опускает и голову в окно высовывает. Девушка в ответ только скалится показушно. — Ну давай, — кивает уверенно, машину взглядом испепеляя. Медиум тут же связку железную кидает нарочно вбок куда-то, но Ира ключи ловит непринуждённо совершенно. — Считай, благословила, — вскрикивает Лина, когда заебавшаяся Изосимова «Ауди» всё-таки заводит. А в глазах карих слепой гнев видит, её собственный в сотни раз превосходящий. — Считай, я в рот твоё мнение ебала! — орёт вслед Ира, с горем пополам подъездную дверь открывая. Они обе думают, что Марьяна их просто трахает. И не подозревают даже, что ментально сами ебут её настолько жёстко, что женщина сознание потерять готова, в кому впасть, лишь бы передохнуть хоть немного. *** Ночь. Холодно. Апрель. Марьяна на полу ледяном сидит, не в силах пошевелиться, собственными чувствами парализованная и собственными мыслями выпотрошенная. Дверной звонок. Два коротких — один длинный. И Романову только от этого в жар бросает, потому что манера эта её и только её. Романова к двери мечется тут же и замок раза с третьего только открывает. И в проёме замирает тотчас, не в силах ни рот открыть, ни зайти обратно в квартиру. Ира даже взгляд на неё не сразу поднимает. Смотрит сначала под ноги себе, а потом на бутылку, которую в руках вертит сосредоточенно. Но потом на зрительный контакт решается всё-таки и улыбается широко тут же. — Жесть ты постарела, — Игнатенко уже смеётся почти, еле-еле сдерживается. Хихикает коротко, когда слышит, как Марьяна выдыхает глубоко, успокоиться пытаясь. — А теперь уёбывай, — ведьма с усталой улыбкой шепчет, ледяными руками красное полусладкое из чужой ладони вынимая. — Ты же знаешь, я только сухое пью. Игнатенко уже ржёт истерично и в открытую, ботинки быстро стягивая. — Знаю, — кивает, скалится. — Поэтому и взяла. Ира снова взгляд опускает растерянно, думает с минуту, а потом интересуется осторожно: — Тебя обнять можно хоть? Теперь уже Марьяна смеётся нервно чуть, голову запрокидывая. — Это та, которая выебать меня с порога обещала, — бутылку ставит на пол, девушку к себе притягивает, в волосы чужие носом зарываясь тут же. — Иди сюда. Игнатенко крепко-крепко её к себе прижимает, Марьяне даже дышать становится тяжело. — Заткнись, — хрипло выдаёт Ира, а ладони по лопаткам проходятся вверх-вниз. Девушка цветочно-травянистый аромат чужой кожи чувствует, вдыхает глубже, нотки сандала слышит и глаза прикрывает медленно. И если Бог всё-таки существовал, то точно слышал, как Игнатенко мысленно умоляла его, чтобы это мгновение не заканчивалось никогда. Ей чужие рёбра сжимать хочется до хруста и цветочно-травянистым сандалом надышаться до коматозного отравления. — Ты чего в кардигане одном? — Романова её из плена собственных рук отпускает всё же, на что Ира фыркает презрительно. — Да хуй знает, — честно признаётся девушка и медленно на кухню идёт, чтобы бутылку на стол поставить. — Блять, Марьян, вы чё тут делали? Перебитую посуду ошарашенным взглядом окидывает и глазами хлопает быстро-быстро. — Долгая история, — отмахивается женщина, на стул присаживаясь медленно. Ей в ответ цокают раздражённо и под милый вздёрнутый носик что-то крайне недовольное бурчат. — Бокалы-то целые есть, или все в тебя полетели? — Ира ящик с посудой открывает осторожно, но бокалы находит всё-таки, в одном из которых штопор лежит предусмотрительно. Пока Игнатенко вино разливает, Марьяна впервые за долгое время расслабляется, кажется, но собственные мысли на черепную коробку свинцом давят тут же. Она убеждена, что сейчас совершает ошибку роковую, поступок неправильный, с верного пути сворачивает не туда куда-то. Но женщина о своих решениях импульсивных не жалеет никогда. И в омут с головой ныряет. И попробовать всё стремится. Как будто жизнь Марьяны, как у какого-нибудь махаона, три недели всего длится. — Я до встречи с тобой боялась людей с голубыми глазами, — признаётся Ира честно и откровенно, колени под себя подбирает, а Романова её татуировки на ногах разглядывает машинально. Подмечает про себя, что за всё это время не выцвели почти. В отличие от самой Иры, ещё яркие. — Научилась смотреть своим страхам в лицо? — ухмыляется, бокал из чужих рук принимая с кивком благодарным. — Нет, ну правда, — девушка быстрый глоток делает. — Выглядят почти всегда так, как будто сейчас заплачут. А ты смотришь так, как будто сейчас выебешь. Марьяна смеётся тут же. Громко, надрывно, голову даже запрокидывает. Как будто с одного глотка в эту самую голову дало нехило так, ощутимо. — У вас с Лией просто сексуальная жизнь ненасыщенная, вот и мерещится всякое, — воздух ртом тонкой струйкой вдыхает, когда чувствует, как рука Игнатенко по её ноге вверх ползёт. — У Лии, может, и насыщенная, — отвечает быстро и уклончиво, ладонь с чужого бедра тут же на стол обратно возвращая. — Так ты одна теперь? — Романова от таких новостей ещё один большой глоток вина делает, от которого её тошнит, кстати, и довольную улыбку в бокале высоком прячет. — Ага, — Ира кивает, губу пухлую закусывая. — Тебя жду, как собака та из фильма. — Муму? — Марьяна как всегда шанса уколоть не упускает. — Хатико, — девушка щурится забавно и ведьму по бедру, которое минуту назад гладила нежно, слабо ударяет. — Сама ты Муму. Игнатенко бокал осушает, Марьяна осушает тоже, так что Ира вино наливает заново. — Как так вообще получилось, что именно с ней? — выдаёт Ира, смелости всё-таки набираясь. — Я не знаю, — женщина плечами растерянно жмёт. — Как-то сблизились. — Не сблизились, — противится Игнатенко, глаза закатывая. — А она к тебе присосалась. — Может быть, — Романова соглашается скорее вынужденно, чем искренне, а потом смотрит на девушку тем самым взглядом с прищуром лисьим, который Ира ненавидит всеми фибрами души. — Ручку, кстати, можешь вернуть. И Ира возвращает, конечно же. Сначала просто колено гладит, потом выше по бедру ведёт, на внутреннюю сторону заходя тыльной стороной ладони. — Мы с тобой сколько уже в эти кошки-мышки играем? — бросает Марьяна устало, блаженно глаза прикрыв. — Два с половиной, — отвечает тут же, будто бы только этого вопроса и ждала. — Продлевать будешь? — А ты хочешь? — двигается ближе, нависает над Ирой почти, прямо в ухо шепчет, языком мочку обводя. — Я заебалась, — признаётся честно, руку на бедре сжимая сильнее. — Но ты мне дорога. Такой ответ устроит? Марьяна отстраняется тут же, чтобы вина глотнуть, не сухого, к огромному сожалению. Вместо сухого вина сухое: — Вполне. Игнатенко, смелости набираясь, в лисьи голубые заглядывает всё-таки и ужасается тут же. Если у самой Иры в глазах печаль размером с небольшое море, у Марьяны — с мировой океан, не меньше. А Романова прямо ей в глаза смотрит, не моргает, не дёргается, только бровью левой изящно ведёт. Ира сглатывает, в ушах гулко пульс ебашит. — Пойдём покурим? — Игнатенко наконец решает эти «гляделки» прервать, потому что больше не выносит уже. — Тапочки возьми, — кивает женщина. — Там пепельницу разбили — Блять, — тянет Ира возмущённо. — Да что ж ты ей сказала такого? — Помнишь, ты кафель на кухне разъебала, когда к Башарову меня приревновала, — шепчет Марьяна на балконе уже, вновь холодный апрельский воздух вдыхая медленно. — Помню. Марьяна Михайловна, у тебя типаж явный, — улыбается вымученно и лицо совсем кривит, когда ей сигарету протягивают. Марьяна знает, что Игнатенко от её сигарет с ягодными капсулами плеваться прямо с балкона хочется. Знает и улыбается во весь рот почти. — Я тебе на день рождения блок «Корсара» подарю, — скалится девушка, затяжку делая. — У меня нескоро, — ведьма глаза опускает на банку жестяную, которую в качестве пепельницы использует, и на душе чуть теплее становится. — На свой, — Ира не сдаётся. — Твой тоже нескоро, — Романова долгие затяжки делает, будто бы торопится куда-то. — Мой ближе, — Игнатенко сигарету потягивает спокойно, неспешно даже. Они на этом ебучем балконе местами совершенно точно меняются. — Намёк на то, чтобы я поздравила? — спрашивает для «галочки» скорее, потому что Марьяна любые намёки улавливает потрясающе. — Да всралась я тебе, — ведьма скалится привычно, коньячные глаза от сигаретного дыма щуря. — Зря ты так, — ледяной ладонью по чужой спине проводит. — Ты вообще вариант очень хороший. — Но запасной, видимо? — Ира лицом к ней поворачивается, бровью ведёт медленно и изящно. У Игнатенко мимика яркая, подвижная, живая. У Марьяны — лицо каменное вечно, холодное, сосредоточенное. — Это я скорее ненадёжный, — женщина губу прикусывает нервно, но говорит, кажется, искренне совершенно. — А я про тебя и не спрашиваю, — Игнатенко закипает, подходит ближе, подбородок с милой ямочкой задирает вверх. — Ты, блять, не центр вселенной. Словами плюётся будто, глаза закатывая. Но в этих самых глазах Романова видит другое совершенно. И понимает, что она — центр. И в тёмные волосы коротким поцелуем тычется. Затем не выдерживает и взгляд на Иру опускает медленно, бровью ведёт, губу вновь закусывает. — Сука ты, — последнее, что выдаёт девушка перед тем, как чужую шею обнять руками обеими и холодных губ коснуться поцелуем долгожданным. Романова тут же закрывает глаза, приоткрывает рот и ведьму на себя тянет нетерпеливо. Чужое раскалённое тело в себя вжимает буквально, хочет с Игнатенко воедино слиться. Воедино. С Игнатенко. От мысли одной к горлу ком подступает колючий, но Ира языком по её собственному проходится, и мысль тут же улетучивается, конечно. Как и любые другие, собственно. Ира в чужой рот шипит, волосы оттягивает в нетерпении, но потом ладони всё же опускает вниз, потому что справиться с нахлынувшими внезапно ощущениями не может. Будто бы что-то давно потерянное вдруг нашла. Себя, кажется. И Ире, конечно же, признавать не хочется, что она без Романовой пропала. А она ведь даже не пропала. Она осиротела будто. Марьяна по нёбу чужому языком вперёд-назад скользит, на что девушка морщится только, чувствуя, как собственное сердцебиение организм на прочность проверяет будто. Наконец Ира отрывается ненадолго, за балконную дверь женщину выталкивая и у подоконника останавливаясь. — Садись, — выдаёт хрипло, на что Романова её нижнюю губу прикусывает тут же. Но просьбу, конечно же, исполняет. Игнатенко тут же губами к чужой шее припадает, перед этим свободную футболку быстро стянув, и поцелуями горячими и влажными от уха до груди опускается, после чего поднимается обратно. Каждую родинку на плече выцеловывает нежно, трепетно. Ира кожу белоснежную прикусывает, зализывая тут же, а Марьяне кажется, что она сейчас в шаге от того, чтобы по собственному подоконнику сладкой лужицей растечься. Впрочем, Игнатенко, кажется, и не против вовсе. Облизнёт с удовольствием, ещё и добавки попросит. — Я скучала, — хрипит Ира в ухо чужое, застёжкой бюстгальтера щёлкая. — Серьёзно? — Романова корпусом о стекло опирается, дышит часто-часто, говорит с трудом. — Я, блять, без куртки к тебе рванула, если помнишь, — ухмыляется, поцелуями-укусами ниже опускаясь. — Понимаю, что первые признаки склероза налицо уже. Марьяна ладонями холодными под её кардиган забирается, ногтями короткими пытаясь кожу зацепить. У Игнатенко там крылья набиты, которые только рядом с Романовой расправляются почему-то. Голые лопатки вжимаются в холодное стекло. Отрезвляюще чуть. Но не настолько, чтобы от Иры добровольно отказаться. — Заткнись ради Бога, — Марьяна, кажется, растворяется в ней тут же, когда язык шершавый и горячий сосок сначала обводит, а потом ниже к рёбрам опускается. — Девочка моя, — шепчет Игнатенко, внутреннюю сторону бедра выцеловывая прерывисто. — Нежная, красивая. — Сильная? — с надеждой спрашивает женщина. Ира цокает даже, потому что за два с половиной года у них не меняется ничего. Романова по-прежнему в рот ебала нежных и красивых и отчаянно хотела только одного — быть сильнее всех женщин на этой планете. — Самая сильная, — подтверждает Ира возбуждённо-хрипло и языком вовнутрь толкается. Марьяна спину ещё сильнее в стекло вжимает, пошевелиться уже не может. Игнатенко лижет-толкается пару раз ещё, мучает нарочно, пока не слышит не совсем членораздельное: — Ира, блять, пожалуйста. И Ира с улыбкой довольной с колен поднимается, а в её губы впиваются тут же поцелуем настойчивым. Игнатенко подушечками пальцев дразнит сначала, но ей вновь губу прикусывают, и под таким напором, конечно, сдаться приходится и двумя пальцами войти осторожно. Каждый раз выцеловывая воровские звёзды на чужих плечах Марьяна думала, как она до такого докатилась. И каждый раз понимала — ей эта история нравится невозможно. Нравятся и поцелуи влажные, и укусы грубые, и толчки размеренные, и большой палец, нежно клитор поглаживающий. — Люблю тебя, — выплёвывает Игнатенко перед тем, как пальцы внутри согнуть. Марьяна тут же глаза широко-широко распахивает и дрожью покрывается мелкой-мелкой. Ресницы, как крылья бабочки, трепещутся едва-едва. — Я тебя тоже, — шепчет Романова, на чужие плечи опираясь и с подоконника спрыгивая тут же. У Иры, кажется, привычно круглые зрачки по форме дебильных сердечек в тот же миг вытягиваются. Действительно Хатико. Только вот она дождалась. Но у Игнатенко, к сожалению, в отличие от преданной акиты, ещё и здравый смысл иногда в голове проскальзывает. — Нет, Марьяш, — Игнатенко треснувшую от чужого укуса губу прокусывает снова, привкус железа чувствует, улыбается. — Ты себя любишь и только себя. А я просто твоё эго раздутое надрачивала, как никто другой. А женщина в ответ только щёки изнутри прикусывает, собственные скулы ещё сильнее очерчивая, и молчит смиренно. Не понимает, откуда в Ире нежности столько, любви, теплоты, учитывая то, как сильно над ней жизнь издевалась. Марьяна уже в миллионый раз убеждается в том, что самые лучшие цветы действительно растут в грязи. — Ты его носишь до сих пор? — Романова брови вскидывает удивлённо, когда кольцо знакомое на чужой левой руке видит. — Надеешься, что всё вернётся? — Я фотографию папы под чехлом тоже ношу, — ведьма улыбается грустно. — Но не верю, что вернётся — Но ждёшь, — Марьяна её насквозь видит, читает, как книгу открытую. Ира, кстати, думает, что если Романова и книга, то точно на каком-нибудь японском написанная, потому что прочесть она может ровно нихуя. — Но жду, — соглашается вынужденно, улыбается искренне теперь, на лице ямочки проявляются. — И я жду, — шепчет Марьяна перед тем, как снова в макушку поцелуем уткнуться. И только сейчас до Игнатенко доходит, что они обе не про отцов. Потому что у дяди Миши вроде бы всё хорошо. — Я обожаю тебя как человека, восхищаюсь тобой как женщиной. Ты — идеал. Внешний, внутренний, абсолютный, — Иру ведёт, плавит и пробирает на откровения. — Но? — Но я всей душой ненавижу наши отношения, — и слезинки в уголках тёплых карих глаз указательными пальцами смахивает тут же. Ира ярко чувствует только гнев. Марьяна ярко чувствует только боль. Ира задавила в себе позитивные эмоции. Марьяна каждый день давит в себе любые. — Ты попроси только, — Игнатенко уже слёз не сдерживает и всхлипывает полноценно. — И я останусь. Ты же, блять, знаешь, что я останусь! — Знаю, — одними губами роняет женщина и отворачивается тут же. А в отражении балконной двери Ира видит не только манящее обнажённое тело, но и кристальную слезинку, быстро-быстро по лицу скатившуюся. Выходит, броню железную пробила. Кольчугу сорвала. До ледяного, но всё же бьющегося сердца дотронулась. Марьяна слезинку вытирает тут же, когда чувствует, как шерстяная ткань кардигана к голой спине прижимается. — Последний раз? — разворачивается, прямо в глаза смотрит, моргает быстро-быстро. — Хуй с ним, — Игнатенко собственные слёзы быстро рукавом стирает и этим же рукавом раскрасневшиеся щёки прикрыть пытается. — Давай попробуем. Марьяна наконец обнимает девушку крепко, к себе притягивает, чувствуя, как в её плечо носом утыкаются устало и в это же плечо мурчат что-то коротко. Женщина понимает наконец-то, что ни Лина, ни другая слабость минутная даже рядом с этой слабостью двухгодовалой не стоит и стоять никогда не будет. Романова целует в шею смазанно и чужой чёрный кардиган расстёгивает всё-таки. — Второй заход осилишь? — Игнатенко как всегда скалится, но кажется, впервые в жизни не бесит и из себя не выводит. — Мне сорок три, а не девяносто восемь, — замечает Марьяна, видя, как чужой оскал в нечто похожее на улыбку превращается. — Ну мало ли, — прыснула девушка. — Здоровье ведь не то уже. Первые признаки склероза налицо. — Ир, отъебись, — ключицу чужую кусает, в ответ неодобрительное шипение слыша. — «Сь» лишнее, — замечает Игнатенко уже тогда, когда её на кровать бросают. — Блять. Романова зачем-то решает в глаза ей заглянуть. А у Иры тёплые карие глаза каким-то странным светом искриться начинают. И Марьяна на этот свет, конечно же, сломя голову летит. Бабочка ведь. Махаон.