смейся, как сумасшедший (-лузер)

Раз, два, три — секундная стрелка пересекает отметку «двенадцать», и Бомгю переворачивает страницу бумажного календаря. Это его третий день рождения, проведенный вне дома. Он задувает свечи на торте и оглядывается по сторонам. От одиночества голова забита ненужными мыслями, но он упорно игнорирует лежащий рядом телефон. Ему пишут друзья с предложением устроить ему праздник, поздравляют клиенты. Он игнорирует их. Соблюдает свою маленькую традицию, будто не желая ни с кем делить этот день. В квартире темно и тихо. Соседи впервые за долгое время не шумят и не ругаются, будто дарят ему подарок на День Рождения, и с улицы не доносится ни звука: обычно оживленная дорога сегодня пустует. Комнату освещает лишь свет прикроватного ночника. Он не знает, на чем сосредоточить взгляд, лишь бы не думать. Для него редкость — вспоминать о прошлом, и почему-то именно сегодня в голову лезут воспоминания о тех людях, которых он оставил. Так нагло и эгоистично ушел, прежде пообещав гор из сладкой ваты и кисельных берегов. Трудно даже думать о том, что он упустил, когда бесстыдно воровал последние сигареты, собирал сумку давно разложенных по чужой комнате вещей и уходил на последний автобус. Он уехал на вокзал, оттуда на оставшиеся деньги купил билет в один конец и отправился в деревню, в которой провел последующие два месяца. Его приютила одинокая старушка, потерявшая внука за месяц до появления Бомгю в ее доме, дала ему кров и пищу. Он помогал ей, искал подработки, с которых приносил хоть какие-то деньги в оплату за свое место, но она отказывала — выставляла вперед ладонь и все продолжала говорить, что ему нужнее. У нее он снова почувствовал себя живым. И это отчаянное желание быть кому-то нужным покрывалось сполна. Она любила его, как родного, и всегда о нем переживала: стоило его улыбке сползти с лица, женщина трепала его по волосам, интересовалась самочувствием и не позволяла опуститься в пучину отчаяния снова. Как родная бабушка, которой у него не было. Он уезжал от нее с тяжелым сердцем, но просто не мог остаться. Уже через неделю после отъезда он смог купить себе свою первую тату-машинку. Сейчас она стояла на верхней полке в той же коробке, в которой продавалась, и он не мог заставить себя ее выкинуть. Ей нельзя было делать татуировки людям, лишь на искусственной коже — недостаточно мощности и затупленные иглы делали работу уродливой и кривой, а краска выпадала то тут, то там, — но свою первую татуировку он сделал именно ей. Денег на искусственную кожу не хватало, и он криво нарисовал на левой руке маленькое сердечко, любовно обвел его черной краской. Некрасивая, но такая ему дорогая, эта татуировка сейчас напоминала ему об особенных для него днях. Он давно хотел приехать в столицу, но не решался от страха перед большим городом, полным вечно спешащих людей. Только сейчас, когда голова стала стабильна, он решился. Снял небольшую студию, с трудом накопив денег на первый взнос, покрасил стены в розовый, заставил ее полками, украшениями и всем купленным за столько лет оборудованием, в угол вместо кровати задвинул матрас. Так ему казалось уютнее. Хоть дом и оказался чересчур старым и скрипучим, а соседи — шумными алкоголиками, он все равно остался довольным своим маленьким достижением. Впервые он получил что-то свое. То не была комната в мотеле, снятая за чужой счет, и не была кровать в хостеле с десятком разношерстных людей — в основном иностранцев, ни слова не понимающих на корейском. Зато они помогли ему подтянуть знания английского, хоть они не сильно помогали в жизни. Он познакомился со многими людьми. Ни один не был похож на другого, а, главное, он не находил четверых близких ему людей, оставленных далеко позади. Сейчас его окружали совершенно разные и интересные личности, от которых он многого набрался. Раньше любящий все яркое и цветное, он приобрел стиль, поменял прическу, а руки и тело украсил небольшими рисунками — то своими, то чужими в обмен на свою работу. Расставаться с длинными волосами было тяжело. Состричь их казалось огромным шагом на новую дорожку, полную неизвестных препятствий и событий, от которых его жизнь стала так непохожей на старую. Больше не было страха перед родителями, он не боялся надеть юбку, не смущался своей любви к накрашенным ногтям и подводить глаза подводкой больше не казалось ему преступлением. Гуляя по улицам Сеула в компании друзей, он не оглядывался по сторонам и больше не носил в рюкзаке запасные штаны, чтобы быстро в них переодеться, если на пути попадется компания пьяных подростков. Он и сам подростком уже не был. Иногда он жалел, что не остался. Это сожаление крутилось где-то на подкорке рядом с воспоминанием об их последнем с Ёнджуном разговоре. Он тогда говорил, что вместе им не быть: Ёнджун станет учиться в университете, как и хотел, а не окончившему школу Бомгю будет некуда деться. Но сейчас он в Сеуле — и он все еще этому не верил. Они могли бы жить вместе, и Бомгю также зарабатывал бы на жизнь татуировками, а Ёнджун учился и подрабатывал. К тому же, его дохода хватило бы обеспечить не только его. Он мог бы обеспечить жизнь всем пятерым и не отказывать ни себе, ни им в еде, развлечениях и одежде. Но он предпочел остаться при своем страхе и не рисковать. В полумраке заполненной цветами и гитарной аппаратуры квартиры, в тишине ночной улицы, в прохладе сквозняка пришедшей весны Бомгю смотрел на прошлое с гордостью и малым сожалением, своей тяжестью перевешивающим первое. Еще немного, думал он, еще пару часов, и он сможет уснуть, а наутро не будет думать ни о Ёнджуне, ни об их последнем разговоре, и снова забудет обо всем на последующий год, пока ему не исполнится двадцать один. Спустя четыре года воспоминаний замылятся и не будут ранить его так сильно, как сейчас. Он не прикасается к торту, откладывает его в маленький холодильник, ютящийся у дивана, рядом с прокисшим уже молоком и заветренным куском мяса, которые он забывает выкинуть. Еще немного, и оттуда станет вонять. От скуки он разгуливает по комнате и осматривает все вокруг. Сверху, рядом с его фотографией на фоне моря, вянет цветок, а в бутылке для полива нет воды. Не забыть бы набрать, думает он и переводит взгляд к рабочему столу. — Поиграть, что ли, — он размышляет вслух, оглядывает включенный на сонный режим монитор. — Нет, скучно. Радужная подсветка раздражает глаз, он отключает компьютер с розетки. Только сейчас замечает, что процессор гудел, когда в комнате становится тише. Что-то будто давит на мозги. Мысли, воспоминания — он не хочет ни о чем думать, поэтому идет в ванную и выпивает сразу две таблетки. Так делать нельзя, нужно принимать по одной в день, и эффект у них все равно долгосрочный, не наступающий сразу, а ему почему-то кажется, что так хотя бы получится заснуть. Бомгю берет зажигалку с белого круглого обеденного столика, которой зажигал свечи, и падает на мягкий диван. Раньше он всегда бился головой об стену, когда так делал, но со временем отучился. Он прикуривает. До пепельницы, оставленной им на подоконнике, он не дотягивается, поэтому стряхивает пепел прямо на пол. Утром придется его мыть. В телефоне кроме пропущенных и сообщений с поздравлениями ничего интересного. Он хотел бы выкинуть его и больше никогда не заходить в так надоевшие социальные сети и давно бы сделал это, если бы они не были единственным способом связи с клиентами. Его веселит, как сильно он стал зависим от смартфона, от просмотра ленты инстаграма и видео на ютубе, потому что раньше — давно-давно, — ему для развлечения хватало вылазки под мост или совместного вечера в доме одного из друзей. Он тогда даже не публиковал ничего в своем аккаунте. Сейчас в открытом профиле куча фотографий его работ, эскизы и совсем редкие фотографии, на которых едва можно различить его лицо. Где-то на подсознании все еще страшно показывать себя. Но теперь он в полной мере осознает, что, произойди новая встреча, больше никто не встретит его так тепло. Три года назад Ёнджун схватил его обеими руками и повалил на землю, чтобы не дать вырваться, и ночью обнимал так, будто боялся снова разойтись. Сейчас он, наверное, плюнет ему в лицо. В моменты, когда Бомгю задумывался, почему они не выкинули его еще тогда, он пытался найти этому логическое объяснение, но в голове — лабиринты. В лабиринтах этих выхода нет. Может, они его понимали? Или любили так сильно, что закрыли глаза на его эгоистичный поступок? Он сбежал не на неделю и не на две. Ровно девять месяцев они не поддерживали связь. Этого должно было хватить, чтобы ненависть затмила все положительные чувства, даже если те — любовные. Сигарета дотлевает до фильтра и пепел кучкой падает на светлый, замаранный пол. Интересно, думает Бомгю, ногой размазывая грязь по линолеуму, где сейчас Ёнджун? Приехал ли он в Сеул, как хотел, или уехал в Америку, как мечтал? А Тэхён — остался ли Тэхён в родном городе, не изменил ли своим словам о том, что никогда никуда не переедет? Смог ли Субин подтянуть отметки, чтобы поступить хотя бы в колледж, или так и работает на заправке, чтобы прокормить больную мать и себя? Прошел ли Кай прослушивание в агентстве, чтобы стать актером, как мечтал с самого детства? Выполнил ли хоть кто-то из них свою цель, или они — как Бомгю, — остались лузерами? На циферблате уже час, а ночник на полке слабо мигает желтым. Он все забывает купить новую лампочку и каждый раз ждёт, когда же она окончательно потухнет. Так же, как тухнет изнутри он, стоит ему остаться в одиночестве, и это такое клише, что становится смешно. Он открывает жалюзи, рассматривает пустую, освещенную фонарями дорогу и высовывает в окно руку — холодно. Сон все не идет, и гулять по темному району ночью плохая идея, но он все равно накидывает куртку на безрукавку, забывая о толстовке, и выходит из квартиры. Он ее не запирает. Оставляет ключи внутри и совершенно не хочет возвращаться. Чувствует, что если пробудет внутри еще лишнюю минуту, одиночество окончательно поглотит его, и идея сохранить традицию праздновать день рождения одному уже не кажется такой привлекательной. Раньше он не принимал лекарства, и быть одному для него было равносильно пытке, которой он сознательно себя подвергал. Как наказание за то, какой он есть, будто это могло что-то изменить. От ветра тело покрывается мурашками, а грязные, не мытые уже три дня волосы разлетаются и превращаются в абсолютный бардак. Обычно он заботится о своем внешнем виде — появиться на людях с немытой головой или не причесанным для него — непозволительно, но сейчас все это кажется абсолютно неважным. Вокруг ни души, из переулка доносится тихое редкое мяуканье, а он проходит мимо и даже не чувствует себя виноватым. Час, два — ноги гудят, телу холодно, но он идет вперед. Пересекает мост, рассматривает черную гладь неспокойной реки, все пытается увидеть в небе звезды, перекрытые тучами, и все равно радуется, потому что теперь не думать проще. Он подмечает детали вокруг, читает потухшие вывески, вглядывается в редкие круглосуточные магазины, силясь рассмотреть внутри людей, и, наконец, выходит к более оживленному району. Хочется пить, курить и присесть от боли и усталости в ногах. Он эти желания игнорирует. Откуда-то сбоку звучит легкая ненавязчивая мелодия. Она ему незнакома, хотя музыка в его квартире играет круглые сутки, и он заинтересованно идет на звук. Люди на него не оглядываются. Это до сих пор кажется ему непривычным после десятка деревень и маленьких городков, в которых он побывал и где привлекал внимание из-за своей необычной для тех местностей внешности, татуировок и стиля в одежде. Сейчас он совершенно обычный — волосы темные, из рисунков слегка видно ряд черных сердец на шее, и юбку он не носил слишком давно. Он такой же, как все вокруг, и ему нравится не выделяться. Обычно яркий, он наслаждается тем, что даже на людной улице его окутывает это болючее одиночество. Музыка, оказывается, играет из колонки, спрятанной в искусственных цветах над входом в круглосуточную кофейню. Он открывает дверь, ведомый непонятным желанием туда войти, хотя денег с собой взял на обратное такси, и оглядывается по сторонам: яркий свет желтых лампочек слепит после темноты улицы, куча зеленых растений почему-то привлекает внимание. За барной стойкой одиноко начищает кофемашину бариста. Он заказывает холодный американо, хотя сильно продрог, и садится к окну в странном и даже смешном желании почувствовать эту ночную романтику. Помимо него за столиком в центре комнаты милуется парочка влюбленных, одетых, как на модный показ, и все тот же бариста, снова отмывающий аппарат. Он в своей застиранной куртке и беспорядком на голове даже не чувствует себя хуже, чем если бы ничем не отличался от единственных посетителей. Пальцы отбивают медленный ритм по столу, в играющей музыке он наконец замечает знакомую мелодию и отстукивает. Он давно хотел научиться играть ее на гитаре, но каждый раз не доходили руки. Однажды ее сыграла клиентка, пришедшая набить огромного зайца на все бедро из его коллекции эскизов. Они были в стиле демонов, и этот заяц ему особенно нравился — с черными глазами, скелетом челюсти вместо шерсти, с ушами, стоящими как рога. Ему было даже жаль прощаться с такой замечательной работой, но бить дважды одну и ту же татуировку разным людям он все равно всегда отказывался. Та девушка была милой и веселой, и они могли бы подружиться, если бы он проявил инициативу. Кофе оказался совершенно невкусным. Кислый, с быстро тающим льдом, но он выпил до конца. Привычка доедать все купленное преследовала после стольких лет экономии, он правда старался отучиться — теперь у него достаточно денег, чтобы просто выкинуть то, что ему не нравится. Но каждый раз он жалеет. Донашивает одежду, которая уже не нравится, и начищает уже посеревшие кроссовки чистящими пастами в бесполезных попытках придать подошве свежий вид. Родители, не балующие его новыми вещами, тоже хорошо приложили к этой плохой привычке руку. Он смотрит на часы — без десяти минут четыре. Скоро начнет светать, и ему лучше бы вернуться домой и выспаться, хотя клиентов на ближайшие два дня он не записывал, но идти пешком не хочется. Он потратил почти всю сумму на кофе, ему хватит на метро, а до открытия остается чуть больше часа. Поэтому он продолжает сидеть даже тогда, когда пара уходит, и он остается один на один с засыпающим бариста. Ему жаль этого парня, но потом он вспоминает отвратный кофе, который он готовит, и вся жалость испаряется. Его немного злая натура в такие моменты проявляет себя во всей красе. Долго не думать не получается. Еще пара минут, и мысли снова возвращаются в прежнее русло. Ему теперь нечего рассматривать, чтобы отвлечься, и музыка снова включается неизвестная. Сосредоточиться бы хотя бы на чем-то, но он всегда был неусидчивым. Звон колокольчика впускает с собой большую компанию людей и морозный ветер с улицы, пока те заходят по одному. Бомгю не поднимает на них голову, рассматривая их ноги: дорогие кроссовки, ботинки на каблуке, немного грязные поношенные кеды, мужские сапоги с протертой кожей. Широкие штаны, задевающие пол за пяткой, у обладателя кед, и хаотичные прорези на коленях, за которыми — красная от холода кожа. Широкая грязно-зеленая расстегнутая ветровка и черная безрукавка, из-за которой немного видно кожу плеч. И крестик на шее на одной из трех серебряных цепочек. Это не может быть правдой, думает Бомгю, когда решается поднять голову выше. Это не может быть Ёнджун, потому что Ёнджуна давно в его жизни нет, как бы не хотелось, чтобы все было иначе. Но это он, и он стоит полубоком и не обращает на тихого посетителя у окна никакого внимания. Он увлеченно рассматривает огромное меню с немного стертыми меловыми надписями, о чем-то переговаривается с компанией друзей и наравне с ними громко смеется. Бомгю отсюда слышит, как они обсуждают чье-то падение на лестнице, и как этот кто-то краснеет и просит их заткнуться, и все, чего ему хочется — встать и сказать, что кофе здесь просто отвратный. Отправить их в другое место, про которое он знает и куда любит ходить, или посоветовать хороший ресторан с недорогим меню и чудесными кофейными и чайными напитками вместо этой кофейни. Сердце болит так сильно, что начинают трястись руки. Волнение захлестывает с головой. От него внутренности пробивает тремор, в животе неприятно сжимается желудок, а голова тяжелеет. Он смотрит на Ёнджуна, не отрывая взгляд, и не понимает, где так облажался. Почему он встретил его именно сегодня, когда позволил себе вспомнить о нем, и почему именно в такой ситуации: в четыре часа утра с полным беспорядком на голове и в ней, с синяками под глазами, с сильным запахом сигарет от кожи и запахом пота под тонкой ветровкой. Почему не завтра, когда он, наконец, приведет себя в порядок и у него будет минимум одна ночь и целый день, прежде, чем он выйдет из дома, чтобы перестать о нем думать? Он хочет встать и уйти, но тело остается сидеть на месте. Он понимает: если сейчас уйдет, то окончательно потеряет с ним хоть какую-то связь. Но разве не об этом он мечтал все эти годы? Он мечтал забыть и двигаться дальше, жить своей жизнью, общаться с новыми людьми, работать и веселиться, как делал это до сегодняшней ночи. Он мечтал, что однажды забудет о Ёнджуне и об остальных, а теперь, сидя в десяти метрах от него и рассматривая его профиль, он теряется. Как ребенок, увидевший перед собой игрушку мечты — хочется протянуть руку и забрать, но мама запрещает. Игрушку еще надо купить. Ёнджуна не купишь ни за деньги, ни за улыбку, ни за извинения, как раньше. Ёнджун почти наверняка ненавидит его настолько сильно, что ударит, если все же повернется сейчас к нему и заметит его взгляд. Глаза у него, должно быть, сейчас блестят. От слез и от нахлынувшей надежды. От отчаяния, потому что столкнуться вот так вот лицом к лицу, когда все уже потеряно по его же вине, не предвещает ничего хорошего. Если бы перед уходом они просто поговорили, если бы закончили свои не успевшие начаться отношения и Бомгю бы не молчал, сейчас все сложилось бы куда проще. Он бы не боялся, не терялся и не мучался, а подошел бы. Хотя бы поздороваться. От вины, бьющей по вискам, он может только сдерживать слезы. Ему стыдно, больно и просто до ужаса одиноко. Ёнджун тоже заказывает американо. Бомгю держится: он должен молчать и, раз уж не решается встать и уйти, стараться не попадаться ему на глаза. Но он откровенно пялится, сжимая ткань свободных брюк на колене, лишь бы не вернуться к причинению себе физической боли — моральной хватает сполна. Компания ждет кофе рядом с барной стойкой, все так же шумит, смеется и шутит, Ёнджун все так же стоит в профиль, все так же улыбается той улыбкой, которую Бомгю так давно не видел. Когда он последний раз улыбался Бомгю? В тот неполный месяц после его возвращения или еще задолго до их встречи под мостом за день до того, как он позорно сбежал? Улыбался не сочувствующе или чтобы поддержать, как он умел, а по-настоящему: от смеха и радости, которых между ними так давно не было. Бомгю, привыкший скрывать отрицательные эмоции, вел себя как раньше, стоило ему подняться с постели, но Ёнджун так не умел. Все, что он чувствовал, как в открытой книге читалось на его лице, и единственное, что он мог — скрыть боль, грусть и отчаяние за маской раздражения, но и тогда Бомгю слишком хорошо понимал, что на самом деле творится в чужой голове. Сейчас в чужой голове никаких плохих мыслей и Ёнджун его давно забыл, в отличии от Бомгю. Он наверняка не думает о нем и не обманывает себя, когда вспоминает. Потому что все, что может Бомгю — врать себе и остальным. Потому что на самом деле о нем он вспоминает не только в свой одинокий день рождения, но и каждую неделю или каждый день, когда смотрит на старую гитару в черном чехле и слышит песни, которые раньше старательно разучивал, чтобы сыграть их Ёнджуну. Он вспоминает и иногда даже позволяет себе заплакать. Редко совсем, когда становится совсем невыносимо сдерживать все внутри, но потом он снова улыбается, даже когда улыбаться больно. Бомгю заставляет себя отвернуться. Смотреть на Ёнджуна и не иметь возможности ему улыбнуться, подойти, коснуться его хотя бы кончиками пальцев, просто невыносимо. У него все еще черные волосы, но теперь они гораздо длиннее, чем раньше, и он так сильно хочет запустить в них пальцы, провести ладонью по щеке и спрятаться в его теплых руках. То ли из-за широкой куртки, то ли в самом деле он больше не выглядит таким болезненно худым: нет впалых щек, кольца не спадают с пальцев, а коленки в прорезях джинс не выглядят настолько тощими и острыми. Он совершенно здоров и все так же по-прежнему красив, будто сияет. Бомгю с ним не тягаться. Дверь снова открывается, компания выходит по одному — сквозняк проникает в теплое помещение. Бомгю ёжится и до последнего смотрит, как они толпятся у входа снаружи, распределяют напитки, поправляют сумки и застегивают куртки, и как Ёнджун стоит к нему спиной и, вроде бы, они направляются в другую сторону и Бомгю почти выдыхает — болезненно, — и позволяет себе заплакать, как ребенок, потому что мгновение потеряно и теперь, когда своими глазами увидел все еще родного для себя человека и совершенно ничего не сделал, деваться некуда. Он шмыгает носом, глядя в чужую спину, трет глаза обеими руками, потому что из-за слез ничего не видно, и, как только снова поднимает взгляд к окну, замирает. Ёнджун стоит в метре от него со стаканом кофе в руке. Их разделяет лишь высокое окно и несколько сантиметров расстояния. Он смотрит на него — прямо в глаза, безошибочно понимая, кто перед ним сидит. На его лице нет ни удивления, ни злости, ни радости. Он совершенно безэмоционален и, кажется, даже немного раздражен. Бомгю замирает в ступоре не в силах контролировать слезы, руки зависают над коленями, а рот, кажется, широко открывается. Разве Ёнджун не должен вернуться внутрь и подойти к нему? Хотя бы для того, чтобы ударить? Или чтобы обнять, как раньше, поперек тела и пообещать не отпускать? Нет, думает Бомгю. Не должен, и правильно, что он разворачивается и уходит вслед за зовущими его друзьями. И правильно, что это — их первая спустя столько времени и последняя встреча. И продлившийся лишь пару секунд зрительный контакт, показавшийся Бомгю вечностью, и чужое безразличие, и то, как больно ему сейчас смотреть в спину уходящему Ёнджуну сквозь стекло — правильно.