смейся, как сумасшедший (-лузер)

Всю оставшуюся ночь Бомгю ворочается на ставшей вдруг неудобной постели и не может сомкнуть глаз. Как только веки закрываются, в голове чужое лицо — такое повзрослевшее и сильно изменившееся, но одновременно с тем знакомое и родное, будто не было этих трех лет расставания. Ёнджун смотрел на него не то пусто, не то разочарованно, и не испытал ни одной положительной эмоции. По крайней мере, он совершенно их не показал, и Бомгю почему-то верил, что его реакция была настоящей. Что Ёнджун, может быть, тоже сейчас о нем думает, но совсем не так, как он. Уши горят, а сердце все еще гулко и нервно бьется в груди, отчего ощущение пустоты не отпускает даже спустя три часа. За окном уже светает и просыпаются первые водители — ему приходится закрыть окно, чтобы растянуть тишину в квартире еще хотя бы на пару мгновений. Пусто, одиноко и тихо. Совсем не так, как он себе представлял свое будущее. Он залезает в сообщения, лишь бы чем-то себя занять, и игнорирует все поздравления. Несколько людей просят записать их на ближайшее возможное время. Он, не размышляя, просит у них эскизы, прикидывает по времени и записывает четверых с самого утра до ночи. Толком не поспав, он прекрасно понимает, что даже после восьмичасового сна не почувствует себя бодрым из-за ямы, в которую сам себя загнал. Дни летят в сумасшедшем ритме. Он работает с утра до самой ночи, лишь бы ни о чем не думать. Пока занят татуировкой, отвлекается на разговоры с клиентами, а если те оказываются молчаливыми, непременно ставит на фон какой-нибудь фильм или сюжет в интернете, чтобы сосредоточить на нем все свое внимание. Мысли лезут в перекурах и он не в силах от них абстрагироваться. Ёнджун будто поджидает, когда в его голове освободится место, и тут же занимает его — его лицо, его нелепо-огромный наряд, его длинные черные волосы, вьющиеся на концах, и презрительно-раздраженный взгляд темных глаз. Бомгю помнит его совершенно другим. Несмотря на постоянные диеты, из-за которых они постоянно ругались, его лицо всегда было чуть округлым из-за щёк, а глаза почти светились — или светилось отражение фонарей и ламп в них. Бомгю любовался в любом случае. Сейчас он стал совершенно другим. Лицо вытянулось, проглянули острые скулы, его профиль — точеный и ровный, до сих пор стоял яркой картинкой в голове. Он явно вытянулся в росте и теперь его худоба не была нездоровой, она казалась естественной и не такой болезненной, как раньше. Он уверен, что, подними он чужую майку вверх, больше не увидел бы там уродливо выпирающих из-под сухой бледной кожи ребер. Только у него не было права даже кончиком пальца касаться Ёнджуна — запрещено и закрыто сотней амбарных замков, ключей от которых ни у кого нет. Бомгю его упустил. Но, когда Ёнджун все же заметил его, он понял — шанса не было с самого начала. Потому что Ёнджун развернулся и ушел, он не задержал на нем взгляд больше, чем на десяток секунд, и не показал даже крошечного намека на радость. Но он точно его узнал, и от этого становилось тошно. Интересно, думал Бомгю, а где остальные? Он сильно радовался, что Ёнджун осуществил свои планы и переехал в Сеул. Он не знал, учится ли он на языковеда, как мечтал, или не учится вовсе. Может, он вообще был тут проездом, но разве в таком случае он не подошел бы? Хотя бы ударить? Разве он упустил бы такую возможность? Или он не любит Бомгю настолько, что нет даже ненависти? Потому что Бомгю любит. Настолько сильно, что даже спустя полтора месяца все еще помнит чужой взгляд. Его лицо уже расплылось в памяти и являлось заблюренной картинкой, но те чувства и ощущения от встречи и от того, как они друг на друга посмотрели, казались такими осязаемыми, будто произошли только вчера. Только лишь май отнимает у него тревогу и разочарование. Он снимает осеннюю куртку, надевает мягкие кардиганы, перекрашивает волосы в блонд и набивает еще одну татуировку. Идеально ровный крестик под глазом, как напоминание о том, что с собой забирает время. Как наказание: смотри, Бомгю, помнишь? Помнишь, как ты упустил свое счастье и променял любовь на свободу, которая тебе и не нужна была? Бить татуировку перед зеркалом неудобно, но Бомгю чувствует себя обязанным ее сделать. Как кривое сердечко на левом предплечье, посвященное все тому же человеку, из-за которого он готов каждый день видеть в зеркале заживающий черный крест и вспоминать, как болтался похожий — ровный, без рисунков и пресловутой фигуры Иисуса Христа, — на чужой шее. До родного города — три часа на самолете и две с половиной тысячи километров. Он зачем-то строит маршрут по карте, смотрит цену на авиабилеты и постоянно оборачивается на стоящий под обеденным столом цветастый чемодан. Он только что заработал сумму, которой хватило бы на поездку туда и обратно, а денег на счету хватило бы прожить без работы год и ни в чем себе не отказывать. Только вот идея сорваться непонятно зачем и непонятно когда совсем ему не нравится, но он себе не претит. Ему хочется купить билет, ему хочется собрать чемодан, ему хочется сесть в такси в аэропорту и доехать до набережной рядом с парком, в котором круглый год на деревьях горят желтые гирлянды, а под мостом музыка звучит в десятки раз громче мыслей. Будто от этого станет проще жить. День, два, неделя — он оттягивает момент и не перестает думать. Работает, не покладая рук, и записывает всех, кто только пожелает. Не видится с друзьями, не выходит из дома и даже расходники заказывает почтой. Ему кажется, что, выйди он, то непременно наткнется на Ёнджуна снова. И от этого хочется схватить ключи от квартиры, запереть дверь снаружи и пешком дойти до той отвратной кофейни, в которой кислый американо, сонный бариста и незнакомая ему музыка из колонки, спрятанной в искусственной лиане. Он мечется между двумя решениями и не может прийти ни к одному. Соседи ссорятся, дорога снова шумит даже по ночам, фонарь светит прямо в окно сквозь жалюзи и он завешивает его старым тонким одеялом. Спустя еще месяц, когда улица резко теплеет, а Бомгю, наконец, надоедает сидеть дома, он выходит. Приложение для покупки авиабилетов все еще висит на главном экране телефона — он не решается даже убрать его в папку, будто в необходимости вспоминать о своем секундном желании уехать в родной город, ставшем его навязчивой идеей. С каждым днем становится проще об этом не думать, как и о том, что не так давно он встретил Ёнджуна и столько месяцев провел в воспоминаниях — о нем, о родителях и о друзьях, оставшихся далеко позади. Становится проще, потому что нынешние друзья, в которых он уже не видит настоящих и таких близких людей, вытаскивают его из пучины, в которую он сам себя поместил. Шагнул добровольно в вязкую трясину, а выбраться не смог. Хёнджин тащит его в театр, игнорируя протесты, и заставляет отсидеть полуторачасовое представление. Бомгю театры не интересны — он любит инди, любит рок, смотрит ужастики и артхаусные драмы, ходит в кофейни и бьет людям татуировки. Хёнджин любит мелодрамы, рестораны и модные бутики, в которых оставляет почти все заработанные им деньги, и они настолько разные, что Бомгю по сей день удивляется, как они смогли сойтись. В огромном зале, оформленном роскошной архитектурой, золотыми колоннами и красными бархатными сидениями, прохладно. Резко контрастирующая жара улицы кружит голову, и Хёнджин зовет его выпить холодного кофе. Именно в этот момент Бомгю стоило насторожиться. Но он пошел вслед без задней мысли. — Такое ощущение, что район вымер, — жалуется Хёнджин, когда тащит его по узким цветочным улочкам. Дома вокруг раскрашены яркими красками, повсюду зелень и обвивающие кирпичные здания лианы, а небо — оно без единого облачка. Все вокруг располагает к хорошему настроению и спокойствию, и Бомгю этому всему полностью отдается. — Почему вымер? — он смутно помнит эту местность, но из конца улицы, прямо на перекрестке, звучит тихая ненавязчивая мелодия, и он начинает вспоминать. — Раньше была куча людей, а сейчас никого, — Хёнджин пожимает плечами, — Я часто сюда ходил. Бомгю оглядывается по сторонам и понимает: точно, это то самое место. Но теперь он не думает о произошедшем здесь, как о трагедии. Скорее как об уроке для себя: пожинай плоды своих поступков, Бомгю, все вернется бумерангом. Ёнджун поступил с ним так же, как однажды поступили с ним самим. — Кофе тут ужасный и кислый, — предупреждает Бомгю, когда они заходят в уже знакомое ему место. За стойкой все тот же бариста, что и тогда, и посреди полупустого зала сидит парочка. Не та, конечно, но он так ярко помнит прошедшую картину, что сейчас его передергивает. — Это ты ужасный, а тут варят робусту. — Тогда робуста ужасная, — он пожимает плечами. Решив не рисковать снова, он заказывает холодный чай и только кривится, когда Хёнджин просит дополнительную порцию сиропа в свой раф и присыпает его пакетиком сахара. Даже не пробуя, он уже скрипит зубами от сладости — приторности, — и отворачивается. — Ты так никогда не похудеешь, — он щелкает Хёнджина по носу, — Тебе до меня — три месяца не пить эту адскую смесь, — и смеется. Потому что Хёнджин старше и терпеть не может, когда Бомгю становится таким невыносимо заносчивым и самолюбивым. Бомгю вытягивает ноги, трясет носками массивных кроссовок и, чтобы чем-то занять руки, перебирает в пальцах край тканевых свободных шорт. — А тебе до меня — целая библиотека книг и куча косметики, — кривятся в ответ, а потом смеются — Хёнджин не умеет долго злиться. Бомгю нравится, что рядом с ним он не думает о прошлом и не падает в обрыв из собственного отчаяния. Они говорят много и ни о чем, а Хёнджин все пытается обсудить с ним постановку, которую они смотрели меньше часа назад, но быстро отказывается от этой идеи, потому что Бомгю чувствует необходимость поиздеваться, начинает передразнивать актеров и натягивает шорты под бедрами, чтобы изобразить трико: — О, моя Джульетта, — он наклоняется к Хвану ближе и вытягивает губы, — Поцелуй же меня, любовь моя. Это совершенно не смешно и даже глупо, но не то чтобы Бомгю было до этого дело. — Там не было Джульетты, придурок, мы на «Записки юного врача» ходили. — Пофиг. Это было скучно и я больше никогда не пойду с тобой ни в какие театры. Бомгю врет, потому что в театрах с Хёнджином он был уже раз семь за последний год и каждый раз в заключение говорил одно и тоже: теперь точно хватит. Просто ему было скучно, и это становилось причиной, по которой он позволял себе в очередной раз нарушить свое же обещание и пойти на очередную постановку — будь это трехчасовой спектакль или симфонический оркестр на два с половиной часа, который он отсиживал с помощью кого бы то ни было, но точно с неба. Уже вечереет, пора бы поехать домой — у него на восемь часов утра запись. Обычно он начинает работу минимум с часу дня, но сделал исключение: это его постоянный клиент, ради которого не жалко проснуться в такую рань. Он полностью теряет бдительность. Вернее, он и не пытается ее блюсти — незачем, потому что встреча с Ёнджуном была случайной и единичной и теперь, он уверен, точно последней. Потому что не бывает такого, что в огромном многомиллионном Сеуле по многу раз встречаются незнакомцы. Только на выходе из кофейни он, открывая карту местности, чтобы заказать такси, замечает, что в трех минутах ходьбы стоит университет. Университет языковедения, в который так хотел поступить Ёнджун. Он теряется и на беспокойство Хёнджина отмахивается, говоря, что просто вымотался. Тот ему верит — его природное простодушие и доверчивость играют с ним злую шутку. Если бы на его месте был Ёнджун, он спросил бы трижды и в конце бы не поверил, что Бомгю — в порядке. Потому что он всегда знал, что у Бомгю редко бывает в порядке. Он не встречает Ёнджуна и даже выдыхает, когда машина оказывается в трех минутах от него, а Хёнджин уже уезжает домой. Небо быстро темнеет, и закатное солнце теряется за невысокими цветастыми крышами домов, стоящих друг ко другу впритык. Он даже заглядывается на эту картину — розовые облака переливаются оранжевым и растворяются в чернеющем голубом, так красиво и необычно для людного и огромного Сеула. Он давно не видел красивых закатов и давно не наблюдал за рассветами, как любил делать раньше, и в такие моменты немного скучал по маленьким деревням и родному городу, в которых просыпался в четыре часа утра, лишь бы запечатлеть в памяти эти минутные моменты природной живописи. Он правда теряет несуществующую бдительность. Настолько, что почти пугается до настоящего страха, когда слышит слишком знакомый голос, окликающий его сбоку. — Бомгю, поверить не могу, — доносится снова, и он до трясущихся ног боится поворачивать голову, но быстро берет себя в руки. Внешне. Внутренне он поджимает хвост и уши в попытках превратиться в пыль. — Тэхён-а! — он улыбается — через силу, — машет рукой, и не может поверить не то своему счастью, не то горю. Удаче или полному провалу. Тэхён не улыбается и даже не выглядит безразличным, каким был Ёнджун три месяца назад. Тэхён на него злится и ускоряется, почти подлетает, становится вплотную и сжимает в кулаках ворот его рубашки. Он вытянулся и почти догнал его в росте, сильно окреп в плечах и лицом стал похож на взрослого мужчину — красивого и притягательного, — вразрез своему прошлому виду маленького ребенка. — Ты улыбаешься? — он почти шипит — его голос звучит до того тихо, что Бомгю не услышал бы его, если бы не прислушался, — Как ты смеешь улыбаться, придурок? С шепота он переходит на крик, а с крика — на кулаки, и бьет его по лицу так сильно, что он едва удерживается на ногах. Бомгю отшатывается и хватается за нос. Идея притвориться дружелюбным давним знакомым с треском проваливается. Его захлестывает такая обида, что слезы застилают глаза, но вместо того, чтобы позорно разреветься, он толкает Тэхёна в ответ. У друга — когда-то, — есть право его бить. У Бомгю — нет. Но Бомгю бьет, и в ответ его толкают сильнее, заваливают на асфальт и снова хватают за ворот. — Какого хрена ты улыбаешься, а, Бомгю? — в его голосе — горечь и яд, такая очевидная обида и злость, что он совершенно перестает узнавать Тэхёна. — А что еще мне делать? Улыбка лезет на лицо против воли, потому что в своих эмоциях Бомгю запутался. Их так много, что все теряются в ворохе мыслей и в голове все резко затихает. Пустота, так резко оглушившая его своей тишиной, кажется почти благословением. Во взгляде Тэхёна — полное непонимание. Его компания, с которой он шел, не вмешивается и стоит позади, о чем-то перешептываясь, а на телефон приходит уведомление о прибывшем такси. Кажется, ни водителю, ни чужим друзьям, ни простым зевакам и бариста в этой ужасной кофейне до разворачивающейся перед ним картины нет никакого дела. Как если бы они знали, насколько Бомгю был виноват и как сильно заслуживал этих ударов и кипящей ненависти. — Тебе надо развернуться и уйти, сделать вид, будто меня не существует, как ты сделал уже дважды! Так какого хрена ты лыбишься? — Тэхён закипает еще больше, его лицо краснеет, а Бомгю, уже потерявший связь с собственным мозгом, только любуется последними закатными лучами на его бледных щеках и острых скулах. И правда, думает, как есть придурок. Хёнджин всегда прав. — А я не хочу, — противится он, хотя сил нет даже ворочать языком. Он говорит еле-еле, а щеки начинают болеть от собственной широкой улыбки, — Я рад, что встретил тебя тут, Тэхён-а. Боялся, ты останешься в том захолустье и зря потратишь свои красивые мозги. Ему нравится, что Тэхён не скрывает своих эмоций и не прикрывается маской раздражения, злости или безразличия. Сейчас он удивляется, и от удивления его кулаки разжимаются и он разгибается, но остается сидеть на его животе и своим весом придавливать к холодному асфальту. Его белой рубашке, должно быть, пришел конец. — У тебя нет права говорить, что ты за меня рад, — в тихом голосе — отчаяние, а в обычно больших и сверкающих глазах собираются слезы. Не радости, как бы Бомгю этого не хотелось, — Ты не можешь даже смотреть на меня, не можешь улыбаться и должен сделать вид, что не знаешь меня. Вопреки своим словам он сидит неподвижно. Обида его детская совсем, но до того оправданная, что Бомгю становится искренне стыдно. — Но ты сам меня позвал, — он пожимает плечами и кожей через тонкую ткань елозит по асфальту. Нос начинает кровоточить от удара и только сейчас он чувствует, как больно ему становится. От улыбки мышцы сводит, а сломанная кость неприятно ноет. — Я обознался, — последнее, что говорит Тэхён, и слезает с него. Он отряхивает колени, смотрит на него — лежащего посреди дороги и раскинувшего руки в стороны, с заливающейся в улыбающийся рот кровью и совершенно убитого изнутри, как на незнакомца. И тянет руку, за которую Бомгю хватается, как утопающий за спасательный круг, — Извините, что сбил вас с ног. Надеюсь, я не причинил вам неудобств. Тэхён ему кланяется и уходит, не сказав больше ни слова. Своей фразой он ясно дает понять, что теперь Бомгю для него — простой прохожий, и между ними больше нет никаких общих воспоминаний, поддразниваний, нет поглаживаний по лодыжке, пятен на спортивных штанах, сладких булочек и вкусного кофе. Нет почти влюбленного взгляда от младшего к старшему, знаменующего Бомгю примером для подражания и самым лучшим другом из всех возможных. Для Тэхёна больше не существует никакого Бомгю и он скорее выкинет его из своей памяти навсегда, чем примет обратно. Бомгю больше ни для кого из них нет, но они для Бомгю — есть всегда, даже когда он снова запирается в своей квартире и каждый день смотрит в зеркало сначала на крестик под глазом, потом — на сломанный нос, вправленный в больнице, и на сердечко на руке. Он набивает на своей ключице маленький скейтборд, все так же неудобно корчась перед зеркалом в зеленом освещении неоновой лампы ванной. На фоне белого обшарпанного кафеля и старой душевой, с разбитым носом, с растрепанными светлыми волосами и черными корнями. Побледневший, похудевший и совершенно некрасивый. Чем дольше он думает о произошедшем, тем ближе подходит к выводу: заслужил. И удары, и безразличие, и злость и даже то, что Тэхён притворился ему незнакомцем. Потому что только он был для них эгоистом, когда они принимали его таким, каким он был, и только он их бросил. Не они, когда отвернулись и ушли. В этот раз он не отсиживается дома, а зарывает всю ненависть к себе внутри и возвращается в колею: работа, прогулки с друзьями, редкие походы в бар и частые — в кофейни, но ту обходит стороной. Он вообще не суется в тот район. Теперь, когда он знает, что Ёнджун наверняка учится в том самом университете, и Тэхён, наверное, тоже, идти туда не хочется, хотя ему приходится почти силой подавлять в себе желание показаться им снова и заявить о себе: вот он я, делайте, что хотите! Пусть бьют и ругают, но лишь бы пропало это искреннее безразличие с их лиц. Он становится таким, как прежде — ищущим внимание от всех и требующим, чтобы его заметили. Пусть не хвалят и не гладят по голове, но хотя бы смотрят и помнят, что он все еще существует и никогда не станет им незнакомцем, каким они его выставляют. Ноги неосознанно несут его в сторону района, заставленного цветными кирпичными зданиями, кучкующимися друг рядом с другом, но он себя отговаривает и уходит в другом направлении. И в один день случайности становятся закономерностью. Он даже не удивляется, когда встречает Кая. Единственное, от чего он теряется — Хюнин прогуливается в компании своих сестер в его, Бомгю, районе, и на его появление не реагирует злостью, разочарованием и обидой. Он улыбается, как улыбался всегда — так мягко и по-доброму, как свойственно только ему. Вытянувшийся на целую голову, ставший шире Бомгю в плечах, как большой щенок, он смотрит на Бомгю и трогает его то за щеки, то за шею, то за руки и будто не может поверить, что видит перед собой именно его. — Я боялся, что никогда тебя больше не увижу, — у него все еще прежний голос, лишь немного подернутый хрипотцой, и глаза настолько искренние, что Бомгю сложно не улыбнуться ему в ответ. — Мне надо извиниться, да? — неуверенно спрашивает он больше у себя, но отвечает Кай. И он отрицательно машет головой, притягивая его к себе и обнимая так крепко, что, кажется, вот-вот захрустят кости. У Бомгю еще не зажил нос, под глазами зеленеют-желтеют синяки от кровоподтека, а переносица отекшая и рана заклеена пластырем. — Не надо, хён. Кай кивает сестрам, те странно косятся на Бомгю и в их взглядах он узнает то, что видел в глазах Тэхёна и Ёнджуна, хотя они никогда не были близки. Они уходят в другую сторону, а Кай ведет его к скамейке в узком переулке между кирпичными двухэтажными домами. Тут пахнет сыростью и мусором. — Ну, рассказывай, — просит он. Все такой же, как раньше, и Бомгю не может перестать этому удивляться. — Где ты был? Много куда ездил? Почему не вернулся к нам? Мы ждали. Бомгю теряется в его улыбке и морщинках вокруг глаз. Он теряется в словах и теряется в пространстве, когда Кай, не выдержав, снова притягивает его к себе и крепко обнимает. Бомгю утыкается в его шею носом, отчего становится больно, и он шипит, а Хюнин перед ним извиняется, и он точно не тот, кто должен первым сказать эти слова. — Почему ты не пытаешься меня ударить? — Бомгю переворачивает голову и оставляет ее на чужом плече. С Каем тепло и комфортно даже в прохладном воздухе наступившего вечера. — Если ты уехал, значит, были причины, — отвечает он. Бомгю всегда знал, что за ребячливостью и детской наивностью в нем мудрости прячется больше, чем во всех них вместе взятых. — А если нет? Я просто хотел свободы, даже не думал о вас. — А это разве не причина? Бомгю смеется и чувствует себя чуточку легче. Почему-то с Каем ему становится проще дышать. — Мы знаем, как ты нас любишь, — продолжает он, — И мы знаем, как ты любишь Ёнджуна. Если ты променял любовь на свободу, значит, тебе так нужно было. Тебе было бы хорошо, если бы ты остался? Бомгю отрицательно мотает головой. От до пугающего проницательных слов ему почему-то становится проще. Он пялится в кирпичную стену напротив, взглядом отслеживает тянущийся к мусорным бакам мох, выросший от сырости. Так у него получается сконцентрироваться на разговоре и сидеть на месте без попыток соскочить со скамейки и начать разгуливать туда-сюда от невроза, охватившего его с момента встречи с Каем. — Не знаю, — он правда не знает, но больше склоняется к тому, что нет, не было бы. — А я знаю, что нет. Я же тебя с самого детства знаю, было странно, что ты не убежал раньше. На лицо против воли лезет улыбка, — снова, — и он снова радуется тому, что это оказался именно Кай. — Да и твои родители… Бомгю хочет спросить: мои родители — что? Но молчит и ждет, пока Кай расскажет сам. Он не слышал о них ничего так давно и так же давно о них не вспоминал, что они больше не кажутся ему родными людьми, вырастившими его и жившими с ним в одном доме столько лет. И, если быть до конца честным, они и тогда родными ему не были — просто незнакомцы, которые его кормили. С явно читающейся неохотой подносили ко рту ложку и тут же отворачивались, как от уличного котенка. — Они тебя искали, кстати, — наконец, продолжает Кай. Между его фразами звучит, кажется, целая вечность, — Поначалу. Мама хёна рассказала им о том, что ты жил у них, и они на нее разозлились. Сначала подали тебя в розыск, а потом, наверное, передумали. — Откуда ты знаешь? — Бомгю не то чтобы сильно интересно. Наверное, он просто хочет в очередной раз убедиться в том, что не сожалеет о том, что бросил их. — Город маленький, это все знают. Они выставили тебя неблагодарным ребенком, который их обокрал, сбежал и пристрастился к наркотикам. Их даже жалели, кстати, — Кай смеется, и Бомгю смеется вместе с ним. Он рад, что Хюнин не жалеет их, как сделал бы любой другой на его месте, — И больше они о тебе не говорили. Неудивительно, что не говорили. Немного странно, что не продолжили перемывать ему косточки по сей день, но так даже лучше. Он и до этого не чувствовал перед ними вины, а теперь окончательно убедился в том, что и не должен был. Ему даже полегчало. — Ты мне даже не удивился. Кай засмеялся и почесал затылок свободной от головы Бомгю рукой. — Ну да, мне о тебе хён рассказал. И Тэхён-и тоже. Конечно, подумал Бомгю. Они все еще друзья, и он единственный, кто больше не входит в их круг общения. Это больно и обидно, и даже несмотря на то, что полностью оправдано, ему невыносимо даже думать о том, что он натворил. Каждый раз возвращаясь к этим мыслям, он винит себя все больше — тяжело осознавать, что он был причиной, по которой все так повернулось. — Много плохого наговорили? Он улыбается через силу, старается придать голосу чуть меньше нервозности и больше смешливости, но, судя по реакции Кая, получается не сильно хорошо. Шея затекает от неудобного положения и он поднимается, опирается затылком о холодный кирпич и смотрит на Хюнина — все такого же непривычно повзрослевшего и одновременно с тем прежнего. Кай опускает голову, уголки его губ ползут вниз. — Им больно, — тихо говорит он, — Больнее чем мне и Субин-хёну. Мы тебя понимаем, а они нет. Субин, думает Бомгю, наверняка ненавидит его больше всех остальных. Ему сразу становится стыдно — Субин последний, о ком он думал все это время. Он всегда был тем, кто поддерживал его больше всех. Был единственным, кому Бомгю доверял все свои секреты без исключения, с кем ему было тепло обниматься и перед кем не было стыдно показать свои слабости. Он так много плакал перед Субином, что тот мог бы забыть его улыбающееся лицо, но хорошо помнить сопли и слюни, размазанные по коже. Субин всегда был для него всем, и он для Субина — тоже. И он стал первым, кому так отчаянно захотелось позвонить, увидеть и обнять так крепко, даже если его станут бить кулаками или камнями. Прямо сейчас, в эту же секунду, даже не дослушав Кая. — Субин тоже в Сеуле? — к горлу подступает ком. Ему больше не удается скрыть своих чувств, но он все равно чуть оживляется от мысли о том, что они могли бы увидеться хотя бы на минуту. — Да, он тут недалеко живет. Представь, а? Ты давно тут? Бомгю кивает. — Почти год. Ни разу квартиру не менял. — И я почти год. А Субин-хён два, и мы с тобой ни разу не пересеклись. А теперь я узнал о том, что ты тоже тут, и почти сразу тебя встретил. Да, думает Бомгю, почти сразу. По сравнению с тремя годами три месяца — и правда «почти сразу». Интересно, существует ли машина времени и может ли она вернуть его в прошлое, чтобы он больше не думал сбегать? В тот день, когда они с Ёнджуном сидели под мостом, а на Бомгю была надета юбка, которую он тогда так любил, и друг сказал ему, что он потрясающе выглядел. Когда он нервничал так, что не мог вспомнить аккорды, а Ёнджун переживал о нем. Он бы признался еще тогда и все было бы совершенно иначе. По крайней мере, он не потерял бы их так глупо. — А он меня ненавидит? — он больше не может контролировать слезы, а еще тремор в руках и острое желание сорваться и оббежать все дома и квартиры в этом районе, если Кай откажется говорить ему, где тот живет. — Не-а. Его ответ звучит настолько неправдоподобно, что Бомгю даже не сразу реагирует. Он сначала кивает в подтверждение догадки: «ненавидит сильнее остальных, сильнее Ёнджуна и Тэхёна», а потом вдруг замирает. Ему ведь показалось, думает он, и сердце колыхает где-то в желудке. Он поднимает взгляд на Кая и в его выражении видит лишь сочувствие. — Хочешь, позвоню ему? Он сегодня не на работе. Бомгю не верит своим ушам. Он кивает, улыбается и плачет сильнее прежнего. Рыдает даже и пытается вытереть лицо трясущимися руками, от внезапного прилива радости не умея контролировать тело. Кай правда звонит Субину, он даже не скрывает цель звонка, говорит: — Я с Бомгю-хёном, придешь? Я скину геолокацию, — и сбрасывает звонок не менее счастливый, чем вскочивший на ноги Бомгю, — Он скоро придет. Бомгю ходит из угла в угол, неверяще смотрит на Кая, старается унять дрожь и затолкать подальше все сомнения. Он не верит, что все это — не сон, и от радости чувствует себя настолько окрыленным, что, наверное, полетел бы. Но он слишком взволнован и ему даже страшно. Невыносимо стыдно и так по-детски грустно. — Привет, — шепчет Субин совсем рядом. Бомгю не сразу его замечает, а когда поворачивается на голос, плачет так сильно, что тяжело даже вдохнуть, — Я скучал.