See You Soon

Понедельник Кларк

Это лето обещает быть самым худшим летом, какое только можно себе представить. В том году, в каникулы, Кларк возвращалась в свой родной город тоже в июне, но тогда здесь были её друзья. Кто-то, кто не поступил в колледж сразу же после школы, а взял себе год на подготовку. Кто-то, кто вернулся к родителям на каникулы. То лето было хорошим. Кларк провела месяц здесь — с друзьями, а месяц — в Калифорнии с подругой, где они нашли новых друзей. Было хорошо. Сейчас все плохо. Сейчас все просто хуже некуда. Кларк дома только неделю, но уже готова повеситься от скуки. Никого. Здесь нет никого, кроме неё. Она не понимает, как так получилось, что из всех друзей на этот раз в городе нет никого. Кто-то приедет в июле, но Кларк не нужен здесь кто-то в июле, потому что в июле она уезжает с девчонками из колледжа отдыхать. Ладно, насчет всего лета она, скорее всего, преувеличивает, но июнь точно обещает быть полным дерьмом. Ей здесь тусоваться до десятого июля, а это еще четыре недели. Всего их пять. И одну из пяти она кое-как пережила. Кларк выезжает на шоссе. Она покидает свой скучный пригород и направляется в город. Она взяла с собой ноутбук и надеется, что найдет кафе, которое бы отвечало её запросам. Эти запросы появились в большом городе. Мало посетителей, ненавязчивый персонал, отсутствие музыки на фоне и хороший кофе. Хороший кофе можно было найти во многих местах. С остальным же была проблема. В её родном маленьком городе (по факту она росла в пригороде) она, скорее всего, получит три пункта из пяти. Во всяком случае, в тех кофейнях, которые она помнит, кофе был то еще дерьмо. Хрен с ним с кофе, она могла бы пить какой-нибудь молочный коктейль, в конце концов, или любой другой напиток. Поэтому чем-то можно пожертвовать. Она не такая уж и фанатка кофейных напитков, хотя капучино успела полюбить. Кларк не писатель: это не такое хобби, которому она готова посвятить все свое свободное время. Свободное время, а его бывает порой критически мало, она посвящает друзьям и тусовкам. Любовь к вечеринкам у неё еще со старшей школы, и эта любовь никуда не делась. Будь то посиделки у кого-то дома, либо крупномасштабные тусы. Она всегда за. Но иногда она писала. Небольшие рассказы. Ничего особенного. И это не то хобби, чтобы Кларк радовалась тому, что у неё на это есть наконец-то, блин, целый месяц. Но выбора у нее нет, и это первым приходит ей в голову. Поэтому последние три дня она писала, залипала на сериал и переписывалась с подругами. Которые, в отличие от неё, прекрасно проводили время. Любовь к тусовкам никуда не делась, но вот отношение к тому, каким образом добираться до дома после тусовки — тут все изменилось кардинально. Не то чтобы в большом городе можно было сесть пьяной за руль — нет, о нет: там вероятность того, что тебя схватят за жопу слишком велика. Но все же кто-то так делает. В маленьком же городе всем всегда было пофиг. Просто потому, что дороги здесь по вечерам пустые. Просто потому, что расстояние от точки А до точки Б обычно минут десять. Максимум полчаса. От самой крайней точки пригорода до самой дальней точки города — минут сорок, наверное, если ехать в ночное время со средней скоростью. Кларк проезжает злосчастный участок дороги, и сердце в груди сжимается. И так происходит каждый раз. Каждый раз с той злополучной ночи, проезжая здесь, Кларк перестает дышать, а внутри все будто замирает. Словно за эти десять секунд её может прихлопнуть нечто. Ощущения такие. Иррациональные. И кажется, что так будет всегда. Может быть, стоило бы хоть раз здесь припарковаться и постоять хотя бы минут пять. Может быть, стоило бы, и тогда она перестала бы бояться невидимой угрозы. Но ей это ни к чему, потому что она здесь бывает нечасто — всего-то… месяц в году. С этим можно жить. Как и с воспоминаниями о той ночи. Сложнее жить с некоторыми другими мыслями, но и к ним Кларк возвращается нечасто. Она запретила себе вспоминать ту ночь, но, признаться, запреты — это то, что на неё никогда не действовало. Поэтому мыслей о случившемся стало меньше не из-за её каких-то дебильных установок, а просто потому, что у неё критически не хватало времени ни на что. Она поступила в престижный университет и должна была этому соответствовать. Она ненавидела читать, она ненавидела слушать чью-то речь часами, она ненавидела цифры, она ненавидела учиться, но она делала это. Она много чего ненавидела и делала, потому что не могла быть хуже, чем кто-то. Не могла себе позволить быть не одной из лучших. В школе с этим было проще. Но вот в универе… Она старалась придерживаться хотя бы твердой середины. И для этого делать то, что она так ненавидит, приходилось гораздо чаще, чем раньше. Боже. На рефлексию выделялось по несколько минут перед сном, пока её не вырубало. И в те несколько минут перед сном она возвращалась сюда. В ночь после выпускного. В машину, которую она вела в нетрезвом виде. На дорогу, которая соединяла её пригород и город. К фарам, которые вдруг, как два глаза из преисподней, возникли перед ней. В момент, когда она уходила от столкновения. В кювет, в который упала её машина. К дереву, которое обнял капот её автомобиля. К крику. Крику, который был повсюду. И, наконец, к девушке. К девушке, машина которой была впечатана в соседнее дерево. К девушке, которая лежала на капоте, вылетев через лобовое. К девушке, которую Кларк переворачивала на бок, предполагая, что у нее черепно-мозговая травма: боже, у нее была разбита голова, что еще можно предполагать? К девушке, которую Кларк знала. С которой они были врагами. Один из разговоров с этой девушкой оказался для Кларк самым тяжелым за всю жизнь. В основном, потому, что её жизнь не была настолько драматичной, чтобы это можно было еще с чем-то сравнить. Ну и, кроме того — это был первый и единственный человек, который когда-либо поднимал на Кларк руку. Кларк не спеша едет по дороге, рассматривая вывески. Наконец, находит кафе. И этого заведения раньше здесь не было. Сама вывеска бледно-голубого цвета. «Увидимся». Шрифт, которым написано название, выглядит привлекательно. Кларк паркуется и какое-то время сидит, таращась перед собой. Она позволила себе думать о том, что случилось, дольше, чем за весь год. Ей срочно нужно что-то придумать, чтобы не впасть в состояние, когда человек копается в себе от нечего делать. Это было бы стремно. Лекса Вудс. Лекса Вудс подняла на Кларк руку. Этот шлепок слышала вся столовая. Кларк даже не знает, как она от мыслей об аварии перешла к воспоминаниям о том школьном обеде, который превратился почти в катастрофу. Сначала эта катастрофа вылетела из её рта, а потом другая катастрофа обрушилась на её лицо. Она заслужила ту пощечину, хоть и никогда бы это не признала вслух. Те минут пять были морально травмирующими и слишком значительными для неё. Это был невероятно ошеломляющий удар, Лекса Вудс вбила тогда в её лицо осознание и понимание, что ей, Кларк Гриффин, не просто сильно нравится Лекса Вудс — она влюблена в Лексу Вудс. Влюблена в девушку, которая её терпеть не может. И нет, это было вовсе не из того разряда отношений, когда тебя лупит абьюзер, а ты при этом течешь, словно тупая девка. Нет. Это была пощечина, во время которой ты успеваешь увидеть боль и ненависть в глазах человека, и эта ненависть и боль внезапно оголяет все, что ты прятала и таила в себе. Оголяет до такой степени, что ты, задыхаясь, рыдаешь в туалете, потому что, наконец, понимаешь, что оборвала все концы и уничтожила все мизерные шансы на то, что, может быть, когда-нибудь смогла бы сказать Лексе Вудс хотя бы просто «привет». Нет, это маловероятно. Для этого «привет» Кларк была слишком гордая, но все же… в тот самый момент она потеряла даже эту самообманывающую надежду. Лекса Вудс лежала на капоте машины, которую Кларк подрезала, уходя от столкновения. На самом деле она не просто её подрезала, она столкнула её в кювет. Она никогда не была виновата в той аварии. Тем не менее, это почему-то не влияло на её самоощущения, когда она об этом думала. Особенно в первый месяц. Кларк выходит из машины и открывает дверь кафе. Колокольчик приветливо позвякивает, а Кларк морщится от этого допотопного приветствия. Если бы она была виновата, то точно бы сошла с ума. Люди ведь сходят с ума, когда виноваты в том, что по их вине человек умер или покалечился? Они же по-любому сходят с ума, потому что как иначе? Кларк понятия не имеет. Она не ходила к психологу и не посещала группы, которые переживают все это вместе. Пф. Музыка здесь не играет. Посетителей прилично. Столики заняты. Ей это было не нужно. Ей необходимо готовиться к поступлению. Ей необходимо в срочном порядке собрать себя и вернуться в строй. Да, и к тому же — в той аварии никто не погиб. Просто все знатно обосрались. Кто-то даже буквально. Ну, и Кларк непременно бы лишилась водительских прав за езду в нетрезвом состоянии, но с ней в машине была её подруга — единственная трезвая из всей компании, которая заявила, что за рулем была она. Вот и все. Все живы. Все целы. Не считая, конечно, синяков, ушибов и переломов. Но что это в сравнении с черепно-мозговой травмой, которую получила Лекса Вудс? Лекса Вудс. Кларк почти роняет телефон, когда видит её. Лекса в черных очках, но это она. Это её челюсть, её скулы, её губы. Это её, блять, фигура. Лекса с палочкой в руках, и Лекса держится за подругу, пока идет вперед. Кларк разглядывает подругу, которая тоже в очках, идет, придерживая Лексу. Лексу, которая палочкой ощупывает путь перед собой. Палочка ударяет кого-то по ноге, и они извиняются, идут дальше и хихикают. Кларк просто стоит, разинув рот. Лекса… Лекса слепая?! Что за нахуй. Лекса… она не может быть слепая. Она ведь футболистка. Разве футболистки бывают, блять, слепые? Кларк медленно идет за ними, сохраняя дистанцию метра три. Её сердце будто перестает биться с момента, как она увидела её. Может, она обозналась? Потому что гораздо больше аргументов в пользу того, чтобы думать о том, что это НЕ Лекса, чем то, что это она. Футболистки не бывают слепыми! Девушка, с которой она училась, не была слепой. Чем не аргумент? Девушки тем временем садятся за столик. Подруга — к окну, а сама Лекса (если это Лекса, а Кларк хочет яростно это отрицать) — с краю. Кларк останавливается в паре метров от них. Она не думает ни о каких приличиях, пялясь на них. В конце концов, они обе слепые: кого ебет, что она таращится?! Это не Лекса. Боже. Да, ведь? Это её губы. Несомненно — её нос. Чёрт. Аргументов в пользу того, что это она, сейчас гораздо больше той жалкой горсточки прямо противоположных, что выдумала Кларк. По правую сторону от нее освобождают столик, и она за него тут же садится, не дожидаясь, пока официантка его протрет. Она сидит за соседним столиком. Прям напротив Лексы. Кларк не может перестать смотреть. Она не может принять то, что видит. Она видит, а Лекса нет. Она не видит её. Она слепая. Как… как, сука, такое, блять, возможно? Нет. Это невозможно. Она должна сейчас же уйти отсюда и забыть, блять, об этом. Она не должна впускать в свою голову мысль, что Лекса сидит в черных очках, с палочкой для слепых, и не видит её, потому что это она — Кларк — столкнула её машину в кювет, к дереву, уходя от столкновения. Она не должна. Но… Она ни разу не видела Лексу после аварии. Она просто знала, что та в тяжелом состоянии. И все. Потом Кларк уехала. Да даже если бы не уехала, кому она врет: она бы в жизни не пришла к Вудс в палату. Та бы её избила гипсом или костылем, или чем-то еще, что было под рукой. В этом нет сомнений. Она её просто не переваривала. И, несомненно, если бы Лекса узнала сейчас, что Кларк сидит здесь прям перед ней, то избила бы её своей палкой, потому что — сто процентов — Лекса винит именно её в том, что случилось. Если бы не Кларк, то она бы проехала по своей полосе и не улетела бы с дороги. Если бы не Кларк, то она бы не повредила голову. Если бы не Кларк, то Лекса бы не была слепой. Боже мой. Это слишком. Это слишком даже для тех мыслей, к которым Кларк и так не была готова. Ни сейчас, ни когда-либо.