See You Soon

Понедельник Лекса

Это прекрасный день. Настроение лучше некуда. Оно настолько хорошее, что Лекса просто даже не представляет, что должно произойти, чтобы испортить его. Если только она второй раз ослепнет. Но такое невозможно, поэтому сегодня ей быть счастливой. Музыка в машине громко орет, но это не мешает Лексе слышать громкий голос Наоми, которая перекрикивает припев, хлопая в ритм в ладоши. Лекса в этот момент пытается понять, стоят ли они все еще на светофоре или уже едут, потому что хлопанье в ладоши во время езды, когда ты за рулем, ни к чему хорошему не приведет. Не то чтобы она именно это и делала, когда попала в аварию, нет. Она руль держала, и очень крепко, ведь в тот момент она увеличивала скорость, чтобы обогнать машину, которую ей в тот момент, по правде говоря, хотелось протаранить. Кто-то говорит, что мысли материальны… Кто-то — что они возвращаются бумерангом. Лекса склонна думать, что второй вариант более верен, чем первый. Машина трогается, и Лекса понимает, что все это время они все-таки стояли. Она хочет спросить, где они едут, но Наоми увеличивает громкость, набирая скорость. Лекса делает музыку чуть тише, но сделать тише Наоми — это уже никак не выйдет — та включила плейлист с любимыми песнями, а значит, будет петь, пока они не приедут, или же пока он не закончится. А он не закончится. Вопрос отпадает сам собой, потому что машина останавливается. Пара минут на парковку — и музыка затихает. — Ну, что, крошка, вот мы и на месте. — Я ненавижу, когда ты включаешь так громко музыку. Ты хочешь, чтобы я еще и оглохла? — Ты всю дорогу улыбалась, не похоже, что ты меня ненавидишь. Признавайся, кто делает тебя счастливой уже какой день? Лекса закатывает глаза и многозначительное цокает. — Держи. Лекса чувствует, как Наоми вкладывает ей в руку очки, и она надевает их: — Куда я положила эту сраную палку? — Держи. Лекса принимает то, что ей дают. Открывает дверь и медленно выходит. Она раскладывает трость, прежде чем полностью встать на ноги. С тростью или без — она все равно чувствует себя слепой, поэтому не видит в ней никакой необходимости. Но её обязали ходить с ней, избегая при этом слов: «привыкай». Лекса не собирается привыкать, но все же согласилась брать её с собой. Как минимум для того, чтобы окружающие понимали, что перед ними слепой напрочь человек, и не матерились, когда она их сшибает. Просто потому, что с этим аксессуаром её обходят. Если, конечно, это не какой-нибудь слепой тупой индюк, уткнувшийся в телефон. Ну, и она не должна врезаться во что-то благодаря трости. Дело все в том, что ощущение, что ты ни во что не врежешься, потому что она у тебя в руке, не пропадает. Лекса все время чувствует себя так, словно ей завязали глаза и вытолкали на улицу. Какой бы предмет ни был в руках — он не лишит её ощущения тревоги и беспомощности. Она слепая всего полгода. Она шла к слепоте полтора года. И она даже не знала об этом. Наоми тем временем берет Лексу под руку и ведет вперед, к входу в кафе, где Лекса любила бывать. Где она любит бывать до сих пор. Лексу назвали «бегающей». Так назвал её офтальмолог, когда говорил с её мамой. И если бы Лекса не была «бегающей», то непременно пожаловалась бы на то, что её зрение ухудшается, вместо того, чтобы этого избегать. После того, как Лекса была выписана из больницы, она в принципе чувствовала себя не очень здоровой, поэтому то, что она стала мутно видеть, казалось ей чем-то таким, что скоро пройдет. Это усталость. Это боли в голове, и неудивительно, что мутнеет в глазах. Это таблетки, от которых то кружится башка, то тошнит. Это что угодно, но только не ухудшение зрения как такового. Она капала капли, и они помогали. Она капала капли, пока они помогали. Однажды она проснулась и поняла, что не может найти свой рюкзак, чтобы начать собираться на курсы… и вовсе не потому, что она еще не проснулась, а просто потому что вся комната выглядела словно размазанное пятно. Это должно было послужить знаком, но не для Лексы. Да, она бегала от этого еще целый год. А потом она просто не смогла учиться. Не смогла делать вид, что видит что-то, потому что ни черта не видела. Она зашла в тупик, и выход из этого тупика был только один — это идти к офтальмологу и сообщать о том, что у нее ухудшилось зрение. Она предполагала, что у нее минус семь или восемь, или… Но он сказал ей совсем другое. Если все, что делала Лекса до того — это бегала, то тот день стал для нее стеной, в которую она на полном ходу врезалась. И бег закончился. На самом деле он закончился еще в тот, момент когда она вылетела через лобовое, но она вовремя этого не поняла. Прошло два года с момента аварии. Два чертовых года. Полгода из которых она восстанавливалась. Следующие полгода она бегала. Потом еще полгода шла к слепоте. И, наконец, пришла к ней. Поэтому последние полгода она ни черта не видит. Никто не виноват, что она слепая. Никто, кроме нее самой. Она упорно бегала от того, чтобы потратить бабки и время, чтобы наконец починить ремень безопасности. Она слишком быстро бегала от принятия того, что Кларк Гриффин ей нравится, и вместо этого предпочитала её ненавидеть. И уж точно — она не хотела ехать следом за ней, поэтому решила, что на старом опеле сможет обогнать её мерседес. В конце концов, её бег остановило дерево. А она, будучи в тот момент зрячей, этого и не поняла. Лекса никому никогда не говорила, но, лежа там, на капоте, в полном оцепенении, она будто зависала над своим телом. И она слышала голос Кларк, которая повторяла её имя. Она повторяла его и повторяла. Она просила о чем-то. «Лекса, пожалуйста», — это ведь просьба? Может, она просила её не умирать, может, просила вернуться в тело или еще что. Лекса точно знает, что Кларк Гриффин и близко не было с ней. Кларк Гриффин — заносчивая высокомерная мразь, которая никогда бы не подошла к ней, даже если бы Лексу размазало по асфальту прям перед её носом. А в тот момент у Кларк Гриффин явно были свои проблемы. Просто странно, что Лекса об этом думала, лежа в больнице и даже не зная еще никаких деталей. Она еще не знала, что машина Гриффин врезалась в соседнее дерево. Она не знала, что было заявлено, что за рулем была вовсе не Кларк. Вообще-то Лекса знала, что за рулем была именно она. Лекса никому об этом не сказала. Зачем? Не Кларк была виновником аварии. Она была пьяная, но не лишение прав наказало бы за это её. По правде говоря, Лексе вообще было плевать на то, наказана Гриффин или нет. Единственное, о чем она думала тогда — это о голосе Кларк, который прорезался словно сквозь плотный туман и взывал к её сознанию. Лекса не могла понять, почему в такой ситуации, где она буквально умирала, голос этой чертовой Гриффин был последним, что она себе фантазировала. Может быть, потому что в один из школьных дней она вместо того, чтобы поцеловать Кларк, ударила её. Не то, чтобы ситуация располагала к тому, чтобы целовать Кларк. О, совсем нет! Боже, да там была вся столовка битком, но это именно то, что хотела сделать Лекса, когда Кларк сказала то, что сказала: «Я видела, как ты засовывала свой язык в рот Эммы. Ты чертова гребаная лесбуха!». Гомофобка бы точно заткнулась, поцелуй Лекса её в тот момент на глазах у её друзей, на глазах у всей школы. Это, что она была обязана сделать, чтобы поставить Гриффин на место. Все бы точно говорили о том, что «лесбиянка Лекса Вудс поцеловала Кларк Гриффин». И вряд ли Кларк бы её ударила за это. Скорее, она бы надулась, словно рыба ёж: и надувалась, и надувалась от возмущения, пока в её блондинистой голове формировались новые оскорбления. О, пока они бы сформировались, Лекса уже давно покинула бы место событий. Она хотела заткнуть Кларк именно таким образом. Но Лекса ударила её, а не поцеловала. Лекса знает, почему она сделала то, что сделала, а не то, что стоило бы сделать. Кларк могла ей говорить что угодно, но в тот момент ей действительно удалось пробить защиту Лексы. Эти слова, в которых вроде бы и не было ничего такого, с чем Лекса не могла бы справиться, были уколом в самое сердце. Лекса, которая была влюблена в суку Кларк Гриффин, наконец поняла, что мизерная надежда — ничто иное, как самообман и жестокая ложь по отношению к себе. Кларк попала в то место, попала в этот спрятанный тайник и все там уничтожила одной фразой. Лекса буквально обезумела от осознания, что помимо злости, которую вызвали слова Кларк, была еще и боль. Это безумие обрушилось на лицо Кларк. Это была её гребаная ошибка. Поэтому логично было бы, если бы в её предсмертных фантазиях звучало что-то вроде: «Лекса! Лекса, пожалуйста! Поцелуй меня! Ты ведь так и не поцеловала меня, гребаная ты лесбуха». Как бы… Незакрытый гештальт. Может, так и было в её фантазии на самом деле, и Лекса просто это забыла. — Осторожно. Лекса знает, что там ступенька. Еще бы знать, когда именно возникнет там эта ступенька. Она нащупывает тростью что-то перед собой, и Наоми шепчет, что это человек, и извиняется. Лекса извиняется тоже, но не может не смеяться. Она не знает почему, но каждый раз, когда она бьет тростью человека, ей смешно. Наверное, это что-то истерическое, если копать глубоко, но копать глубоко Лекса не собирается. Она слепая не на всю жизнь. А значит, что к этому периоду жизни надо относиться как к трудности, которую нужно просто пережить. То, как она переживает свою трудность, заставляет близких ей людей звучать иначе. Не так, как полгода назад. Настраивая себя, она настраивает и их голоса, и, надеется, что и их лица. С Наоми это работает лучше, чем с мамой. На самом деле это работает со всеми друзьями, но только не с мамой. Лекса никакой шуткой не способна её голос сделать другим. Кажется, что своими шутками она её только раздражает или расстраивает. Лекса точно не знает, потому что в такие моменты её мама либо молчит, либо произносит «Лекса» таким тоном, словно она перед её носом сперла с противня одну из приготовленных для гостей тарталеток. — Лекс, — зовет Наоми, и Лекса слышит её голос слишком близко к своему уху. — Ты… Тут это… — Что? — Тут перед нашим столиком стоит гребаная Гриффин. — Что? — тупо переспрашивает Лекса, поднимая голову, будто увидит, но она не увидит, будь там хоть Иисус Христос в божественном свечении. — Кларк, ебаная, Гриффин, — шепчет Наоми. — Г-где? — заикается Лекса, сердце которой прыгает в горло. — Тут. — Тут в смысле тут? — В смысле в паре метров от столика. Она стоит и таращится на нас с открытым ртом. — Как она может быть тут, если она тут не живет, — спрашивает Лекса, а её сердце уже долбится в горле. — Она стоит тут, Лекса! Прям, блять, перед нами. Прям, блять, перед тобой, — шипит Наоми. — И как она только смеет. — Точно, — тихо говорит Лекса, сидя с широко распахнутыми глазами, что ей никак не поможет, — сейчас же июнь, — глухо размышляет она. — Она… Она… — Лекса нервно кусает губу. — Она… что она делает сейчас? — Таращится, Лекса. — Таращится как? Типа… «Офигеть, ха-ха Лекса Вудс теперь слепая»? — Нет, что-то типа… «Охуеть, мать его, какого хера здесь происходит?». — Да? — Да. Какая тебе разница, как именно она таращится. Я попрошу её свалить, — Наоми двигается, но Лекса берет её за руку и сжимает. — Не надо. Просто сделай заказ. Лексе нужна минутка. Ей нужен целый гребаный вагон минуток, чтобы справиться с собой и своим телом, которое напряглось и стало будто каменным и чужим. Никто не знал правды о её отношении к Гриффин. О чем-то кроме того, что они друг друга терпеть не могли. Если бы Наоми знала, что все было гораздо хуже, то непременно бы поняла, что в данную минуту все внутри Лексы взрывается унижением, досадой, болью и злостью. Она ни за что на свете не хотела бы, чтобы Кларк Гриффин видела её такой. Слабой. Уязвимой. Сломанной. Неудавшейся. Нет, Лекса не была ни слабой, ни сломанной, но это то, о чем мог думать человек, который её ненавидел. Да, Лекса была действительно уязвимой, и это глупо отрицать: в конце концов, она, блять, нихуя не видит, какая она еще? И она неудавшаяся, потому что вся её жизнь пошла по одному месту. Конечно, все не кончено, но точно поставлено на паузу. В отличие от положения Гриффин, которое явно абсолютно противоположно. И все же, Лекса не может полностью осознать её присутствие. Это очень странно. Она знает, и внутри творится настоящий пиздец, но при этом и не знает… Будто для того, чтобы осознать полностью, надо видеть. Лекса до этого самого момента не понимала, что зрение может играть еще и такую роль. Зрение делает человека перед тобой реальным. — Прекрасно, блять, она села за столик напротив нас. — Села? — Села, и угадай, что? — Она все еще пялится? — Бинго. Это ведь даже неприлично. Это ненормально! — Да, но… но как она может так смотреть, если ты рядом со мной. — А… Ну… Я в солнечных очках. Ха, она думает, что я слепая. Вот это прикол. Она думает, что перед ней две слепые. А значит, что можно хоть в рот заглянуть и мы об этом даже не узнаем. Это просто уму непостижимо. — Тише, — улыбается Лекса. — Закажи мне клубничный. А еще хочу маффин. Еще хочу… Что она сейчас делает? — Она все еще смотрит. Ты можешь не спрашивать, потому что, кажется, её замкнуло. — Прикол, — улыбается Лекса, совсем не считая это приколом. Если только очень злым. — Точно. Прикол. Я поверить не могу. Я бы на её месте просто поимела совесть и ушла. — Она не виновата в той аварии. — Она была бухая. — Она… Была бухая да, но не она виновата в той аварии. Я пошла на обгон по правой полосе. — Лекса. Я не буду с тобой снова ругаться на эту тему. Каждый останется при своем мнении. Гриффин долбаная мудачка. — Это да. Но все же я была не пристегнута. Я не оправдываю её в глобальном смысле, потому что Гриффин — сука, но я говорю исключительно про аварию. Наоми ничего не отвечает. Лекса смотрит перед собой. Ей бы хотелось увидеть Кларк. Увидеть её лицо. Боже, наверняка после того, как удивление пройдет, на её долбаном лице появится улыбка. С другой стороны, то, что Кларк была стервой, не делает её таким монстром. Лекса не знает, почему ей вдруг показалось, что Кларк отреагировала бы именно так. Она иногда думала об этом. Как бы это было. Но в её мыслях это никогда не было чем-то реальным. Тем, что на самом деле могло бы произойти. И все-таки в её мыслях Кларк всегда была ядовита. Но ведь быть ядовитой по отношению к слепому человеку — это ведь вообще край? Лексе теперь интересно это знать. Лекса не была паинькой в школе. Даже близко нет, но её подростковые заскоки отличались от заскоков Кларк и её свиты. Лексе нужно было попасть в хороший колледж по стипендии, других вариантов для нее не было. В младшей и средней школе она коллекционировала выговоры, и когда она переводилась в другую школу, в старшие классы, то ей указали на все её страйки в личном деле. И Лекса поняла, что если она не хочет окончательно просрать свое будущее, то ей нужно тратить все свои силы на спорт. Дисциплинарные выговоры — это та роскошь, которую она себе больше позволить не могла. Кларк была первой, кто начал это, и, как оказалось, Лекса обладала недостаточным самоконтролем, чтобы каждый раз следовать своим установкам. В новой школе она билась за свое будущее — каждый раз, когда сдерживала себя от конфликтов. И правда в том, что если бы у них с Гриффин было больше общих уроков, то они бы непременно друг друга убили. Отвечать Кларк было гораздо легче, чем молчать. Это было всегда целым, мать его, испытанием. В какой-то момент под категорию «не отвечать Кларк» попали и её подружки. Лекса делала все, чтобы избегать этих конфликтов, даже когда это было в ущерб её гордости. Кларк всегда была ядовитой, а Лекса всегда была грубой. И все-таки Лекса на самом деле не знает, с чего она сейчас взяла, что реакция Кларк была бы именно такой. Лекса хочет её видеть. Она хочет знать. Она хочет, поэтому снова обращается к подруге, но, стоит ей открыть рот, как Наоми говорит: — Она рассматривает тебя. Шок спал, и теперь она тупо тебя разглядывает. Эта девка как была нахалкой в школе, так ей и осталась. — Рассматривает? Что она может рассматривать? — Она может рассматривать все, Лекса. — Как она выглядит? Наоми молчит какое-то время, пока Лекса пытается представить Кларк. — Её волосы длиннее, чем были в школе. Ниже лопаток. Светлее, чем были в школе. В её этих длинных волосах красная прядь, которая, по моему личному мнению, полное дерьмо, потому что кто сейчас так вообще делает? Она похудела. На ней узкая белая майка, и её большие сиськи как всегда выглядывают. Кажется, она была в юбке. — Она смотрит так же, как в школе? — Что ты имеешь в виду? Смотрит ли она на тебя как на дерьмо? Нет. Она все еще выглядит неопределившейся в своей реакции. Не знаю, Лекса. Чтобы ты понимала, мы сидим как идиотки. Она сидит, смотрит на нас, а мы сидим и таращимся своими черными очками на нее, пока наши губы шевелятся. Выглядит стремно со стороны. — Прости, — усмехается Лекса. — Прости, что ты вынуждена быть моими глазами. — Я не против быть твоими глазами. Но присутствие Гриффин меня раздражает. Мои глаза, пока они — твои глаза, вынуждены смотреть на нее для тебя. — Я бы точно не пялилась так, как пялишься ты. — Совершенно точно, ты пялилась бы так, как делаю это я. Более того, твоя бровь была бы выгнута а-ля: «Ты мне что-то хочешь сказать, сучка?». Лекса цокает языком. Это правда. Но сейчас, конкретно в данный момент, она вряд ли была бы такой. Она не знает. — Я хочу знать больше, — говорит Лекса, шаря рукой перед собой, потому что им поставили на столик их заказ. Она нащупывает стакан, пододвигает его к себе и теперь ищет трубочку. — Я не могу тебе дать больше. — Я думаю, как я могу узнать больше. — Ты не отцепишься теперь от нее? — Пока она тут? Ни за что. Ты можешь мне помочь.