Праздники, что навсегда с тобой

      

Мы совпали с тобой, совпали в день, запомнившийся навсегда. Как слова совпадают с губами. С пересохшим горлом — вода. Мы совпали, как птицы с небом. Как земля с долгожданным снегом совпадает в начале зимы, так с тобою совпали мы. Мы совпали, еще не зная ничего о зле и добре.

      Кэйа любил Рождество — любил, как преображался Мондштадт в этот праздник. С конца ноября город наряжался в гирлянды из сосновых лап, лент и маленьких серебряных шаров; на подоконники жители выставляли вытянутые дугой канделябры и зажигали их с наступлением темноты, освещая дорогу усталым путникам; на любое свободное место вешались и ставились хвойные венки со свечами и апельсиновыми корочками — символ ожидания чуда и волшебства; на пролетах и арках ловушкой для зазевавшихся горожан крепились пучки омелы и падуба, и из переулков постоянно можно было слышать неловкий смущенный смех и вопрос: а в щечку считается?              На главной площади по вечерам начинала работать ярмарка, где можно было закупиться подарками, имбирными пряниками, сахарными крендельками и яблоками в карамели, а запить все это чуть горчащим из-за корицы глинтвейном с прилавка «Доли ангелов» и отправиться танцевать вместе с другими случайными прохожими под торжественные звуки лиры. Из остатков руды Вагнер выковывал маленьких ангелочков и звездочки, которыми потом играла вся городская детвора. (Розария тоже собирала их себе в коллекцию, говоря, что звезды, если их наточить, станут отличными сюрикенами, не хуже Инадзумских, а резными крыльями ангелов можно хоть сейчас перерезать кому-нибудь горло… Здорово, правда?)               Около Катерины стоял огромный ящик, куда прохожие незаметно старались положить свой подарок на Тайного Санту. В канун праздника все участники собирались на площади, около большой пушистой елки, на которую Сахароза распыляла искусственный снег, и с нетерпением ждали, пока трудолюбивые эльфы звонкими голосами объявят их имена. Раньше, до своей экспедиции, магистр Варка любил, нацепив на себя красный кафтан и седую бороду, раздавать подарки сам — доставалось тогда не только добровольцам, но и всем, кого он мог вспомнить и дозваться своим громким, мертвых поднимающих, голосом.       Конечно, настоящего снега в городе и его окрестностях не было и быть не могло — зимы Мондштадта были мягкими и нежными как материнские поцелуи. Но жители жаждали снеговиков и приключений. Поэтому Гильдия искателей оных совместно с Ордо Фавониус организовывала для всех желающих походы к окраине Драконьего хребта, где можно было вдоволь наваляться в сугробах, устроить бои снежками, покататься на коньках и ледяных горках.              В рождественскую ночь в Соборе организовывалась торжественная служба — с хором и песнопениями, а вот в канун Нового года в городе кипело праздничное веселье. На улицах бурлило искрящейся рекой веселье — зажигались бенгальские огни и фейерверки, шумно взрывались хлопушки, осыпая мостовые карамельками и конфетти, повсюду звучали песни и шутки. Кэйа тогда устраивался за уличным столиком около таверны и салютовал всем прохожим кружкой с пряным вином из закатников и винограда. «Доля ангелов» в такой праздник всегда была набита под завязку, но для него всегда находилось свободное место. Иногда к нему присоединялись его сослуживцы, иногда — Розария, если получалось вырваться из Собора. Но ждал он не этого.              Когда веселье чуть стихало, плавно тлея лишь на главной площади, а из таверны мерным ручейком вытекали опьяненные праздником, счастьем и вином последние посетители, за его спиной тихо хлопала дверь черного входа, на плечи падал колючий плед, связанный не для обогрева, а для издевательств, не иначе, а рядом присаживался Дилюк — вымотанный от долгой ночи в душном и шумном помещении. Поджигал щелчком пальцев давно потухшие свечи, вытягивался на стуле усталым котом и тихо вздыхал. Кэйа наливал во вторую кружку заранее припасенный виноградный сок, ловя свет признательности в глазах напротив, пододвигал ближе тарелку с шашлычками собственного приготовления и фруктовой нарезкой. Вместе они сидели в почти уютной тишине, слушая отдаленный гул толпы и следя за тенями, что отбрасывали огоньки свечей на стены таверны. Когда Дилюк чуть приходил в себя, начинался неловкий обмен подарками: оба по очереди доставали на стол коробочки и свертки, поясняя от кого именно очередной презент.              «Это от Джинн — там что-то хрупкое, осторожно; книга от Лизы; общий подарок от рыцарей — да-да, я все понимаю, не злись, можешь не открывать; здесь — рисунок и пара огненных агатов (не спрашивай!) от Кли и набор порошков от Альбедо, а это — что-то острое и наверняка опасное от Розарии…»              «Бутылка из нашей новой экспортной партии от Эльзера; эти три свертка — от Аделинды, там что-то съедобное, судя по ее наказу открыть и употребить это как можно скорее; Моко и Хилли не знали, что выбрать, поэтому от них — сертификат к Марджори и венчики туманных цветков…»              Своими собственными подарками они обменивались под конец, когда на площади запускали последний этой ночью фейерверк. По красоте и масштабности они не шли ни в какое сравнение с теми шоу, что устраивались в Инадзуме и Ли Юэ. Но яркие разноцветные искры усеивали темное зимнее небо, волшебной пылью опускаясь вниз. Город тонул в пестрых вспышках и дыме, издали слышался звонкий смех детей и крики веселящихся взрослых. Они всматривались в беснующееся от красок небо, а Кэйа мельком, незаметно скашивал взгляд на чужое лицо. В глазах Дилюка зажигались и затухали огни, будто бы падая в темную непроглядную воду. Можно, наверное, было бы смотреть на это вечно — и Кэйа бы смотрел, потому что ни слов, ни действий не находилось. Когда последняя мерцающая вспышка гасла, рассыпаясь на звездные осколки, город погружался в оглушающее безмолвие. И в этой тиши одновременно звучало:              — Счастливого нового года.              После они сидели еще какое-то время, пока Дилюк не начинал почти открыто клевать носом, а Кэйа не зяб даже полностью закутавшись в колючий плед. Домой он возвращался по уже спящему городу, прижимая к груди единственный не распакованный сверток — его он откроет потом, когда стены Мондштадта окрасятся в бледно-розовые цвета первого рассвета в этом году.              В общем, Кэйа любил Рождество.              Но как же сейчас он его ненавидел.              Это время всегда было напряженным периодом для рыцарей, но в этот раз мироздание, видимо, решило побить все рекорды по беспредельности. Складывалось ощущение, что все преступные и просто подозрительные элементы, которые обычно сидели по своим норкам тихо-мирно почти до самой весны, вдруг заимели какой-то план по деньгам, штучкам и плохим деяниям, которые обязательно надо сделать до конца года. Иначе, судя по всему, добрый дядя Санта не принесет им подарков на Рождество! По-другому всплеск активности воров, теневых торговцев и похитителей сокровищ Кэйа объяснить никак не мог. Особенно выделялись последние: они хомячками, решившими познать смерть, шли исследовать крайне подозрительные подземелья, откуда потом их приходилось доставать с величайшим трудом. Из-за открытия руин начинали волноваться артерии земли — и Альбедо мог заявиться на его порог в любое время дня и ночи и скорбно выдать: капитан Альберих, Кэйа, они опять все уронили.              В итоге Рождество он провёл в очередных развалинах, играя в прятки с очередной бандой, доставшей откуда-то темный артефакт, который призывал то ли величайшие бедствия, то ли даровал великие богатства. А в день накануне Нового года Джинн, замотанная ещё сильнее чем обычно, виновато смотря на него покрасневшими от недосыпа глазами, попросила остаться в штабе, чтобы не допустить беды в праздничную ночь. Она предлагала остаться вместе с ним, но Кэйа знал, с каким нетерпением ждала Барбара этой редкой встречи с сестрой, поэтому мягко осадил расстроенную подругу.              — Джинн, архонтов ради, не беспокойся. Мои планы как ветер — всегда готовы поменять своё направление в нужную сторону. Особенно, — подмигнул Кэйа, — если ты в качестве исключения — только на эту ночь! — снимешь запрет на распитие алкоголя в стенах ордена. Только на эту ночь и только для самого очаровательного капитана и твоего друга!              Он видел, как после его беззаботных слов расслабилась Джинн. Она мягко улыбнулась и зевнула.              — Конечно, Кэйа. И прости ещё раз, что срываю тебя с праздника. После того, как мы хоть немного разберёмся с этим бардаком, я сразу же выпишу тебе отпуск.              — Спасибо, радость моя! — кто он такой, чтобы отказываться от отпуска? — но планов у меня действительно не было, не переживай так сильно.              — Неправда, — вдруг в ее глазах он заметил сталь, — последние годы ты не появляешься на главной площади и в квартире тебя тоже нет: Кли с Эмбер как-то пытались втянуть тебя во всеобщее веселье. Не отрицай, ты встречаешь Новый год с кем-то важным, поэтому я и говорю: прости.              Кэйа беспомощно улыбнулся, не зная что на такое отвечать — очередную шутку вставлять не хотелось, если даже Джинн заметила его притворство. Он кивнул, вышел из кабинета и быстро нырнул в свой. Подошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу, желая остудить свои мысли.              «Ты встречаешь Новый год с кем-то важным»              Это было не… О, кого он обманывает. Кэйа начинал ждать этой ночи с первого утра каждого нового года.              Но — это не было их традицией, не было обещанием. Кэйа просто сидел в темноте, вслушиваясь в звуки чужого счастья, а Дилюк просто приходил и опускался рядом.              В эти моменты они оба на краткий миг ощущали себя чужаками, занявшими чужое место.              Разве то светлое, что было между ними, когда Дилюк по полувзгляду понимал, чего хочет Кэйа, а он сам заканчивал чужие фразы и, закидывая руку на плечо названного брата, лучшего друга и просто самого близкого человека в мире, чувствовал себя счастливым и цельным, разве оно могло хоть в каком-то изломанном исковерканном виде, но сохраниться?              Чаще всего Кэйа думал, что нет. Между ними теперь стояла сырая от ливня, льда и крови апрельская ночь, а дождь все лил и лил, не прекращаясь даже сейчас. Иногда, когда им вдруг удавалось пообщаться хотя бы несколько минут без желания швырнуть друг в друга стаканы, ему хотелось верить, что да. И эти новогодние ночи, обманчивые своей хрупкостью и случайностью, были той путеводной нитью, что приводила их друг к другу.              А сегодня, получается, этого не случится.              Кэйа не считал себя человеком суеверным, но почему-то чувствовал неосознанный страх, что своим неприходом он разрушит даже эту иллюзию примирения.              Но у него была важная работа, которую необходимо было выполнить. У него был долг — перед этим городом и людьми. Он был уверен, что Дилюк, в конце концов, поступил бы точно также.              В своём кабинете Кэйа накрыл себе скромный праздничный стол — зажег несколько свечей, выставил темные бутылки с вином, разложил по тарелкам заказанные из «Хорошего охотника» рыбацкие бутерброды, чесночные гренки и шашлычки. За окном начинала кипеть суета: взрывались первые хлопушки, слышался смех детей, а елка на главной площади вдруг озарилась светом тысячи светлячков — маленький дар от Барбатоса.              В штабе было тихо — сюда почти не долетали звуки веселья с улицы. Кэйа развернул стул, чтобы видеть медленно погружающийся в ночь и праздник город, и откупорил первую бутылку.              Прогремели первые залпы фейерверков, озаряя тёмное небо. Если прислушаться, то можно было различить гул толпы и отзвуки песен с главной площади. Как назло, ночь грозила пройти спокойно — ни один скаут или рыцарь не прибежали со срочным докладом. Кажется, даже сумасшедшие боссы похитителей сокровищ вдруг осознали свою неэффективность и выдали всем отгул. Что за напасть!              Ночь все тянулась и тянулась. Вот сейчас Дилюк начнёт убираться в таверне, выпроваживая засидевшихся посетителей, вот сейчас он в последний раз окинет взглядом помещение, устало вздохнёт, закроет главный вход изнутри и выйдет через чёрный вход к столикам позади — чтобы обнаружить там пустоту. Вот сейчас он нахмурится, на всякий случай осмотрится по сторонам и даже просидит на их привычном месте пять-десять, возможно, двадцать минут. А потом, не дождавшись, поднимется на жилой этаж «Доли ангелов» и уснёт до утра. Или, может быть, его найдут там загулявшиеся прохожие, и он отправится вместе с ними на площадь, чтобы выпить там безалкогольного глинтвейна и съесть вкусный праздничный стейк от Сары.              Слишком мало было информации: Кэйа не знал, как теперь справляет праздники Дилюк. Раньше — на каждом фестивале, днях рождения, торжественных вечерах — они всегда были вместе. Прыгали через костер, участвовали в забегах и розыгрышах, гуляли по городу до зари.              Теперь Кэйа либо работал на износ, либо пил — в такие дни слишком остро было осознание того, чего он лишился. Чего они оба лишились.              Он вздохнул. Потому что если он не пил, то ворошил давние воспоминания, подчас пьянея от них ещё хуже, чем от самого плохого вина. И похмелье от них было зыбким, нервозным, когда все валится из рук, а жизнь кажется несправедливой и пустой.              Послышался тихий стук в дверь. Кэйа вынырнул из омута мыслей, натянул на лицо дежурную улыбку.              — Войдите.              Дверь открывалась медленно и неохотно, Кэйа смотрел на нее пустым взглядом, чувствуя, как что-то тупое, горькое, нежное мягкими перьями ворочается в груди.              Зачем это? Не надо. Не надо, замолчи. Глупое-глупое сердце, тебя же опять разобьют.              Потому что за дверью стоял Дилюк — в осколках конфетти, с запавшими от недостатка сна глазами и прямой как палка. В каком-то защитном жесте он еще сильнее расправил плечи, вздернул подбородок и шагнул в кабинет.              Который когда-то принадлежал ему.              По делам винокурни Дилюку приходилось бывать в Ордо, он предпочитал отчитываться и сдавать налоговые декларации непосредственно Джинн. Он мог зайти и в библиотеку, чтобы выбрать себе несколько книг по ботанике и стратегии (у Кэйи было подозрение, что там же он встречается и со своими осведомителями).              Но никогда за все эти годы Дилюк не переступал порог этой комнаты — комнаты, в которой он когда-то давно был юным некоронованным принцем Мондштадта, а Кэйа — просто был. Братом по клятве, правой рукой, лучшим другом.              Долгое время этот кабинет был заперт словно бы в ожидании своего старого хозяина. А потом властвовать в нем стал Кэйа, но ничего в нем особо не изменил. Прикрывался тем, что не было времени, а на самом деле, не было сил стереть ещё один штрих их общего прошлого. Поэтому на стене все ещё висела выгоревшая от солнца карта Мондштадта и несколько пейзажей — подарков Крепуса на их дни рождения. Здесь стоял тот же самый диван с пушистым пледом, лежал выцветший от времени темно-синий ковёр. А на одном из ящиков стола все ещё были выведены маленьким кинжалом бессмысленные закорючки — одна из попыток усовершенствовать их детский тайный шифр.              Кэйа, внутренне замирая от страха, смотрел, как Дилюк медленно обводит взглядом помещение, иногда чуть дольше задерживаясь на особо памятных безделушках.              И с удивлением замечал, что с каждой секундой он все больше расслабляется. Наконец Дилюк перевёл взгляд на Кэйю.              — Не знаю, чего я боялся больше: того, что здесь ничего не изменилось или наоборот, не увидеть здесь ни одной знакомой вещи.              Это не было оскорблением или попыткой уязвить, но Кэйа все равно дёрнулся.              — Я бы никогда этого не сделал.              Дилюк посмотрел на него с удивлением.              — Я знаю. Но Джинн рассказывала, что сразу после моего ухода Эрох приказал вычистить кабинет «неблагодарного предателя» — на последних словах он закусил щеку и прикрыл глаза, туша давнюю ярость.              Кэйа не знал об этом. Первые дни после ухода Дилюка слились в его воспоминаниях в мешанину горя, неопределенности, боли и непривычного холода. Исходил ли он от новоприобретенного Глаза бога или это был извечный холод ледяной земли, в котором медленно гнила неназываемая теперь страна и ее грешники?                     …А Джинн в это время, верная, добрая, сильная Джинн, отбивала от грязных, загребущих рук то, что осталось от Дилюка. Он и подумать не мог, что Эрох опустится до такого. Что он попытается искоренить, испоганить тот остаточный свет.              Хорошо, что Джинн не сказала ему об этом. Иначе Эроха и его сторонников ещё до конца расследования нашли бы в глухом переулке с перерезанным горлом. Или не нашли бы — в Шепчущем лесу было много глубоких оврагов, в которых по весне стояла мутная цветущая вода, и которые случайные путники всегда предпочитали обходить стороной. А все остальное за него бы сделали звери и птицы. В сознании реквиемом вдруг забарабанил дождь, за звуком которого он не мог разобрать ни одной мысли.              Он мелко, прерывисто втянул воздух, когда почувствовал, что его руку, держащую бокал с вином, накрыла тёплая, обтянутая перчаткой, ладонь. Он не заметил, что перестал контролировать элемент — бокал был затянут инеем и сеточкой трещин, а вместо вина в нем застыл тёмный лёд.              — Я не знал, — сказал он тихо, надеясь, что чужая ладонь продолжит держать его ещё немного.              Дилюк чуть крепче сжал его ладонь, понукая выпустить потрескавшийся бокал, и отставляя его на стол.              Шум дождя медленно утихал в его голове и Кэйа смог задать вопрос, с которого вообще следовало начать эту встречу.              — Что ты тут делаешь?              Он понял, что нужно было как-то смягчить свои слова, но было поздно. Оставалось только улыбнуться и надеяться, что Дилюк поймёт, что эта резкость получилась не из-за нежелания его видеть, а вымылась в голос с ливнем, что так и не прекратился до конца. Закончится ли он когда-нибудь насовсем?              Дилюк отпустил его руку и отошёл на шаг, словно забыл, где он находится.              Всего на секунду он бросил на него испуганный взгляд, но Кэйа успел его заметить и сам подался ближе к напряженному Дилюку. Тот быстро взял себя в руки и протянул бумажный пакет:              — Персиковый кекс и что-то с огромным количеством взбитых сливок от Аделинды. Остальные подарки я подписал, не ошибешься. Счастливого нового года.              Последние слова он произнес, уже делая шаг в сторону двери. Алая копна волос взметнулась из-за резкого поворота и мазнула пушистыми кончиками по носу Кэйи. Не контролируя себя, он схватил Дилюка за руку.              Какое-то время они стояли, не двигаясь. Время текло и текло, снаружи ликовала веселая толпа, по полу и стенам кабинета мерцали росчерки салютов и петард. Кэйа сжимал чужую руку, чувствуя обжигающее тепло голого запястья. Хотелось подойти и уткнуться в спину Дилюка, лицом зарыться в волосы. Кэйа не смог бы сейчас его отпустить. Он осторожно провел-почесал ногтями по коже, задевая выступающую косточку на запястье — и вдруг ему захотелось наклониться, накрыть ее губами и прикусить — до отпечатков зубов и крови, до сорвавшегося с губ полустона. А потом зализать это место в немом извинении. И оставить еще один укус рядом. И еще.              От этой мысли в голове стало пусто и жарко. Он облизнул губы, радуясь, что Дилюк к нему так и не повернулся. Капли дождя теперь словно падали на раскаленную землю, шипя и сразу же превращаясь в пар.              — Дилюк.              Дилюк медленно обернулся. Кэйа посмотрел в его глаза и почувствовал, что начинает гореть. Надо его отпустить и остаться одному — перевести дыхание, осознать свои желания, смять и выбросить их как ненужный мусор. Кэйа смотрел на Дилюка, видел его ожидающий беды или ссоры взгляд, и не мог с собой ничего поделать. Он подошел еще ближе, взял его и за вторую руку и медленно провел на диван.              — Я это спросил не затем, чтобы ты швырнул в меня подарки и ушел. Я просто удивился, увидев тебя здесь. Буду рад, если ты останешься и разделишь со мной скромный ужин. Или завтрак? В общем, что-то из этого. И мы вместе спасем взбитые сливки Аделинды и ее персиковый пирог. Сока нет, но могу предложить кофе или чай. Или молоко? Кажется, оно где-то было.              Кэйа нашел безопасную тему и говорил, говорил, говорил, не требуя ответа. Он все думал об этой выступающей косточке — он так давно не видел его рук без перчаток — и жадное, хищное до Дилюка чудовище в нем все сильнее поднимало свою голову. Он привык жить с этим, в последние годы оно было сыто и теми крохами тепла, что урывало в их перепалках и редких спокойных встречах. Впрочем, кого Кэйа пытается обмануть — все эти годы оно голодало до иссохших костей и стертых клыков. А теперь зверь, дорвавшийся даже до такой случайной ласки, алкал большего.              Не надо было останавливать Дилюка.              Потому что Кэйа не знал, сможет ли остановиться сам, если хоть на секунду закончит болтать.              Он рассказывал про этот напряженный месяц, в красках описывал каждую стычку с похитителями сокровищ и каждый допрос с пристрастием теневых торговцев. Он все ожидал, когда Дилюк скажет ему «замолчи» и уйдет, но Дилюк не уходил. Кэйа с немым отчаянием в глазах повернулся к нему: останови меня, иначе я не знаю, что с нами случится дальше.              Кэйа повернулся к нему — и застыл.              Дилюк спал, легонько прислонившись к его плечу.              Чудовище в нем заскребло по сердцу когтями и взвыло от нежности и боли. Кэйа выдохнул сквозь сжатые зубы, посмотрел на свои мелко дрожащие руки.              Он встал и аккуратно уложил Дилюка на диван, накрыл его пледом. Допил остатки вина прямо из бутылки и сел прямо на пол, вытягивая ослабевшие ноги. Дыхание Дилюка было мерным и спокойным, Кэйа наклонился ближе, кладя голову около его груди и прикрыл веки.              За окном все ещё гремел праздник, Новый год шёл по мостовым Мондштадта и зацветал яркими всполохами на небе.              — Счастливого Нового года, — прошептал Кэйа в тишину кабинета.              За спиной чуть завозились и на его волосы легла теплая крепкая ладонь, уже без перчатки. Она приятно гладила его по голове и Кэйа чувствовал, как медленно уплывает в сон.              — Давай, — сказал Дилюк тихо, — попробуем провести вместе Праздник морских фонарей. Взамен этого раза.              Говорил ли Дилюк во сне — или это было началом его собственного сновидения? Или… Кэйа мягко, счастливо улыбнулся, подставляясь под прикосновения. Он уже не мог ни о чем думать, но кивнул и все-таки успел сказать:              — Конечно.              До праздника оставалось почти четыре недели — Кэйа понимал, что все это время никакого отпуска у Джинн он не потребует. Он будет работать денно и нощно, чтобы переловить всех, кто захочет попробовать сорвать его неожиданные планы.              Он усмехнулся, рукой отыскал одну из мягких пушистых рыжих прядей и пропустил сквозь пальцы, расчесывая. Дилюк нашел его ладонь и прислонился к ней виском.              Кэйа уже не почувствовал этого — он спал и во сне его в чёрное, затянутое грозовыми тучами, небо взмывала чарующая огненная птица, задевая крыльями звёзды, и своим светом озаряла лежащую по линии горизонта тьму.