Праздники, что навсегда с тобой

...И навечно совпало с нами это время в календаре.

      В окно ударила первая капля. Потом ещё одна и ещё. Дождь забарабанил по крыше винокурни, скрыл за своей пеленой виноградники, дома работников и заснеженные пики Драконьего хребта. Кристальные бабочки испуганно заметались и разлетелись в разные стороны — часть нырнула в густые ветви деревьев, а другая залетела под острые козырьки особняка.              Дилюк открыл ставни и в кабинет гневно ворвался ветер, наполняя ее запахом мокрой земли и цветов. Он вытянул руку и по ней сразу же мелкой дробью начали бить дождинки. Кожа и белая ткань рубашки моментально намокла, но Дилюк не стал убирать ее обратно. Ему хотелось и голову высунуть, чтобы хоть немного охладить бушующую в душе злость и обиду.              Почти месяц назад, засыпая после долгий выматывающих ночей на знакомом-незнакомом диване в Ордо, он в полусне, почти надеясь, что Кэйа его не услышит, предложил ему вместе отправиться на Праздник морских фонарей.              С утра он и сам не понимал, чем была вызвана эта блажь — сбитыми нервами, отсутствием Кэйи на положенном месте возле «Доли Ангелов» или желанием починить хоть что-то, что происходит в его жизни? Он не думал, что в его положении можно хоть что-то исправить: они оба танцевали вокруг друг друга и когда кто-то делал шаг вперед, второй, наоборот, отскакивал назад. Их обоих, кажется, почти устраивало такое шаткое перемирие: редкие письма, скупые поздравления с днем рождения, ничего не значащие встречи в таверне. Но в душе постоянно свербило от неправильности происходящего — что происходит, кто они друг другу теперь, что будет дальше? Бывшие братья, бывшие лучшие друзья, случайные знакомые, просто прожившие вместе так много лет, что каждая история о прошлом непременно бы включала их обоих? Как бы Дилюк не прятался за маской отстраненности, знающий человек сразу мог понять, куда смотреть. И куда бить.              Таким человеком, конечно же, стала Люмин. Он слишком поздно понял, что подпустил ее неразумно близко к себе и своим чувствам. Она была отличной слушательницей — даже в его молчании она понимала и узнавала многое. Она любила, заглянув вечером на винокурню и оставляя для Аделинды заказанные ею специи, ткани и сладости из далеких стран, пристроиться с ногами в соседнем кресле, положив белокурую голову на свои скрещенные колени. Ее медовые глаза цепко и пристально осматривали Дилюка, останавливаясь на свитке или книге в его руках, потом она вздыхала и начинала рассказывать сказки.              Не сразу, но Дилюк понял, что каждая такая история была не выдумкой, вычитанной ей из заморских сборников или услышанной от бардов и менестрелей, а событиями из ее прошлого. От некоторых из них веяло дымом неизвестных земель, от некоторых на лицо сама собой набегала незаметная улыбка, которую он прятал за страницами книг, от некоторых сбивалось дыхание и холодело в груди. Некоторые истории он предпочел бы никогда не слышать. Но Люмин с деликатностью палача вскрывала его старые, зарубцевавшиеся раны — она тихо рассказывала ему про Каэнри’ах, про бедствие, что случилось там сотни лет назад, про другие королевства, что были погребены теперь под пеплом, пылью и слоем песка и грязи. Она рассказывала о своем брате и его непонятных, жестоких словах — глаза ее при этом излучали режущую на части тоску, и в тот раз Дилюк впервые попросил ее замолчать. Она примолкла и до крови закусила губу — заблестевшими от еще не пролитых слез глазами она нашла Паймон, которая ловила меж виноградных лоз кристальных бабочек.              — Иногда я не понимаю, зачем я все это делаю.              Дилюк кивнул, взъерошивая ей волосы. Он знал, о чем она говорила.              Люмин тихо вздохнула и сползла с кресла. Задрала голову, чтобы дерзко взглянуть на него снизу вверх и ухмыльнулась. Он всегда удивлялся, как быстро она могла прятать боль за улыбкой — и не любил это (как не любил и не принимал фальшивый смех и ужимки Кэйи: осталось ли за ними хоть что-то настоящее?). Люмин заметила это и неловко пожала плечами.              — Ненавижу, когда вы так делаете. Словно смотрю в разбитое зеркало, — честно сказал ей Дилюк.              — Иногда люди смеются только для того, чтобы не закричать.              Вечер тогда закончился как-то странно, всю ночь потом Дилюк пролежал без сна, ворочаясь на вдруг ставшей неудобной кровати. Луна серебристо освещала комнату и он, не зажигая света, опустился на колени рядом с комодом и открыл потайной ящик. Наверное, его враги, обнаружив его удивились — они ожидали бы найти здесь важные документы, явки и наводки. Но такие вещи Дилюк сжигал в пепел сразу же при прочтении. В ящике же лежали детские рисунки, засушенные цветы, бледные, выгоревшие от солнца и времени ленты для волос, несколько перламутровых раковин и другие памятные сердцу вещи, которые Дилюк очень хотел уничтожить — но не смог.              Он перебирал тогда разноцветные камушки, шершавую бумагу и в уме у себя раскладывал свои мысли по полочкам, осторожно принимая трудное для себя решение. Нужно пробовать исправить то, что еще не исчезло, что не доломалось до конца в молчании и недоверии. И если любая дорога начинается с одного маленького шага, то для них таким шагом должна была стать встреча на Празднике морских фонарей — попытка вновь узнать друг друга там, где никто не будет следить за ними цепкими взглядами. В Ли Юэ они стали бы просто незнакомцами, которые решили погулять на торжестве. Он решил, что предложит это на их ежегодном «праздновании» Нового года и весь вечер работал в таверне словно на иголках, а потом вышел на улицу, разгоряченный и натянутый как струна, и не обнаружил за столиком Кэйю. Сначала он испытал стыдное облегчение — не придется терпеть унижение и насмешки, но сразу же избавился от этой мысли. Слишком долго он уже убегал от этого разговора. Дилюк сжал сверток с подарками и отправился искать Джинн.              …И первое утро нового года он встретил в Ордо, укрытый пледом, и макушкой Кэйи на диване рядом с собой. Тот спал, мерно посапывая, большой улиткой свернувшись на полу. В кабинет пробивался солнечный свет и золотые пылинки маленькими светляками парили в воздухе, аккуратно ложась на корешки книг и бумаги на столе. Дилюк тогда впервые за долгое время ощутил спокойствие — их странный ночной разговор медленно всплывал в тяжелой от сна голове, но на душе было легко и свободно. Он аккуратно, стараясь не потревожить Кэйю встал, укрыл того пледом и выскользнул из тихого, еще не проснувшегося штаба.              Время до назначенной даты пролетело в мелких делах винокурни, ночных вылазках и сменах в «Доле Ангелов». Однажды Кэйа, крутя в руках бокал с одуванчиковым вином полушутя спросил, помнит ли Дилюк о своем предложении. Дилюк тогда пристальнее всмотрелся в Кэйю — за несерьезным тоном крылось что-то тонкое и уязвимое, почти настоящее — и сказал, что о своих обещаниях не забывает, в отличие от некоторых пьяниц, так что он надеется, что капитан кавалерии сможет освободить в своем, без сомнения плотном графике, несколько свободных дней. Кэйа фыркнул в бокал и чуть спрятал лицо за волосами (так делал он в юности, когда смущался, но Дилюк уже давно разучился трактовать его новые жесты), но свободной рукой показал их тайный знак: все под контролем, горизонт чист, можно обсуждать наши злодейские планы насчет ловли лягушек и подкладывания их молоденьким служанкам. Теперь хмыкнул уже Дилюк. О прежних, связывающих душу отношениях речи уже не шло, но по крайней мере доброе приятельство они еще могли себе позволить. О большем не было смысла загадывать и думать, Дилюк хорошо знал, что человеческие чаяния ничего не стоят перед равнодушной судьбой.              Неожиданно, но фортуна вдруг еще раз повернулась к нему лицом и сверкнула белозубой улыбкой. За неделю до праздника в Ордо Фавониус, Гильдию искателей приключений и даже гильдию виноделов пришли именные приглашения от Циcин. Они предлагали разделить с жителями Ли Юэ встречу нового года, начала весны и обновления природы. Гостиницы были забронированы и оплачены, а программа разрабатывалась самой госпожой Нефритовым Равновесием, поэтому в том, что прием и празднование пройдет замечательно, сомневаться не приходилось. Мондштадт погрузился в радостное ожидание, даже Джинн, всегда перекладывающая дипломатические обязанности на Кэйю, сдалась под уговорами Лизы и согласилась поехать, а Аделинда, кажется, восприняла эту поездку как личный вызов и начала собирать Дилюка в поездку так, будто он собирался остаться в Ли Юэ на год, живя при этом в походной палатке и зарабатывая на пропитание ловлей рыбы. Но ему было приятно ее беззаботное оживление, поэтому останавливать эту великую женщину он не спешил. По вечерам, перебирая бумаги, Дилюк думал, что в кои-то веки все складывается удачно.              А потом, как и обычно, оказалось, что госпожа удача не улыбалась ему, а издевательски скалила зубы. За несколько дней до путешествия на винокурню заглянули Люмин и Паймон и с восторгом начали фантазировать о том, как здорово и весело теперь будет на празднике. Дилюк вспомнил, что вместе с рыцарями едет и Кли, и хмыкнул: о, после недели пребывания этой маленькой катастрофы в Ли Юэ Циcин заречется звать их когда-либо. Люмин перехватила его взгляд и улыбнулась:              — А что ты планируешь делать на празднике?              — Встречусь с поставщиками и торговцами, остальное — по обстоятельствам, — свои настоящие планы он хранил глубоко-глубоко и не хотел, чтобы даже Люмин о них знала. Они были хрупки и легки как сладкий сон — начнешь говорить о нем, и он сразу же рассеется одуванчиковым пухом.              — Господин Дилюк! — Паймон топнула ножкой в воздухе, — Это же никуда не годится! Работать в свои каникулы! Лучше сходите в шатёр «Синьюэ» и возьмите туда нас! Или погуляйте по городу! Делу час — потехе время, так Кэйя нам сказал, хотя ему как раз не помешало бы поработать…              Дилюк против воли фыркнул. Рыцари Ордо Фавониус, что с них взять?              — Хотя когда мы спросили у него, чем это таким интересным он планирует заниматься в Ли Юэ, он только ухмыльнулся и…              —…И тоже отказался вести нас в «Синьюэ», что ранило Паймон в самое сердце, — со смехом сказала Люмин, — Как я понимаю, на весь фестиваль у него уже есть планы. Даже жаль, что нам в этот список никак не попасть…              Ее орехово-золотые глаза пристально смотрели на Дилюка, пока она договаривала последнюю фразу. В них он прочитал поддержку, тепло и радость за них обоих — ее проницательность иногда пугала. Он и сам почувствовал — ожидание чего-то хорошего пузырьками в бокале зашипело в душе.              В дверь библиотеки постучались, и в комнату с поклоном вошла Хилли. Она обеспокоенно посмотрела на них и долго подбирала слова.              — Господин Дилюк, прошу прощения, что отрываю вас от гостей!              Дилюк отмахнулся от извинений и встал с кресла, вслед за ним поднялась и Люмин. Они оба знали, что без крайней необходимости Дилюка бы не побеспокоили.              — Ничего, Хилли. Что случилось?              — Простите меня! Если бы господин Эльзер не уехал в город, я бы не стала вас тревожить! Но Барбариска гонялась за бабочкой и, ах, теперь не может спуститься с крыши! А вдруг она упадет?              — Барбариска? — удивленно переспросила Паймон.              — Это кошечка, которую мы с Моко подарили Таннеру на Рождество! Он ведь так скучает без Гая! — Хилли нетерпеливо мяла подол своего платья и Дилюк, не тратя время на разговоры, вышел во двор и сразу же услышал тоскливое мяуканье сверху. Котенок сидел на одном из верхних скатов, ярко-рыжую шерстку трепал ветер, и выглядела Барбариска напуганной и несчастной, несмотря на зажатую в лапках бабочку.              — Паймон все сделает! Не волнуйся, Хилли! – она резво взлетела под самую крышу и протянула ручки к кошке, — Ну же, Барбариска, иди ко мне, кис-кис-кис! А за это твой хозяин сводит нас с путешественницей в шатер «Синьюэ»…              Видимо Барбариска была против такого условия. Она мигом забыла про страх и отпрыгнула подальше от Паймон. Та поджала губки и опечаленно спустилась вниз — надежды на роскошный обед на празднике таяли с каждым мгновением. Пришлось искать лестницу и лезть самому. На месте происшествия уже собрались и другие работники винокурни: Аделинда и Моко вышли из дома, перепачканные мукой, Эрнест и Уайатт вернулись с виноградников. Когда Люмин уже хотела поставить ногу на первую ступеньку, Дилюк мягко тронул ее за плечо.              — Здесь ты не искательница приключений, а мой дорогой гость.              За его спиной послышалось восторженное «ах!..» от молодых служанок, но Дилюк не обратил на это внимание. Он заинтересованно посмотрел на Эрнеста и Уайатта… И пожалел лестницу. Она и так выглядела слишком старой. Он снял сюртук и полез наверх.              На крыше гулял свежий и сильный ветер, он мигом растрепал его волосы и пробрался под рубашку мятным холодком. Дилюк заметил, что под козырьком вновь свили свое гнездо ласточки. Сейчас оно было пустым, но он все равно постарался его не потревожить. Барбариска сама подошла к его вытянутой руке, миновала ее и ткнулась холодным носиком в щеку, щекоча усами и мурлыкая. Аделинда, шутя говорила, что эта кошка сразу же выбрала главного мужчину в своей жизни, и, к сожалению, им стал не Таннер. Дилюк аккуратно погладил ее между ушек и пересадил к себе на плечо. Барбариска свернулась вокруг его шеи, впиваясь коготочками в кожу — наверное, со стороны он сейчас был очень похож на Кэйю с его меховым воротником. Дилюк улыбнулся и начал спускаться.              …Он успел поставить ногу на третью ступеньку сверху, когда под ней раздался тихий треск и вскрики людей внизу. Дилюк смог только прижать к своей груди взволнованную кошку, когда почувствовал, что падает.              Очнулся он, лежа головой у Аделинды на коленях. Рядом взволнованно летала Паймон и истошно мяукала кошка. Кто-то заботливо укрыл его сюртуком, хотя холод камней снизу уже пробирался под кожу.              Аделинда, бледная и собранная, увидев, что он очнулся, выдохнула. Осторожно провела рукой по его голове и мягко потрепала.              — Как же вас так угораздило, молодой мастер… У меня чуть сердце не остановилось. Переносить вас мы не стали, сначала дождемся целителя. Эльзера я отправила в Спрингвейл за лекарствами, а путешественница ушла в город за госпожой Барбарой. До их прихода, пожалуйста, не пытайтесь даже двигаться, иначе мне придется принять меры.              Ее голос звучал строго и глухо — она действительно за него испугалась. Он осторожно кивнул в знак согласия, потому что и сам чувствовал, как пульсирует что-то в ребрах и резкой, почти нестерпимой болью простреливает правую ногу при намеке даже на крохотное движение. Дилюк прикрыл глаза, а когда вновь смог их открыть — ощутил влагу в воздухе и тихое бормотание Барбары. Рядом с ней, сердито хмурясь, стояла Розария и разом поблекнувшая Люмин.              — Я залечила ребро, — услышал он тихий и печальный голос, — но почему-то нога не… У меня получается только уменьшить боль, но кость не срастается! Хотя я точно знаю, что это возможно — я и не такие переломы видела в Соборе! Розария, я не понимаю…              — Благодарю тебя, — Дилюк действительно почувствовал себя лучше: боль в теле ушла, а нога… стала ощущаться просто никак. Он не мог ей двинуть, но теперь, по крайней мере, ему не хотелось выть. И он знал, почему у Барбары не выходит ее залечить — когда-то давно, почти целую жизнь назад, его правая нога от колена до ступни превратилась в кровавое месиво с примесью костей и грязи. Тогда доктору из организации как-то удалось вернуть ей подвижность и чувствительность, но чудеса не случаются дважды. Особенно если…              Барбара посмотрела на него, закусив губу, будто бы стараясь не заплакать. Она поднялась с колен, отряхнула платье и обняла себя за плечи.              — Но я же… я совсем не смогла вам помочь, господин Дилюк! Не надо меня благодарить! — на ее глаза уже почти набежали слезы, и Дилюк беспомощно посмотрел на Розарию и Люмин: он не умел утешать людей, но и их горе тоже выносить не мог, особенно если оно появилось из-за него. Розария поймала его взгляд и прикрыла глаза в согласии.              — Сестра Барбара, — строго сказала она, — господин поблагодарил вас за ваше участие. Вы сделали все, что могли. Так бывает — некоторые раны нельзя залечить за секунду. Пожалуйста, отправляйтесь вместе с путешественницей обратно в город: через полчаса у вас репетиция с хором. Я прослежу, чтобы господин Рагнвиндр получил надлежащий уход.              Барбара вздрогнула и с немым вопросом обратилась к Дилюку. Он кивнул, еще раз выразил свою признательность и пообещал, что будет писать ей о своем самочувствии на случай плохого заживления ноги. Когда она с Люмин и Паймон скрылась за виноградными лозами, Розария помогла ему встать. Они медленно дошли до одной из скамеек.              — Впервые вижу, чтобы у нее не получилось залечить перелом. Что же вы скрываете, мастер Дилюк? — она присела на лавочку, аккуратно его поддерживая, и достала из одеяния пачку сигарет. Вытянула сразу две и протянула одну из них ему. Дилюк зажег обе щелчком пальцев. Он уже довольно давно не курил, и теперь в горле разлилась обжигающая мятная свежесть. Он выдохнул дым, который сразу же растворился в прохладном воздухе наступающего вечера. Ему не хотелось разговаривать, но Дилюк понимал, что Розария не уйдет, пока не услышит ответов.              — У всех нас есть тайны, сестра Розария. И плохие решения, которые мы принимали. Я не жалею о них, — прозвучало слишком туманно, но прямым текстом сказать: я несколько лет использовал Глаз порчи, который убил моего отца, а теперь медленно убивает меня, он не смог бы и на пороге смерти. Розария глубоко затянулась.              — Да. И возможно о них пожалеет кто-то другой.              Оба знали, о ком они говорили. Оба предпочли промолчать. Розария сдала его на руки Аделинде и Эльзеру и ушла в сиреневые сумерки. Было решено не нагружать пострадавшую ногу и постелить Дилюку в одной из гостевых комнат на первом этаже. Лежа на новых простынях, в незнакомой кровати с пригревшейся на его груди Барбариской, он вдруг понял, что не сможет выполнить свое обещание и встретить праздник Морских фонарей вместе с Кэйей. Люмин с Паймон, вернувшиеся уже глубоко ночью, осторожно зашли в его комнату, доверяя свету свечи. Паймон подлетела к нему и бережно опустилась рядом с ним на постель. Люмин принесла два стакана виноградного сока и посмотрела на него и его затянутую в тугие бинты ногу с ужасной тоской.              — Вот поэтому мне и надо было лезть на крышу.              — Прекрати, — строго сказал ей Дилюк, и Люмин распахнула глаза, — такое просто случается: люди ломают себе ноги и получают трещины в ребре, понадеявшись на трухлявую лестницу. Это не твоя вина.              — Да, но… — она наклонилась к нему и прошептала, — Дилюк. Я так хотела, чтобы вы вместе побывали на празднике. Вы оба этого заслуживаете.              Он легонько щелкнул ее по лбу. Ему и самому было до боли обидно, словно ребенку, что несколько дней ожидал торжество и вечером накануне свалился в кровать с красным горлом и температурой. Но в жизни уже было столько горестей и несбывшихся надежд, что Дилюк научился принимать это с выпрямленной спиной.              Но обида жгла и на следующее утро, и на последующее. Он был зол на себя самого и сам себе неприятен. Ничего особенно не случилось, но ему казалось, что что-то закончилось, будто и не успев начавшись. Поэтому он дал всем работникам и слугам короткий оплачиваемый отпуск на время торжества (это ведь хороший повод побыть вместе с семьей, правда?). Аделинда отказалась от неожиданного подарка, но Эльзер смог уговорить ее вместе с ним съездить в Ли Юэ на очередное заседание гильдии. И все равно, уже собирая вещи, она зло смотрела на него: прекрати, я же знаю, что ты просто хочешь остаться один и тосковать, но ведь совсем необязательно делать это в одиночестве.              Но ничего не сказала, только наготовила различных вкусностей на целый месяц вперед.              Так почти на неделю он остался в опустевшем разом поместье наедине с собой. Первый день он почти все время спал, придавленный внезапной слабостью. Потом — смог взойти на второй этаж и засесть за документы, стараясь не думать о том, чем в этот момент занимаются приглашенные на праздник (от этого становилось тошно).              Пострадавшую ногу все время пронизывала тянущая, глубокая боль, от которой приходилось зажмуривать глаза и переводить дыхание.              …Иногда раны и переломы заживали буквально за ночь, но бывало и такое, что пустяковый на вид порез саднил неприятной болью долгие недели. Дилюк знал, в чем было дело. Даже Фатуи, видя, как бесконтрольно и хаотично он использовал Глаз Порчи, называли его безумцем. Дилюка это тогда не волновало: он относился к своему телу как к механизму, который должен служить поставленной ему цели. Раны он чаще всего просто прижигал, переломы и разрывы связок — исправлял с помощью зелий, не давая им нужное время на восстановление. Он понимал, что отказался от долгой, спокойной жизни в тот самый миг, когда дождливой ночью ему стукнуло восемнадцать, он обрезал свои волосы, что упорно не давал стричь все детство и юность, и ушел мстить и искать ответы, не оглянувшись на родной дом. Когда он заносил над своей очередной жертвой клинок, та могла издевательски выплюнуть, игнорируя вскипевшую на губах кровавую пену: ты убьешь меня, но и сам будешь гореть в аду. Если они думали, что это напугает его — они ошибались. Дилюк лишь на миг прикрывал глаза и мысленно отвечал: да, буду.              Иногда ему казалось, что он уже там.              Иногда ему до крика хотелось поверить в то, что все, что происходит сейчас — лишь дурной сон, вызванный лихорадкой и температурой. Что он проснется — и рядом с его кроватью будет обеспокоенно стоять отец — живой, а не рассыпающееся тело на его руках. Что где-то рядом будет звякать лекарствами Кэйа, отбиваясь от взволнованных служанок: это от горла, этот от температуры, эта мазь — для разогрева груди, я все помню, Аделинда, мы все сделаем! Лучше приготовь нам малинового чаю – такой вкусный получается только у тебя! А он потом с разбегу прыгнет на его кровать, пытаясь защекотать больного и насупившегося Дилюка, прикроет ему ладонью глаза, защищая от слишком яркого света, и тихо прошепчет в ухо: ну, Люк, как же тебя так угораздило, зачем ты отдал мне тогда свой плащ, теперь вот лежишь тут хворый и несчастный… А я хоть и не хворый, но тоже теперь очень несчастный!              В самые ужасные утра, после которых ему хотелось закрыться в комнате и никогда из нее не выходить, на краткий, оглушающий своей болью миг, Дилюк лежал и прислушивался к звукам дома. И думал: наверное, сейчас лето, отец уехал в город по делам, а сердобольные Кэйа с Аделиндой дали ему выспаться в волю. Потом он открывал глаза, видел свои руки — все сплошь в вздутых шрамах и порезах — и вспоминал. Годы, месяцы, недели, дни, секунды, которые прошли с той дождливой ночи наваливались разом и не давали ему вздохнуть. В голове дождь начал отбивать противное стаккато, в висках собралась гадкая тянущая боль – предвестник скорой мигрени и еще более плохого настроения. Он в очередной раз порадовался, что отпустил слуг и теперь может не беспокоиться, что обидит кого-то вспышкой своего раздражения. Дилюк прикрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу, надеясь утишить слабость.              За дробным шумом дождя он и не заметил, что стук начал раздаваться не только в его голове.              Кэйа стоял в проеме, прижавшись плечом к двери. Дилюк моргнул: он не мог оказаться здесь, сейчас он должен быть в Ли Юэ, гулять по освещённым золотым светом набережным и улочкам, слушать весёлые голоса прохожих, пить тёплое вино под звуки непривычной музыки. Наслаждаться праздником и путешествием. Не должен промокшей вороной стоять перед ним. С его волос, плаща и сапог капало, но выглядел он почему-то очень довольным. К груди он прижимал бумажный пакет и Дилюк почувствовал запах свежей выпечки и сахара. Он не мог произнести ни слова, только смотрел и смотрел на Кэйю. Тот неловко пожал плечами и прошёл в кабинет, стягивая плащ и мотая головой.              — Полагаю, мне не стоит говорить Аделинде, что нашёл я тебя не на диване в окружении горы подушек и вкусностей, а проскакавшем на пострадавшей ноге на второй этаж?              Он присел на стол и раскрыл пакет. В нем оказались ещё тёплые, сохранившие жар каменной печи брецели, политые карамелью и посыпанные крупной морской солью. Они в молчании взяли по одному крендельку: хрустящая корочка скрывала мягкое и воздушное тесто, Дилюк прикрыл глаза от удовольствия. Кэйа мягко улыбнулся, заметив это.              — Летел сюда как мог! Все-таки свежие они вкуснее всего, не правда ли?              Дилюк согласно кивнул и осторожно посмотрел на него.              — Ты прав, — Кэйа продолжал улыбаться и Дилюк почувствовал себя странно, смотря на эту улыбку, что-то тонкое и острое взметнулось внутри. — Но разве ты не должен уже быть…              — Дилюк, — прервал его Кэйа, — мы договорились провести вместе Праздник морских фонарей. И мы проведём его вместе. А где именно — в Ли Юэ или здесь, разве это так важно?       Вот как. Почему-то Дилюк не подумал об этом — что для Кэйи будет важен не фестиваль, а сам факт того, что Дилюк позвал его куда-то. С сердца будто упал огромный камень, и жгучая обида начала отступать словно уходя в глубокую воронку. Перед глазами все еще стоял блестящий взгляд и нежная улыбка — он и забыл, как Кэйа умел сглаживать острые, неправильные углы, в которые сам Дилюк всегда влетал со всей силой.              Вместе они спустились на первый этаж и прошли на кухню. Здесь, на большом столе лежал еще один, более объемный сверток.              — Я подумал, что можно было бы соблюсти одну из традиций Ли Юэ. Ты слышал об их знаменитом свином супе?              Дилюк кивнул, раскрывая пакет и доставая из него копченую ветчину и кусок свиной шейки, упакованные в промасленную бумагу, пучок свежесрезанного зеленого лука… и побеги бамбука?              — Откуда ты их взял?              Кэйа, деловито шарящий по полкам и вытаскивающий оттуда кастрюлю, ножи и баночки со специями, замер и почти неловко проговорил:              — Когда Люмин принесла в Ордо твой отказ от приглашения, мы с ней решили, что будет правильней передать его лично кому-либо из Цисин, ну знаешь, вся эта дипломатия… Как удобно, что у путешественницы везде есть друзья — нам даже не пришлось идти в саму гавань, на полпути нас сама встретила госпожа Нефритовое Равновесие! Она, кстати, очень огорчилась узнав про твои обстоятельства — и попросила взять с тебя обещание, что на следующий год ты точно приедешь…              — Все еще не вижу в твоем рассказе бамбука, — а еще надо будет отвесить Люмин щелбан, за то, что опять слишком переживает за других.              — Ты прямо как панда, — Кэйа обернулся и опять улыбнулся той улыбкой из прошлого, словно бы с него вместе с дождем сошли маски. Или Дилюку просто хотелось так думать. — Такие же мешки под глазами и все разговоры только о бамбуке!              Даже шутка у него вышла неопасной и смешной, без агрессии и попытки уязвить. Дилюк улыбнулся, беря нож и начиная кубиками нарезать мясо. Кэйа поймал эту улыбку и незаметно выдохнул — ему такие обычные разговоры тоже давались нелегко после многолетнего перерыва.              — В общем, бамбук нам любезно одолжила госпожа шеф-повар из одного ресторанчика. Она даже написала рецепт супа, но Люмин и Нефритовое Равновесие сразу же вырвали его у меня из рук.              — То есть как готовить его ты не знаешь?              Кэйа посмотрел на него с притворной обидой во взгляде.              — Ты что, молодой мастер? Думаешь, я никогда не готовил супа? Ладно! …Я действительно никогда его не готовил.              Дилюк фыркнул. А Кэйа взметнул руками и упал на стул рядом с ним.              — Но мы же оба видели, как это делает Аделинда! Так что все не так плохо: нужно просто все порезать, налить в кастрюлю воды и не переборщить с солью.              Дилюк посмотрел на него с жалостью. Кэйа вздернул бровь и буркнул под нос: ну что еще, но взял в руки второй нож и принялся нарезать лук.              …В итоге в суп они решили дополнительно добавить морковку, грибы и побеги зеленой фасоли, потому что Кэйе показалось, что выходит как-то пустовато. Ветчины вдруг оказалось мало — оба не смогли удержаться и не сделать с ней бутерброды с плавленым сыром и посыпанным сверху лучком. Дилюк вдруг ощутил себя вечно голодным подростком, который ночью пробрался на кухню и теперь словно мышь шуршал здесь в тайне от отца и Аделинды, делая себе яичницу или грустно хрустя капустой. Кэйа всегда каким-то шестым чувством узнавал про это: полусонный спускался вниз, закутанный непонятно почему в дилюковское одеяло и требовал, как он говорил, дань. Чаще всего на их смешки и копошения приходила и Аделинда. Готовила им успокаивающий травяной чай и паровые бисквиты, а потом укрывала пледом, когда они, сытые и довольные, засыпали на диване. Дилюк поднял голову, посмотрел на Кэйю и увидел, как тот бережно обхватывает руками бутерброд. Он выглядел и потерянным, и найденным одновременно. У Дилюка свело дыхание от этого и перед тем, как спешно упрыгать смотреть на закипающий суп, он со страхом подумал-вспомнил о том, что у Кэйи красивые руки.              Бульон вышел густым и наваристым. Вкус мяса и овощей, легкий дымок от ветчины… Дилюк, сам не понимая, что делает, протянул ложку подошедшему Кэйе. Тот посмотрел сначала на нее, потом на его лицо. И, не отрывая взгляда, чуть нагнулся, пробуя суп на вкус. Его зрачок-звездочка расширился и затопил сначала инеево-сиреневую радужку, а потом и Дилюка. Нужно было что-то сделать — жаркие, странные, неоформленные до конца желания огненными бутонами расцветали в голове. Взгляд упал на одиноко лежащие на столе побеги бамбука.              — А с ними-то что делать? — голос почему-то был хриплым, но Кэйа, услышав его, отшатнулся, испуганно взглянул на Дилюка и сжал губы.              — Просто промой их и брось в кастрюлю, — сказал он, пряча взгляд и быстро выходя из кухни. На мгновение Дилюку показалось, что сейчас хлопнет дверь и он останется один — со сваренным супом и полной кашей в голове. Дилюк опустился обратно на стул и закрыл лицо руками. Он хотел все исправить, а кажется поломал ещё больше. Но Кэйа вернулся обратно на кухню и тихо остановился возле него.              — Я покурю и вернусь.              Голос у него был зыбким — как круги на воде.              Дверь чёрного входа закрылась за ним, и Дилюк смог перевести дыхание. Посмотрел на бамбук и послал все в бездну.              Рядом с диванчиком он ещё вчера приготовил для себя бутылку сладкого гранатового вина — пить он не любил, но жалость к себе и одиночество особняка он тоже вынести не мог, поэтому планировал просто напиться и проспать мертвым сном весь вечер и ночь праздника. Теперь она должна была послужить для другого.              Дилюк принёс бутылку на кухню, откупорил и разлил по двум бокалам густую рубиновую кровь. Свой бокал сразу же опустошил, ощутив сладость и горечь. Чувства и мысли заметались испуганными дождем бабочками. Когда-то давно он понял, что любит Кэйю не только как лучшего друга и брата: нежность и тихая любовь била в нем родниковым ключом с кристально-чистой водой. Но у него был долг перед городом и кланом, были постоянные предложения о помолвке и гордость в глазах отца. Свободы и выбора, кого ему любить, у Дилюка не было. Но это чувство проросло в само, мощными ветвями обвило внутренности и крепко укоренилось в нем.              А в свои восемнадцать Дилюк самолично превратил его в пепел — как поджигают на полях сухую траву по весне. Но оказалось, что под слоем гари и выжженной земли остались несдавшиеся семена — и сейчас начали вылезать молодой и свежей травой на обгоревшей пустоши. И что теперь с ними было делать — непонятно. Уничтожать и вновь выкорчевывать их из сердца казалось невозможным. Дилюк подхватил бутылку и бокалы и, хромая, вышел на улицу.              Все поля и виноградники уже заволокло сумерками, от дождя по горам стелился мягкий туман и ореолы фонарей вдали выглядели огромными светляками. Ливень уже прекратился, но противная мелкая морось все еще стучала по листьям и крыше. Кэйа стоял, прислонившись спиной к колонне и выпускал во влажный воздух дым, что сразу же оседал на его волосах и одежде. Его руки чуть дрожали. Он обернулся на звук и встретился взглядом с Дилюком, но ничего не сказал, пока тот не подошел ближе. Аккуратно взял бокал с вином и выпил, издав полный одобрения звук. Это вино было больше похоже на сок со своей сладостью и даже приторностью, но Дилюк знал, что этот напиток Кэйа сможет оценить по достоинству.              Кэйа придвинулся чуть ближе к нему, их бедра соприкоснулись. Он долго молчал, вглядываясь в поцелованные дождем поля. Иногда порывался что-то сказать, но останавливал сам себя. Дилюк не стал его торопить: он и сам не знал, какие слова тут помогут.              Наконец Кэйа глубоко вздохнул. Откинул за спину волосы и повернулся к Дилюку, чтобы видеть его лицо.              — По традиции никаких даров на Праздник морских фонарей люди друг другу не преподносят, но я бы хотел попросить тебя кое о чем.              Сейчас он скажет, с содроганием подумал Дилюк, убираться из его жизни и никогда больше не пытаться наладить эти обреченные на тлен отношения. Он крепче сжал ножку бокала и отпил вина. Успокоения это не принесло. Но Кэйа ждал его ответа.              — Хорошо.              — Тогда, — Кэйа выдохнул, — скажи мне, чего ты хочешь. Не вообще, а прямо сейчас.              Это… было неожиданно. Ни в каком возможном варианте развития ситуации Дилюк не предполагал услышать эти слова. Когда кто-то в последний раз спрашивал у него чего он хочет? Было ли такое вообще когда-либо?              — Я… — слова не шли, разлетались бабочками, как и мысли ранее, но… — Я могу показать?              Кэйа моргнул, кивнул и зачем-то прикрыл глаз.              Дилюк медленно, подспудно ожидая, что сейчас этот странный сон закончится и все вернется на круги своя, поднял руки. Осторожно подцепил ими повязку и положил ее на перила. Осторожно провел пальцами по неровной линии шрама, очертил контуры скул и щек, казавшиеся обжигающе горячими на фоне вечерней прохлады. Поднялся выше, зарываясь в мягкие после дождя волосы, чуть ослабил тугой хвост на затылке. Кэйа замер, будто бы обратившись в мрамор, и Дилюк положил руку на смуглую шею, где хаотично билась жилка. Огладил жесткие плечи и остановился. Когда-то давно касаться друг друга было также привычно, как и дышать. Теперь Дилюк узнавал его заново.              Кэйа рвано выдохнул и подался ближе, прижимаясь в почти объятиях. Положил голову на плечо и шепнул в ухо странным, нездешним голосом:              — Это все? Это все, чего ты от меня хочешь?              Конечно нет. Но Дилюку вообще не надо было позволять делать даже этого: он не мог и Кэйю утянуть за собой в трясину. Он мотнул головой и попытался отстраниться. Кэйа не дал и крепче обхватил его руками. Теперь можно было прочувствовать кожей удары его сердца, Дилюк вслушался в неровный стук и пропустил момент, когда Кэйа лизнул его в плечо и чуть прикусил.              — Тогда дай мне показать, чего хочу я.              Как он вдруг оказался заботливо уложенным на диван — Дилюк не понял. Может быть, дало о себе знать выпитое вино — или ощущений и прикосновений стало так много, что просто случилась перегрузка. Кэйа сел рядом с ним прямо на пол и обхватил руками его лицо. В глазах у него заходилась в агонии страшная бездна.              — Дилюк, — размеренно и спокойно сказал Кэйа так, словно Дилюк должен был его остановить, - я сейчас тебя поцелую.              «Я не тупой» — захотел огрызнуться Дилюк, но вместо этого внимательнее всмотрелся в лицо напротив. Кроме бездны во взгляде он увидел там отчаяние, смешанное с надеждой, уголки глаз покраснели, а сами они неестественно ярко блестели. Прикушенные губы дрожали. Кэйа изо всех сил сдерживался, чтобы не…              Дилюк приподнялся на локтях и быстро, пока никто их не остановил, сам его поцеловал. Пришлось почти сползти с дивана, и тут сломанная нога дала о себе знать вспышкой яркой простреливающей нервы боли. Дилюк выгнулся дугой, теряя остатки равновесия, и зашипел, понимая, что начинает падать. Кэйа подхватил его, почти беря на руки. Теперь он опустился на диван первым, а Дилюка уложил прямо на себя — и сразу же вцепился в него еще сильнее прежнего. Лихорадочно зашептал, клюя маленькими поцелуями в лицо, руки, волосы:              — Ты хоть понимаешь, как я испугался, когда в штаб ворвалась заплаканные Паймон с Барбарой? Они закричали «с господином Дилюком беда», у меня чуть сердце не остановилось. Что, если бы это произошло не здесь? Что, если бы это была не нога? Если бы ты не вернулся с очередной ночной вылазки — а я бы даже не знал, как помочь. Ты и представить не можешь, что бы тогда было… С этим городом, с людьми, которым ты дорог.              Со мной.              Кэйа не сказал этого вслух, но каждое прикосновение его губ выло об этом. Дилюк поцеловал его чуть ниже подбородка и обнял его еще сильнее, просовывая руки под напряженную спину, буквально вплавливаясь в Кэйю, совпадая с изгибами его тела, будто они были разными частями одной детали. Тот часто, заполошно дышал и все никак не мог успокоиться.              — Кэйа, — сказал он тихо и поймал вопросительный взгляд, — Мы не можем отменить того, что уже произошло. Решения и многие пути не были правильными, но… Но я бы хотел, чтобы дальше мы выбрали одну дорогу.              В его голове это звучало более романтично. А вышло как-то сухо и безлико. Но кажется, Кэйе было достаточно и этого — он удивленно моргнул и прошептал:              — Ты и я? Вместе?              — Да, — Дилюк поцеловал Кэйю в нос, — только давай договоримся — в Ли Юэ есть такой обычай — отныне мы рассказываем друг другу все. Никакой лжи во спасение и всего остального. Будет сложно: и мне, и тебе, но по-другому я не хочу.              — Я тоже, — тихо сказал Кэйа и завозился, устраивая себя и Дилюка поудобнее. Уткнулся лицом в волосы и затих.              Дилюк подумал, что он уснул, но Кэйа продолжал гладить его по спине. Он и сам бы не смог заснуть — слишком дорого было ему это мгновение и слишком дорого оно им далось.              Первые лучи рассветного солнца вдруг расчертили стены особняка ярко-розовыми всполохами, упали на его волосы и те заполыхали костром. За окном расходились тучи и облака, в далекой гавани Ли Юэ затухали последние фейерверки и взмывали в небо бумажные фонари.              А винокурню обнимало медленно встающее солнце, прекращая слишком затянувшийся дождь.