Рядом

Теперь дни в этом сумерском доме начинались с тепла. Со дня признания изменилось многое для этих двоих, но эти перемены остались в тени от других—Хайтам с Кавехом пока не рисковали с публичным проявлением чувств, старались вести себя как раньше и не рассказали о своём новом статусе даже Сайно с Тигнари (если те ещё сами не догадались, конечно) Каждый из парней теперь смог быть честным не только перед другим, но и перед самим собой. Парням лишь предстояло узнать друг друга с новой стороны, скрытой ранее в пучине собственных страхов, сомнений и проблем, теперь они учились жить по-новому. Хайтам действительно старался защищать Кавеха буквально от самого себя: усмирял его пыл, когда это было необходимо, не разрешал перерабатывать, иногда силой укладывая спать, кладя его голову на свои колени, перебирая светлые пряди, а потом, когда глаза архитектора смыкаются, покрывает его лицо тёплыми поцелуями. Возможно, скупой на слова секретарь никогда не упустит возможности сделать хоть какую-то мелочь, оправдывая огонь, разгоревшийся в его душе. Кавех же, наконец-то перестал плакать, его ночи проходили спокойно. А альбомы теперь содержат не только наброски зданий и бессмысленные каракули , но и скетчи такого теперь родного лица. Он только учился по-настоящему, без угрызений совести, любить, дорожить, принимать ласку и заботиться самому, и, определённо, делал в этом успехи. Всё чаще Аль-Хайтам во время перерыва на работе начал находить в своей сумке картонную коробочку с заботливо уложенной тёплой выпечкой, или чем нибудь подобным, и приклеенным на нее маленьким стикером со смешными, аккуратными рисуночками и, обязательно, маленьким сердечком в уголке. Каждый из них секретарь снимал и хранил в ящике рабочего стола. Теперь их ничего не сковывало, не отравляло душу, и новые чувства лишь подпитывали тягу друг к другу. *** Сегодня Кавех снова доделывал проекты дома, но без былого фанатизма. На душе вместо тревоги теперь царило спокойствие, от чего, кажется, даже чертежи шли легче, и любимое дело становилось ещё приятнее. Солнце освещало рабочее место, приятно грея руки, а в углу стола стоял стакан сладкого персикового сока (знаем, кого за это благодарить). Тихо к архитектору подходит Хайтам, кладя тёплые руки на плечи работающего, слегка сминая тонкую рубашку, явно с намерением прервать. Кавех, уже привыкший к этому движению, лишь оборачивается, негромко вздыхая, устремляет вопросительный взгляд на Аля. Тот перемещает одну ладонь с плеча на мягкую щёку парня, обжигая касаниями, а потом к подбородку, слегка трогая его пальцами.—Хватит работать, пойдём.—На что Кавех лишь ещё раз вздыхает, на этот раз шумно, слегка пожимает плечами и встаёт со стула, будто смирившись со своей участью.—Ну, я же знаю, что ты не отстанешь. Они оказываются в гостиной на одном из трёх широких зелёных диванов. Но вместо того, чтобы привычно усесться, прислонится к Хайтаму, обнять его, или сплести пальцы на руках в замке, Кавех чувствует, что не в силах это осуществить, потому что прямо сейчас на его грудь с напором давит чужая рука, явно заставляя лечь. Парень же поддаётся приказу, падая на мягкую тахту, вопросительно изгибая брови.—Ты чего задумал? А Аль-Хайтам действительно задумал, он хотел изучить ещё больше эту неведомую зверушку. Ему хотелось быть ещё ближе, проникнуть пальцами под чужую одежду, огладить каждый сантиметр нежного тела, прижаться к нему, заставить содрогатся от прикосновений. Поцелуи были прекрасны, горячи, почти бесконечны, но их было слишком мало, он с трудом порой отрывался от мягких губ, нехотя отпуская Кавеха из объятий. Ему очень хотелось Но важнее было то, как сам герой таких мыслей отреагирует на довольно явное, однобокое предложение. Всё же не стоило забывать, что Кавех пережил не так давно, как он ещё хрупок, чтобы непревычная близость не стала потрясением, которая заставит его отдалиться. Но Аль такого не допустит, он ведь пообещал всегда быть рядом, а значит сделает всё для этого, либо, наоборот, не сделает ничего лишнего. Тёплая ладонь младшего ложится на живот Кавеха, чувствуя слегка учащённом дыхание под ней. На лицо архитектора спадает пара светлых прядей, которые тот тянется поправить, но кисть вмиг оказывается крепко схваченной и прижатой к дивану второй рукой парня, от чего из груди вырывается надрывный вздох. Лежащий сейчас похож на какое-то волшебство со своими расширенными зрачками, длинными ресницами и влажными от слюны губами. Хайтам поправляет выбившиеся прядки, сам невольно облизывает губы, и смотрит в глаза, нет, в душу Кавеха: —Позволь мне позаботиться о тебе. В ответ блондин лишь томно вздыхает выдаёт слабую, но самодовольную ухмылку, и резко ловит чужие тонкие губы своими, а свободную руку запускает в серую копну волос, аккуратно массируя голову, наощупь тянется к наушникам, с намерением их снять. Кажется, у Аль-Хайтама новая слабость—такая улыбка Кавеха. Руки моментально покидают свои прошлые позиции и проникают под рубашку старшего, останавливаясь на секунду, давая привыкнуть, после оглаживают грудь, спину, сжимаются на тонкой талии. Губы, уже горящие, из требовательного поцелуя соскальзывают ниже, оглаживая подбородок, подходя к основанию шеи. В нос ударяет стойкий запах накрахмаленной рубашки и ненавязчивого цитрусового парфюма. Он не задерживается долго на каждой ласке, потому что даже от таких действий Кавех уже мечется по поверхности, выгибая позвоночник практически до хруста, плотно зажав губы, тихо-тихо поскуливая. А такое только больше подначивало, заставляя внезапное возбуждение расти в теле с каждой секундой, и повышать градус ласок, а они ведь только начали. —Кави, у тебя же не было этого с мужчиной?— Возможно, Кавех и не хотел затрагивать такой вопрос, но все обстоятельства неумолимо вели к близости, так что оставить щепетильную тему в стороне стало невозможно. Он честно отрицательно помотал головой. Хайтам сделал то, за чем остальным его заметить почти невозможно—нежно улыбнулся, приближаясь к лицу любимого и нежно его расцеловывая, а после уверяюще шепнул на ушко: —Тебе точно понравится. Накидка и майка Хайтама полетели на пол, белоснежная, когда-то немятая и выглаженная рубашка Кавеха теперь многозначительно валялась где то в комнате. Младший снова припал губами к шее, стремительно спускаясь к груди, а, после, и к низу худого живота. Он целовал, вылизывал, немного покусывал нежную кожу, всю, которая не была покрыта неснятым слоем ткани, приближаясь к лобку, заставляя изящное тело под собой крупно содрогатся, а собственные волосы оказались сильно сжаты в чужой ладони, близкие к тому, чтобы быть вырванными. А Кавех всё ещё не находил себе места–пальцы дрожали, судорожно сжав копну серебристых чужих волос, щёки густо покраснели, а главное–у него уже каменно стоял, что невозможно было не заметить. Он из последних сил старался сохранять рассудок, не терять лица, превращаясь так быстро в один большой комок возбуждения, но кое-кому это было только в удовольствие. Хайтам наконец решительно снял оставшуюся, мешающуюся ткань с них обоих, обнажая возбужденые тела. Блондин громко ахнул, рефлекторно свёл ноги вместе, стыдливо отвернувшись, пытаясь зацепиться взглядом хоть, блять, за что-то в этом доме, но чужие длинные пальцы, взявшие за подбородок, заставили повернуться назад—Смотри на меня.—Аль, чёрт его побери, Хайтам голым (да и не только) выглядел как античная статуя, сокровище, которому позавидовать бы каждый студент Кшахревара, а взгляд просто не решался опускаться ниже. Вдруг холодные дрожащие пальцы оказались сплетены с чужими, тёплыми.—Кави, солнце, доверься мне, расслабься, пожалуйста.—ласковые обращения только что растопили ещё одну часть сердца—Я верю тебе.—Парень послушался и действительно расслабился, расставив ноги чуть шире. Время подходило к самому волнительному моменту—У Хайтама в руках теперь красовался тюбик со смазкой, которой он щедро смачивал пальцы под пристальный взгляд архитектора–тот, ничего не говоря, лишь шумно сглотнул. Мягкие мокрые ладони огладили бока, живот, внутреннюю часть бедра, приближаясь к отверстию. Аль-Хайтам сжал Кавеха в своих объятьях, нарочно глубоко целуя, смещая фокус внимания, одновременно оглаживая чувствительную кожу, проникая внутрь. Блондин отчаянно вскрикнул, разрывая поцелуй.—Блять, Хайтам, это...безумие.—Тебя нужно растянуть. Потерпи немного.—Секретарь сцеловывал капельки пота и выступающих слёз с лица любимого, двигал пальцами внутри максимально мягко, желая уменьшить боль и принести лишь удовольствие. Через пару минут Аль-Хайтам вынул влажные пальцы, давая перевести дух, после чего, приставил уже собственный член к проходу и аккуратно проник внутрь. Кавех, теперь, кажется потерял все остатки самообладания. Он застыл на месте, на пару секунд будто впав в оцепенение, пытаясь свыкнутся с новыми ощущениями, способный лишь постанывать, закрывая рот тыльной стороной ладони. Когда младший вошёл на всю длину, он снова взял его запястья в свою руку, сомкнув у того над головой. —Не молчи, я хочу тебя слышать. —Плавные толчки внизу таки заставили архитектора подать голос. Не смотря на подхватывающую его волну удовольствия, Кавех делает наконец свой ход— он вырывается из крепкой хватки Аля, руки теперь на широкой спине, а ногти будто намеренно, поддразнивая, впились в кожу слишком сильно, оставляя длинные царапины, подобные кошачьим. Принимая условия игры, Аль-Хайтам без стеснения ускоряется до откровенно пошлых хлюпаний между их телами, практически доводя до пика обоих. Ножки дубовой мебели ходят ходуном, а до ушей обоих доносится громкий скрип матраса, напоминая, что здесь прямо сейчас происходит. Хайтам откланяет голову назад в желании отдышатся, но вздох застревает где-то в гортани от того, как Кавех сжимается на нём, слегка двигаясь от толчков и судорожно закатывая глаза. Терпения у секретаря остаётся совсем немного, когда он последний раз входит внутрь на всю длину, заставляя измученный голос хрипло стонать своё имя. Он выходит из архитектора, напоследок проникая своим языком в рот парня, покусывая сладкие губы, обхатывает оба члена, от чего мужчины одновременно изливаются на живот Кавеха. Старший, способный сейчас только мычать, крупно дрожит в удовольствии под своим возлюбленным, после чего постепенно обмякает, глубоко дыша. Туманным взглядом он проницательно смотрит на Хайтама, без слов подтверждая, что он теперь уж точно, самый прекрасный, близкий, родной человек во вселенной. Парень не выдерживает и моментально засыпает, требуя восстановления от такого изматывающего, но чертовски приятного времяпрепровождения. Аль-Хайтам со своим безумным приступом нежности всё таки находит в себе силы хоть немного привести обоих в порядок после страсти, и ложится рядом со своим чудом, накрываясь одеялом, целуя острые плечи. Главное, что Кавех теперь улыбается, остальное не так важно.