Константа под именем

«IF YOU SEE ANOTHER PERSON THAT LOOKS IDENTICAL TO YOU RUN AWAY AND HIDE».

«IF YOU SEE ANOTHER PERSON THAT LOOKS IDENTICAL TO YOU RUN AWAY AND HIDE».

      Кинро привык к состоянию, когда с самого утра рвать охота. Привык к закладывающей уши трели военного будильника. К лохматому ворсу жёсткой зубной щётки, вычёсывающей язык. Далее — к двум пальцам, приставленным к раскрытой глотке, вместо которых Кинро порой желает видеть заряженный пистолет. К общему плохому самочувствию. Привык к тому, что радио с новостной волной барахлит, к тому, что холодная лаборатория пустует, ведь как штык являлся раньше многих своих коллег, и к тому, что панель на турникете контроль-пропускного с первого раза не пикает. Сухость глаз и красное углубление на переносице от тяжёлой оправы очков — пройденный этап, право, первая ступень таксономии Бенджамина Блума — «запоминание», — подавно осточертевшее теоретику. Двадцать лет он отдал статистике, количественным исследованиям, неудачам, промахам, минутным взлётам, и ещё столько же он отдаст, пронеся на горбу белый халат. А первые шаги навстречу науке он начал нахрамывать ещё в восемнадцать! «Социальный вывих», — как он начал говорить на себя, когда первый научный труд не окупил старания, не говоря уже о научном гранте, и первая трещина змеёй поползла по стёклам его прямоугольных очков.       Не привык Кинро лишь к двум вещам: бейджику с «магшотом» его недовольной метисской морды и нашивке флага самопровозглашённой страны на рукаве. Отсюда у него и начнётся вторая ступень таксономии — «понимание».       Прошло двадцать лет и с той поры, когда ныне-доктор-Ишигами снизошёл к непрогрессивным окрестностям по счастью недалёкого, в слепом неведении нежащегося, Кинро. Ах, какое чудное, совершенно не паршивое было время! Ах, как ничтожно мало было переживаний у юного прагмата, потому что знаний — как у самого безнадёжного американского абитуриента! А как печально горело белое солнце на плоском полотне неба!       Ах, опять Асагири вычеркнул из его статьи два абзаца.       «Этическая часть хромает. Нужна приписка, что исследование не несёт умысла оскорбить какое-либо лицо из Восходящей Нации».       Кинро покорно закрывает глаза в поклоне, поджимая сухие губы.       — Исполняй, — подстёгивает Асагири.       — Будет исполнено.       — И что с APA, старик? Где научность у текста? Почему в сегменте «возможных решений проблем исследования» промелькивают местоимения?       — Черновой вариант, моя вина, — ещё несколько раз поклонился Кинро.       — На тебе лежит важная часть, раз уж взялся курировать, на минуточку, историческую исследовательскую команду, — покачал головой когда-то просто Ген, а ныне профессор, — не имея абсолютно никаких знаний в этой области. Ты не жил в наше время. А доктор Ишигами желает видеть результат.       «Нам некогда ждать, когда ты уже обучишься».       — В истории мира я имею знания на уровне последнего года обучения школы, в истории Японии и Соединённых Штатов — того более. Готов поспорить, второкурсник вашего когда-то существовавшего исторического колледжа столько не знал.       — Вот именно за твоё усердие я и взял под крыло именно тебя, — не стал оспаривать Ген. — Но просто представь свой уровень продуктивности в ином русле! Тебе бы не пришлось заново учиться!       — А вот это уже исключительно моё дело, — Кинро отобрал из рук Гена тридцать листов труда. — Какая бы ни была ваша нынешняя политика, людям надо знать историю мира, в котором вы жили. И вы бы знали, насколько я был мотивирован, когда впервые услышал о том, что раньше нашу Землю населяли динозавры, Томас Эдисон изобрёл лампочку, а Роберт Оппенгеймер жил в одно время с Эйнштейном!..       Третья ступень — «применение».       — Но ты, наверное, никогда не задумывался о том, почему мы, выходцы из Старого-Нового времени, не занимаемся воссозданием исторической библиотеки? — непривлекательно улыбнулся Ген.       — Вы глядите дальше человеческих возможностей только в химии, физике и так далее. До передачи вашей собственной истории вам дела нет.       — Именно, мой сладкий! — развеселившийся Асагири хлопнул Кинро по щеке ладонью несколько раз. — Это не так актуально! Прошлые твои труды по хронологии событий при докторе Ишигами были куда полезнее и гениальнее!       — Нет ничего гениального в том, чтобы писать учебник, профессор.       «Профессор» по отношению к Гену… Опять Кинро тошнит.       — Всё обернулось полнейшим крахом, когда оживить те каменные статуи когда-то существовавших людей стало невозможно… — на время прикрывший хитрые глаза Ген подглядел. — Но! — он хлопнул в ладони, — доктор Ишигами же само святейшество и, о-о-о, как мило было с его стороны начать разработку искусственных «колыбелей»! Согласись, было бы куда хуже, если бы мы поднимали демографию естественным путём!       — Я понимаю, что на вашем фоне мой вклад уморителен. Я понимаю, к чему Вы, Асагири, клоните.       — Если бы не твоё честное имя, Сенку бы никогда не позволил себе поставить подпись на твоём запросе на финансирование исследования.       — Кому Вы лжёте. Это как раз-таки Вы и замолвили за меня словечко, — ведь Вы с ним спите, и я об этом прекрасно осведомлён. — Тем не менее дети, родившиеся в Новом Мире, уже ходят школу. Уже изучают разные отрасли науки. Но почему история осталась только в нашей большой лабораторной библиотеке? Я прошу написать для них хотя бы сжатое содержание, чем я сейчас и занимаюсь! Ваше Царство Науки боролось не за огромный полигон на выцветшем пустыре!       — Слушай…       — Я перепишу абзацы. А утром сдам на файнал-чек. Как доктор Ишигами и хочет.       — Только будь добр… — доктор Асагири всегда щурит свои грязно-серые глаза перед тем, как сказать гадость.       «Не открывай свой справедливый рот на сегодняшем совете».       — Конечно. Обещаю, буду заглядывать нашему большому доку в глотку при каждом вдохе, — и снова Кинро остался один на один со своими никому не нужными бумагами.

***

      Беззаботная жизнь в старой доброй деревне, перекинувшийся через овраг мост и косой домик на четверых — не что иное как пережиток прошлого. Испещрённые солнцем тропинки из детства порой являются Кинро во снах, и он цепляется мёртвой хваткой в манящий флёр, боится, что опять проснётся.       Первая мысль о том, что это «конец» промелькнула приблизительно в тот период, когда он и его друзья начали строить ракету. А окончательно Кинро стал убеждён, когда Сенку, новый спаситель мира, Сенку Ишигами, разразился мыслью о постройке машины времени. И ни на какие уступки гений в белом халате идти не смел. Достать людей с того света не из-под земли, так из временной петли? Звучит просто до невероятного абсурдно. Самое громкое философское противоречие о пространстве и времени.       Ещё годами позже Сенку узнал, что каменные статуи оживить невозможно. Утрачена та волшебная сила, что они имели. Люди, верно, раскаменялись, состояли из плоти и крови, имели свой природный запах и трещины на телах, но падали на сырой грунт в тех же скрюченных позициях, что и стояли тысячелетиями. Падали замертво. Точнее, «уже мёртвыми».       Верного определения парадоксу не находилось, сколько бы доктор Уингфилд свою исследовательскую бригаду из Америки ни слал. Как собаки, сосланные в Сибирь без упряжки, они скитались в поисках ответа, пока Сенку в один момент не сказал: «Достаточно». А последующее «пути назад нет» в голове Кинро вырисовалось, стоило Ишигами вложить первый кирпичик в фундамент самой крупной в мире лаборатории. Это был манёвр, какие Снайдер не проворачивал в воздухе, сколько бы ни пикировал. Это было время, когда их родные домики превратились в возведённый из стали единый научно-исследовательский центр. Потому что Сенку был болен мыслью о пустых стараниях в прошлом. Потому что доктор Ишигами был одержим.       В центр исследований в итоге попали все те, в ком видели потенциал. А Сенку рабочая сила была нужна позарез, нужнее света, воды или воздуха. Учёный считал, что единственным способом возродить человечество после того, как абсолютно все люди Земли обратились в камень — это повысить градус научности, выкрутив клапан, отвечающий за ток крови в полушариях, на максимум. И желательно — выкорчевав сомнения. Все, некогда участвовавшие в развитии технологического прогресса в период так обозначаемого постапокалипсиса, были распределены по разным направлениям — в целях посадки в очерствевшую почву семени под названием «цивилизация». Время шло, молодёжь интеллектуально преуспевала. И Кинро был одним из ребят, кому в своё время поручили работу над его первым исследованием. И Кинро был одним из немногих, кто не боялся бросать вызов собственным способностям, он грыз гранит науки, как самую лакомую в их припасах конфету. Он пробовал себя в физике, терпел неудачи в геометрии, оставив раздолье для более гениального Хрома; а самую первую в своей жизни работу написал по химии! Очевидно, практически все работы начинающих научников были Ишигами, взявшего на себя роль мученика-профессора, забракованы. И первые институты так и стояли, покрытые серой пылью, пока Асагири зычно призывал всех не терять надежду.        В едином центре исследований поселились учёные разного направления. Радости Хрома, Гена, Кохаку, Кинро и всех остальных предела не было, когда после совещания доктор Уингфилд и доктор Ишигами наконец-таки наделили труженников степенью бакалавра. Сенку решил, что так будет правильно. Степени стоит «возвращать в моду». И в то время как самые большие учёные мира занимались проблемами глобальными — такими, как создание искусственных утроб, колыбелей, поиск технических дыр в неладной машине времени, подери её Кант, — молодая группа бакалавров продолжала двигаться дальше. Смотреть. Изучать. Анализировать.       Следующая ступень таксономии — «анализ».       Сенку Ишигами, проанализировав имевшиеся тогда на руках данные, включая выведенную группой Кинро статистику, решил начать сбор генетического материала с лучших имевшихся в их рядах комбинаций. Ксено и Кохаку выступили Адамом и Евой Нового мира, как бы Снайдер пули в своём старинном кремнёвом ни отсчитывал. Благо, никакой пошлости (даже во имя науки) от них не требовалось — обыкновенная считка генов, уже знакомая людям из канувшего в небытие XXI-го века. Первый образец, родившийся под тщательным присмотром группы учёных, был обозначен цифрой «один», имел две Х-хромосомы, имел смазанно-арийскую внешность, и его рождение стало настоящим прорывом в карьере переживавшего застой доктора Ишигами. Удачная комбинация, женская особь взяла, предположительно, лучшее от своих генетических доноров. В этом, в частности, и заключалась суть биологического сбора данных. Хоть Ген и утверждал, что в их время такая система уже существовала, так что не понятно, в каком таком месте они уехали дальше сломанной машины времени, Сенку мотал головой, приговаривая: «В нашем случае это прогресс. Прогресс настолько, что наш эксперимент шагнул в не что иное как в будущее, так как перенял у родителей лучшие черты!». Уже в три года «1» демонстрировала непревзойдённые навыки критического мышления, имела явное интеллектуальное превосходство над детьми её возраста, однако была склонна к агрессии, что выявилось лишь с годами и было явным недочётом со стороны генетиков. Несмотря на блестящий ум предпочитала решать проблемы насилием. Была на удивление прожорлива и в силу нрава чрезвычайно капризна. Вот что было внесено Гинро в документ касательно образца номер «один». Ишигами вновь был подавлен.       Вторая секция группы Сенку, которой руководила Рури, не решалась вступать в научные ряды и занималась воспитанием подобных образцов. Так и появились тепличные дети под цифрами «2», «3», «4» и так далее по возрастанию — нянечкам всегда было чем заняться. Окончилось же число искусственно созданных детей на числе «25». «25»-го супружеская пара Снайдеров и забрала себе под крыло, так как последний ребёнок был их совмещением, был, так сказать, «сделан под заказ», о чём отшучивался Ген. И это был единственный тепличный, коего группа нянечек не воспитывала. Ксено и Стэнли давали воспитание последнему выведенному малышу самостоятельно, пригрозив всем остальным коллегам, что если они, не дай Господь, скажут в сторону их чада «образец», то Снайдер добродушно отстрелит дрянному треплу и дерьмоеду язык.       Зарубили себе на носу. Жить-то с умением устно защищаться, извините, всем хотелось.       Для Кинро эксперимент с искусственно выведенными детьми уже давно ушёл в небытие. Особо ему дела до того, кого с кем, как собаку, скрестили не было. В любом случае об образце под номером «5», рождённого от комбинации его, Гена, и Сенку (!) и слуха не было. Кроме того, что унаследовал от Кинро усидчивость и неплохую расположенность к спорту.       «Пятый» был единственным, для кого Кинро отдал свой биологический материал. Далее участвовать в эксперименте в качестве донора его не звали. А смысл? Кинро не был особо выдающимся в какой-либо области.       Обыкновенный неудачник из недопещерного века, возомнивший себя учёным. Какая же курам на смех нелепица.

***

      Человек из второго эшелона, как Кинро сам себя нарёк, нечасто оставался в лаборатории на ночь. «Лабораторией» Кинро называл не только всю практическую зону для экспериментов, но и частично место обитания теоретиков, куда входил он сам. «Государством», «страной» назвать то, что с явным фатализмом строил когда-то прагматичный Сенку, язык банально не поворачивался. Как безвкусно, как бездарно — обозвать военный лагерь без намёка на здравую политику полноправной сердцевиной несуществующей страны. У Кинро даже повелось поначалу называть эти места обосранным полигоном, а то, где живут все-все люди (включая раскаменившихся тех, кто не имеет никакого отношения к науке) — лагерем военного назначения. Кинро только-только постигал историю, однако его уже пугала мысль о том, что создаваемое доктором Ишигами не было похоже толком ни на что. Демократическая Республика? Ха, да чтоб Кинро знал. Где-то в мечтах доктора Ишигами и его совершенно не палящейся в своей позиции пассии.       Кинро был зол на жизнь. Он был недоволен её строем, её течением куда-то наискосок и вниз по утёсам, но и взамен не мог предложить ничего дельного. Сенку хотя бы делал всё, что мог. Как бы иронично это ни звучало. Пусть и с потерями да ретирующейся моралью вкупе с безнадёжным очерствением. Сенку в последнее время желал видеть результаты. Результаты. И только результаты. Мир умирал на глазах, скромно сидя на инвалидной коляске, ослепший и покоцанный, а Сенку двигала и не отпускала цель этот сине-зелёный шарик вновь надуть. Это стоило многого: товарищества, статуса извечного гения и добряка, образа всемогущего героя. На кону вновь стояло человечество.       Игрок впервые отдавал свои шахматные фигуры на разлинеенном поле направо и налево. Кинро осмелится подать голос: «Слишком беспечно для такого умного человека».       В лаборатории было довольно тускло. Кинро любил ночную прохладу, потому часто опускался на пол, расположив на собственных коленях ноутбук. «Ctrl+A, Delete, Ctrl+V». Он надеется, хотя бы на этот раз кусман со сплошным потоком текста прокатит. Завтра будет файнал-чек. Надо бы информационно ненасытного доктора Ишигами хоть каким-нибудь материалом накормить. Пусть и, смотря взглядом самого автора труда, хреновым.       Кинро не понимал, почему ему необходимо работать на всех этих людей в тех областях, в которых он интеллектуально ограничен или банально морально непригоден. Он слишком слабонервный, чтобы проводить опыты на людях (доктор Ишигами порой прибегал и к подобным методам ради результата!), слишком апатичный, чтобы уйти в социологию, психологию и другую «огию», включая недавно очухавшуюся педагогику. И… да уж. Пожалуй, в других местах Кинро даже слишком глупый. Так считал он сам, не кривя душой ни минуты.       Деятельность Ишигами и его ближней свиты вызывала всё больше подозрений. Кинро медленно терял доверие к другу, пропадал и его запал исследовать что-то, что ему могли раньше сунуть под нос и сказать: «Работай. На фонд человечества». Не осталось больше места для обыкновенного житейского наслаждения житейскими мелочами. Его труд не ценили, но от него самого и не избавлялись. Тревога росла.       Ноутбук нагревал колени. Процессор шумел, как ракетный двигатель. В такой-то тишине! Кинро щёлкал мышкой, пока белый экран с документом в его очках не потух.       Таймер на запястье показал, что время делать физические упражнения и гимнастику для глаз. Второе на этот раз пропустит. Минус семь на оба глаза не спасти загадочным взглядом вдаль.       Кинро хочет пройтись прогулочным шагом по их военному лагерю. Да… военному лагерю, именно. Так будет правильнее. Ну а что? Они уже даже спят в палатках, окружены проволоками и имеют часовых. И это Кинро молчит про самый типичный военный будильник у него на ящике для припасов у койки.       Нескончаемый тёмный коридор. Прохлада обволакивала открытые участки кожи, и Кинро позволил себе снять треклятый белый халат с нашивкой без свастики. А ведь он даже не химик. Просто настолько чрезвычайное положение, что даже Асагири в своё время, кровь из носа, пытался внести своими тощими руками практический вклад в физику. Запустив тем самым бесконечный механический маятник ненависти со стороны Уингфилда в свою «ни в чём не виноватую». Всё прилетала и прилетала заслуженная участь бедному плачущему по ночам молодому Гену. До сих пор Ксено на своём полигоне «счетоводу хрéновому» кости перемывает. Десять лет отбыло с той поры. А халат у горе-учёных остался.       Кинро всмотрелся в конец коридора. Сенку всегда расширял лабораторию, но как будто бы что-то изменилось в этих монотонно-серых стенах. Двери, двери, двери, на одной из них — «СТРОГО ВОСПРЕЩЕНО».       Кинро посмотрел поближе. Поправил на переносице тяжёлые очки. Панель сканирования для работников. Ах, стало быть, чужим строго воспрещено. Разумеется. Приложит-ка он к панели свой нашейный рабочий бейджик.       Ах, не подходит. «Не пикает».       — Это норма, — сказал себе Кинро и приложил свой бейджик ещё раз. «Пик-пик», но не тот. «Пик-пик», означающий отказ. — Размагнитился?!       Уже успел подумать, что уволили, а ему ничего не сказали.       Ага, конечно… уволят его… бесплатную рабсилу.       — Неужели именно мне туда нельзя? — Кинро ощущал, как по телу ползёт мерзкое чувство тревоги. — Бред!.. Я имею доступ абсолютно ко всем дверям… Просто в базу забыли занести! — вечно меня забывают…       Сзади на плечо легла рука.       — А что это мы тут де-елаем? — прошептал из темноты довольный мужской голос.       Змеиные нотки. Это наверняка был Асагири.       — Доктор Асагири! — изобразил удивлённый вид Кинро. — А куда ведёт эта дверь?! Я был в шоке, когда в неё упёрся! Клянусь, её тут не было!       Улыбка в темноте растворилась. Кинро сощурил взгляд. Ген своими цвета мокрого асфальта глазами уже смотрел исподлобья.       — А-ах, э-это!.. — судя по шороху рукавов, почесал затылок. — Военная тайна! — притворно хохотнул Ген. — Чш-ш-ш, строго воспрещено!       Раздражало, когда гримасничал.       — А Вы, кстати, чего нет спите? Вам нужно отдыхать! — в ответ лил в уши мёд Кинро. — Я вот уже всё, хотел кинуть Вам на почту финальный вариант исследования, но боялся, что разбужу Вас, док!       — Не бойся, не разбудишь. На тебя мои уведомления всегда выключены.       — Но Вы умудряетесь отвечать вовремя!       — Сорняк в работе лучше рубить на корню, нежели позволить ему разрастаться, мой милый Кинро.       Сукин сын.       — Иди уже спать, — выдохнул Асагири. — До-мой. С глаз долой — из сердца вон!       — Да что Вы меня гони…       — Пшёл!       Кинро уже собирался действительно уходить, но кое-что ему всё же не давало покоя:       — Сколько ещё таких дверей, куда мне нельзя?       Со лба, вниз по щеке потекла капля пота.       — Тебя не касается, — важно запахнул халат на своём худом теле Ген.       — Пожалуйста, — понизил тон голоса Кинро, — я просто хочу знать… — и в напущенном волнении сглотнул, — имею ли я хоть какой-то вес в нашем сообществе?.. Я просто… чувствую себя лишним, а тут ещё и эта дверь… понимаете, о чём я, док?       Какой же блеф! Против мастера вранья с таким позорным заявлением может идти только Кинро.       — Только эта, — прохладно ответил Асагири.       Ага. Значит только одно: попасть за эту дверь надо даже ценой жизни. Даже если против правил. Потому что справедливость в заднице Кинро играет прощальную симфонию.       — Спасибо за ответ, — учтиво поклонился Кинро. — Спасибо Вам большое.       — Ха? — успел только Ген по-свойски хлопнуть работника по плечу, как тот вцепился в его острые плечи ногтями.       Ген вскрикнул. В шоке хотел попятиться назад, но вес Кинро на нём не давал.       Кинро обнял Гена так, словно тот был его самым дорогим другом во всех возможных квантовых вселенных. Асагири принял объятия со стороны бывшего друга, даже размяк, когда позже его нехотя из рук выпустили. Ох и давно его не обнимали так крепко и…       Душевно?..       — Кинро, ты чего?.. — залепетал Ген. Казалось, его человеческая личина пробилась сквозь пафосную научную скорлупу.       — Не знаю. Просто захотел сделать так.       — Кинро, ты же знаешь, что…       — Не бойтесь, доктор Ишигами не будет ничего иметь против моих дружеских чувств к Вам! — после этих слов Кинро зычно хохотнул. — Жаль, не можем быть друзьями как раньше!       Ген как-то смущённо отвернулся.       Кинро под своим свисающим с локтя халатом менял их с Геном снятые с шей бейджики местами.       — Кинро, ты…       Отцепил с нашейной верёвки свой рабочий бейджик. Это был его «раз».       — Правда думаешь, что доктор Ишигами…       Зажал карточку между пальцами. Поддел снятый с шеи Гена бейджик свободными. Ну давай же! «Два»!       — Имеет ко мне чувства?..       Взгляды Кинро и Гена в ту роковую секунду пересеклись. Зоркий глаз Асагири наверняка заметил бы очевидное замешательство во взгляде напротив.       Заметил бы. Если бы не спутал с реакцией на его вопрос.       — Что?! — удивился Кинро паршиво. — Погоди-и-ите… хотите сказать, Вы с ним не спите?!       — Я?! С н-и-м?! Ох, Кинро!..       Отцепил бейджик Асагири от верёвки. Ну наконец-то! Теперь надо быстро зацепить на неё липовый пропуск обыкновенного работника-раба системы! Давай, старина! «Тр…       Шлёп!       — Ой.       Ген покосился на упавшую на пол прямоугольную карточку. Руки держал, на радость Кинро походу, вместе, вложив один рукав объёмного белого халата в другой.       — Виноват, — взмыленно хлопнул себя по лбу Кинро. — Постоянно банковская карта из кармана халата вываливается…       — Так чего же ты её там держишь?..       — Подсел в последнее время на банки с кофе. В аппаратах которые. По три за день выпиваю, прикиньте! — аж сам со своего ловкого вранья прибалдел Кинро. Да очкарик сегодня в ударе!       — Э-э… — Ген вытащил из правого рукава левую руку. Кинро со страхом наблюдал за траекторией. — Кому как не мне знать о зависимости от аппаратов… ха-ха… Сам знаешь, нашу Восходящую Нацию за банку колы продам. Только Сенку не говори…       — Кстати о докторе Ишигами…       — Нет, я не сплю с ним! — быстро проговорил Асагири, перед этим по-цыплячьи вздрогнув. — Вернее выражаясь, я по глупости один раз предложил ему… у нас даже что-то получилось, точнее… Я не знаю. Мне кажется, для Сенку это не имело особого значения.       — То есть, вы один раз переспали?       — Я сделал ему минет, — сверхчестный он не выдержал и хлопнул себя по лбу. — Ай, Асагири, дурья башка! Ах, чувства, чувства!..       — Неужто Вы имеете к нему безответные чувства? Вау, профессор, ошеломля-я-яете… Даже пошли на, кхм, такое. Кхм.       — Не тебе — сорокалетнему инцелу — такое заявлять, — закатил глаза Ген, но потом всё же искренне расхохотался. — Так… что ты там говорил про нашу с тобой дружбу, м?       — Возобновить хочу. Может, по стопке английского джина? Разок. Вечером. Завтра. Что скажете?       — Не-не-не, парень, я пью плохо. Постоянно плáчу, когда градус в голову бьёт, — всё время летающая в воздухе экспрессивная рука Гена всё же коснулась груди.       Кинро задержал дыхание.       — Точно же все карты выдам, о многолетней любви плакать начну… — Асагири оставил ладонь лежать на сердце. — Тяжело любить того, кого нельзя… Какой тяжкий позор. Кто бы понимал.       — Да всё в порядке, Вы только скажите мне завтра время! — и Кинро вновь столь душевно потянулся к собеседнику за объятиями.       Ген легонько похлопал своего старого знакомого по спине, неловко посмеиваясь. Второй раз Кинро обнял его до хруста рёбер. Аж воздух из лёгких выбил, прохвост!       — Ну-у, ладно тогда. Увидимся завтра. И никому об этом разговоре не говори, ладно?! — строго пригрозил док-слабоват-на-передок. — Кинро, клянись степенью!       — Да, да! — отмахнулся в ответ он. — Бывайте уже!       Ах, да. Кинро забыл сказать:       «Три».

***

      Увиденное до глубины души удивило Кинро. Мысли о том, что Асагири может спохватиться и начать искать треклятый пропуск в Вальхаллу ушли на задний план, и форграунд Кинро преисполнился в тревоге; учёный буквально исполнял танец смерти на раскалённых углях. Крещендо. И кровь в голове гудит на убой, нарастая в гуле. Шум лесной пожухлой листвы. У Кинро после писка панели контрольно-пропускного пункта, означающего «Go!», мысли отслаивались от мозга, как доктор Ишигами снимал шкуру с полудохлой ящерицы, дабы насытить своё обезличенное научное эго.       У Кинро в печальных ореховых глазах отражался огромный стеклянный куб.       У Кинро из стареющего взгляда ускользала последняя молодая надежда.       Это было чересчур странно, даже как-то разочаровывающе — после тревожной алярмы видеть обыкновенный куб 10 на 10 из пуленепробиваемого стекла. На стеклянной поверхности (видимо, для особо одарённых) был рисунок с перечёркнутым пистолетом — Снайдер, тупая ты калифорнийская морда, хорош шмалять по всему, что выглядит, как вдребезги разбивающееся и разлетающееся дерьмо!       Но ещё больше Кинро удивило зеркало в полный рост на этом же десятиметровом кубе. Ха, тщеславию Асагири предела не будет? Да неужто.       Впрочем, он просто поправит на носу очки. Ах, очков на лице нет! Какая нелепица! Как же он тогда вообще существует?! Кинро крутится, как волчок, вокруг своей оси — понять не может, какого чёрта отражение опаздывает. Какое же всё-таки странное, ужасное, невероятное…       Кинро касается ладонью прозрачного стекла, и «Кинро» за стеклом кладёт свою ладонь на такую же пятипалую медвежью лапу.       …Чувство.       Да быть того не может. Ха… ха-ха-ха-ха!..       Кинро не могли клонировать.       Абсолютно идентичная метисская рожа, густые нечёсаные брови под углом, разве что нестриженный, лохматый, как старый ничейный пёс. У «Кинро» разве что тон кожи был светлее Кинро оригинального. И взгляд был не такой до смерти изнеможённый.       И морщины на нём выглядели привлекательнее. Легли на скуластое лицо лучше, чем слово ложилось на язык Асагири. Худощав, с непривлекательным британским станом, ох, каким страдальческим веянием!.. Какой гротеск без изъяна. Просто карикатура в смирительной рубашке.       Но даже отражение в зеркале не было похоже на Кинро так же сильно, как «оно» — казалось самому Кинро. Свои же повадки в клоне пугали. Кинро, да, имел привычку щёлкать пальцами за спиной, отводя глаза в сторону, словно не при делах ваш старый цепной пёс без породы. И клон тоже неосознанно делал это, просто поразительно! Плотно сжимал челюсти, что аж желваки гуляли, и ореховые глаза щурил, когда усердно анализировал. И волосы у него каштановые с проседью дыбом вставали периодически… Ха-ха, разглядел абсолютно все свои нервные привычки в этом невыдающемся клоне! Это ж как надо стрессовать при встрече с «оригиналом»?       Просто вообразите: ужасно пресного человека клонировали, и клон пересёкся со своим непутёвым оригиналом. «Какое, стало быть, унижение для клона — узнать, что такой придурок — так ещё и не самодостаточная личность!» — подумал Кинро, опять же, щёлкая худыми пальцами за поясницей.       Щёлк, щёлк, щёлк. «Кинро» за стеклом глядит на своего беспечного донора щенячьими глазами. Щёлк, щёлк, щёлк. Надо беспечного малыша без личности, наверное, спасать.             Ах, снова слабоумный, но такой мило-справедливый юнец Кинро из солнечных дней в душе отзывался.       — Слушай, генетический, мне надо проникнуть к тебе в куб, верно?.. — подал голос так называемый оригинал. — Иначе чего смотришь на меня как на спасителя нации?       Клон за стеклом сощурил взгляд. Ага… не слышит. Звуконепроницаемый куб. Какой же парх, мистер Кинро Оригиналович.       А нафига его так сильно защищают-то? Ку-ку, доктор Ишигами… Приехали.       Со времён пацифиста Укио Кинро, пожалуй, не видел непрекращающиеся сигналы о помощи, уходящие в абсолютную вариативность, реальности, нереальности — хрен с ним — Кинро надо над чужими жестами подумать. Клон зачем-то сжимал и разжимал пальцы, то собирая в кулак, то выпуская снова и снова. Азбукой Морзе и не пахло, да и откуда мальцу знать о подобном стартовом наборе беглеца. Кинро просто понял, что активная жестикуляция близнеца была связана с панелью на двери в помещение испытуемого. Никакого сенсорного поля. Бейджик бедняжки-шлюхана Асагири не прокатит.       Клавиатура с цифрами от нуля до десяти. Человек живёт в банкомате или где?! Кинро хватается за седеющую голову. «Кинро» продолжает сжимать и разжимать пальцы.       Ага. Собирает пальцы веером. Едва ли хитрые научные задницы позволили бы себе сделать пароль от нуля до десяти или обратно. Едва ли… Думай, старик, думай.       Перед глазами уже голограммой возвелись эти статично туда-и-обратно-пальчики. Кинро сосредоточенно пропускал воздух через ноздри, фильтруя обработанный, жгущий лёгкие дрянью воздух. Похудевшая за двадцать лет каторги рука потянулась к цифровой панели.       Интересно, а есть ли у него право на ошибку?       — La speranza è l'ultima a morire, amico, — сказал Кинро, подмигнув.       …И дверь перед ним отворилась.       — И надежда не умерла, — оскальнулся в зубы он. — А ты, мой друг…       Теперь клон обнимал Кинро как самое дорогое, что имел.       Так вот что чувствовал Асагири… Рёбра хрустят под натиском. Широкая ладонь по спине гладит, точно генетический copy-paste ждал его с того самого дня, когда на предметное стекло микроскопа капнула багровая горошина резус-отрицательной. И Кинро не мог и вдохнуть, позволяя прямоугольным очкам задраться вверх ко лбу.       Всего-то понял, что клон показывал сгибающиеся «веером» пальцы не монотонно-однотипно, а каждый раз собирая последним именно тот палец, который своим порядковым числом обозначал «цифру». Десять пальцев — десять цифр. Если вглядеться в последовательность сгибания пальцев (а Кинро-2 делал это адски быстро!), то можно было с лёгкостью выявить странность в так называемом веере. Сформировать кулак, загнув средний палец последним? Надо ещё умудриться. Какая моторика, мистер клон… Тут Кинро своему же, только вдумайтесь, присяжные, клону проиграл! Главное было — не напутать, с какой именно руки у испытуемого начинался «один».       И сообразить, что когда клон стоял с умиротворённым выражением лица с собранными кулаками примерно полтора секунды, это обозначало «ноль». Гениально, просто гениально. Не надо так больше, пожалуйста.       А потом клон начинал свой жестовой рисунок снова. Статичности этого существа и маятник Ньютона позавидует. Вопиющий кошмар, захватывающий дух. Аж очки на носу (да конечно) запотевали.       А Кинро всего-то проник к своему клону внутрь. Не надо благодарности.       И не надо так сильно обнимать его за шею. И так болит.

***

      Ребусы от немого клона убивали. На вопрос «Почему просто пальцами не показал там «один», «два»?» он с синдромом собаки уныло качал головой. По губам прочитать тоже не хотел бедолаге и дать возможности. «Кинро», что носил свободную смирительную рубашку на пугающе худощавое тело, но не носил очков, в какой-то момент времени уселся за свой низкий детский столик с раскрасками. Кинро, который оригинальный, захлопнул свой некогда недовольный рот немедленно. Раскрашивал клон не без причуды всяких динозавриков и автоботов аккуратно, не выходя за контур. Грифель карандаша тупел на глазах, на глазах тупел от увиденного и сам Кинро.       Стеклянный куб на одного был оформлен на лад детских реабилитационных или попросту детских центров: в блевотно-жёлтых тонах, с отвратительным мягким голубым полом из пенопласта и просто тучей игрушек широкого спектра, начиная с заводного грузовичка и заканчивая китайской головоломкой. И как глупо, что сам стеклянный куб мог навредить испытуемому больше, чем так называемые «безопасные» игрушки для детей до трёх лет. Те самые, без мелких деталей. Клон Кинро — не умственно отсталый! Сами вы отстающие в развитии, понятно, учёные от слова «чё»?!       Лохматый Кинро внешне походил на Кинро, будучи его клоном, это константа, но! Настоящий Кинро чувствовал себя неуютно от того, что за годы «раздобрел». Уже даже стыдно за самого себя перед тощим клоном становилось. Спортивное подтянутое тело медленно, но верно прощалось с хозяином, оставляя просторы для возрастного животика и дряблых мышц вместо сексуальных бицепсов. Тело, на которое говорят: «Когда-то было накаченным». Кинро постарел. Поправился. Окончательно себе разонравился во всех смыслах. Отличался от собственной копии габаритами, ну что за, до слёз на глазах, хрень?! Слава Богу, даже его каштанововолосый клон седел от стресса. Хоть на этом полигоне они оба седые козлы, ха-ха.       Хотя нет. Не слава Богу. Новоиспечённый клон седел от стресса, сидя в кубе для умственно отсталых. Плохи дела, Кинро неодобряюще качает головой.       О, «малыш» принёс «отцу» раскрашенные листочки. Ну что за прелесть.       — О-о, как мило… это мне? — выдавил из себя улыбку Кинро, но клон в ответ шокировано раскрыл глаза, нахмурив брови. — Понял. Ты не тупой. Прости, просто твой, э-э-э, интерьер…       Ему всучили четыре раскраски, уделанных карандашами в разной степени: на первом листочке — цветок, вроде гибискус, был раскрашен нежно, бережно, цветной грифель словно бы еле касался бумаги; на втором был мотоцикл чёрного цвета, за контур мужчина не выходил, но бумага была на грани того, чтобы стать продырявленной от усердного покраса; далее был некий зверёк, буквально зафаршмаченный пугающе красными следами от крошек грифеля, в разводах, пятнах… какой фильм ужасов, товарищ клон; на последнюю раскраску и смотреть было страшно.       …Растение. Не понятно какое из-за зияющих дыр в раскраске. Были использованы абсолютно все кислотные цвета из арсенала. У Кинро от этого произведения искусства щипало и без того чувствительные глаза.       — Что мне делать… с твоими раскрасками? — Кинро с усердием сглотнул вязкий ком в горле.       Думать было нечего. И клон, и Кинро понимали, по глазам друг друга понимали, что цветок — это козёл отпущения Асагири, мотоцикл — это Снайдер, некий сурикат — Уингфилд, растение — не кто иной, как доктор Ишигами. Но что делать дальше? Решением примитивной загадки клон сыт не будет. Надо мыслить глобальнее, обширнее, хватит использовать чужую статистику, Кинро. Время действовать самостоятельно.       Клон перед Кинро разделся.       Кинро от внезапно образовавшегося перед глазами нагого тела хотел по привычке зажмурить глаза. Но это было бы глупо… Просто его собственное тело. Просто не в зеркале. Просто килограммов на двадцать легче.       Просвечивающие через прозрачную кожу рёбра. Примерно с линии ребра плывёт желтеющий синяк. Следы от регулировочных ремней по всему телу. Местами на спине, что удивительно, лопнула кожа. Пара-тройка ожогов, от вида которых непроизвольно зашипеть хотелось, прищурив один глаз. На правой ноге — свежий шрам от пулевого ранения.       — Что случилось?       Какой замечательный вопрос. На него ещё и не ответят.       «Кинро» смотрел на него самым честным взглядом в мире. И указывал на четыре скомканных в его руке раскраски пальцем.       «Достоинство» у клона, к слову, было такого же размера, что и у самого Кинро. Вдруг кто-либо спрашивал.       Широким размахом кисти мужчина обратно продел руку в рукав одежды, которую Кинро называл смирительной рубашкой. Странная картина того, как она сползает вниз по длинным стройным ногам клона всё не покидала голову. Видеть себя со стороны — неправильно.       А ещё неправильнее со стороны Кинро было засмотреться. То же самое, что и он сам, просто малость посвежее и худее. Сойдёмся на том, что мысленно сравнивал себя с клоном. Оценивал чужое-своё тело.       — Ты же понимаешь, что нам отсюда не выбраться? Не вместе, — с тяжестью на груди произнёс Кинро. — По истории входа и выхода сенсорной панели в твоё царство насилия и аморальности можно отследить Асагири, что сюда в такой поздний час не совался… А ведь он наверняка с минуты на минуту придёт сюда за своим бейджиком! Он проворный малый… всегда был. В молодости, по крайней мере… Ха-ха, двадцать лет назад хитрый лис точно не позволил бы мне и цент украсть из его кармана джинс. Не то что бе-е-ейджик.       Клон, слушая слова Кинро, скромно улыбался. Время от времени кивал. Кинро казалось, что его слова для дикого испытуемого словно песня. Но…       Почему?       — Ох, молчу уже про камеры наблюдения. Они не дремлют в нашем центре исследований, друг мой. И как же нам быть? А не заверещит ли сигнализация, если я тебя, как вазу из музея, украду отсюда?       Теперь клон принял не на шутку задумчивый вид. Спустя минуту «Кинро» не без намёка покосился на камеру наблюдения аккурат над передним правым углом их стеклянного куба. Выгодный ракурс. Как на ладони. Остаётся белый флаг из-за пазухи вытащить, позорно ожидая охраны, затем с детским восторгом ждать конфискации степени, электрического стула для обоих сразу…       — Если мы кинем в неё что-нибудь… будет ли это иметь резон? — озвучил мысль вслух Кинро.       Но клон словно бы не услышал чужих остереганий — он просто взял нового друга за ладонь и вывел наружу. И вновь в нос ударил неприятный запах. Фу-у, да что же это такое?!       Клон зажал себе нос пальцами, красноречиво пнув Кинро по заднице. Тоже, мол, зажми, придурок.       Кинро приложил карту доктора Асагири к панели. Будет чудо, если за ними двумя абсолютно никто не явится. Точнее, по их души.       Победный «пик-пик» ласкал уши близнецам. И никакого тонкого силуэта Гена, скрещивающего руки, перед глазами. Тёмный коридор, привычный мозгу Кинро, но никак не сердцу.       Клон в страхе прижался к груди Кинро, пальцами вцепившись в рубашку.       Может, оно и к лучшему.

***

      — Так-так-та-ак, что тут у нас?! Заполненная доверху касалетка, хоть мы и не в самолёте! Рыба и чипсы до краёв, хм-м… А ты не отказываешь себе в предпочтениях, мон ами! Рыбный бульон с эноки в… кр-ружке, ла-а-адно… красный листовой чай, бутылка воды, э-э, два крекера и шоколадно-абрикосовый тарт на десерт… постойте-ка, тоже дважды!..       Кинро на заводной голос в свой священный, ребята, обеденный перерыв закатил глаза.       — Кинро, — приторно улыбнулся Асагири над ухом, — а ты не лопнешь?       — Даже если и лопну… — Кинро, зевая, лениво ковырнул вилкой картошку.       — А не ты ли со страдальческим видом всегда, словно сблюёшь свои пустые макароны с минуты на минуту, корчишь из себя язвенника, просто проделывая вилкой дырки в макаронах?       — Я не просто «строю из себя блюющего», док. Я действительно иду и тошню в наш отдраенный унитаз желчью, потому что я ненавижу есть до трёх дня.       — А-а-а, а я-то думал, ты просто здесь быть ненавидишь… — Ген с хлопком поставил на стол Кинро свой поднос. — Пообедаем вместе?       — Вы уже поставили свою тарелку рядом с моей.       — Значит, пообедаем!       Кинро с недоверием скосил глаза на еду Асагири и сказал:       — Ваш обед, на минуточку, ничуть не лучше.       — Да ты что, кислая морда?       — Банка колы и гамбургер с картошкой фри. Вы что, подросток?       — Я хотя бы не пытаюсь превзойти свои возможности как едока, заказав на целую цыганскую свадьбу!       — Тинейджер.       — Обжора!       Жестяная банка колы характерно «пшикнула», обрызнув влажной сладостью и Кинро. Как же не вовремя научрук решил с ним пообедать. Пожалуйста, ради всего святого, не когда он хотел под шумок пронести своему клону обед в офис!       — Не, серьёзно, — жуя картошку фри, начал Ген, — что на тебя нашло? Какой олух сказал тебе, что у тебя недовес?       — Очень смешно.       — Не обижайся, коллега, мне нравится твоя фигура, — Асагири ловко закинулся тремя фри сразу. (Чё? Коллега?). — Пусть ты у нас теперь и пузатенький! Ох, кстати, а ты случаем сегодня не беременный?       — Идите усугубляйте свою язву в другом месте! — не выдержал Кинро. — Например, в туалете, чтобы Вас никто не видел!       — Да ладно… Мужчине идёт чуть-чуть быть в те…       — Идите вон, я сказал!       — Но…       — И зелёный листовой чай не забудьте!       — Но почему?       — Поможет вернуть прежний вкус, когда снова доктору Ишигами сосать пойдёте.       — Это, типа, как в парфюмерии? Не то чтобы у нашего президента был ароматный член.       — Ни стыда ни совести.       — Ты нашу лаборантку Кирисаме трахнешь до сорока трёх лет или нет?       — Нет.       — А до сорока пяти?       Кинро взглянул на Гена исподлобья. Кулак механически сжал вилку и погнул.       — Девка уже давно показушно бюст поправляет при виде тебя! — начал оправдываться Асагири, раскрыв ладони. — Пора уже замечать такие знаки, не маленький! А как она верхние пуговки на блузе расстёгивает, ах!..       — Хорош фантазировать! — Кинро чуть на зарядил по затылку научруку той же вилкой.       — Между прочим, какое бы откровенное дерьмище ты ни исследовал, она неизменно идёт к тебе в команду. Да-да, поплыла девочка.       — Ага, а Вы неизменно берёте меня и моих «детей» себе под крыло. Какое бы там, как вы там сказали? Я ни исследовал, — Кинро выдержал паузу. — Мне стоит рассматривать сей жест как сексуальный? Скажите честно, это харассмент, док?       Мина Асагири сморщилась, точно сожравши лимон с кожурой.       — Не то чтобы я считал тебя некрасивым или несексуальным…       — Да мне до лампочки.       — Кинро, сам понимаешь, я…       — Пле-вать.       — Люблю Сенку и только Сенку…       — Боже! — аж зааплодировал Кинро, — всем насрать!       — К-какой недобрый сарказм! Фу-фу-фу, хочу обратно моего милашку, охранявшего мост вслепую!       — Прозрел, — снова раздражённо закатил глаза Кинро.       И всё же внимание к собственной персоне со стороны Асагири напрягало. Уж не собирался паршивец плавным пришагом приставить к пульсирующей вене лезвие? Ну не мог Ген тупить в ту ночь настолько сильно!       У него буквально из-под носа украли бейджик, а затем вернули, когда он, скрестив руки, дремал, сидя на офисном стульчике. Асагири… ай-яй-яй, теряете хватку, родимый!       — Нет, ну я ж не говорю идти с Кирисаме под венец, рожать ей недоумков типа тебя и так далее… — бу-бу-бу, Кинро не понял, что там тарахтела ля-жапонэсская морда, — просто сходи с ней на свидание… — извините, снова выпал из реальности! — но мне кажется, ей и секса с тобой достаточно. Ты не из тех мужчин, с кем бы здравая доля женщин хотела строить семью, ибо неандерталец — он и в центре научных исследований неандерталец.       — Простите, прослушал. Думать о том, что я буду есть на ужин было куда интереснее.       — Ты б лучше над исследованиями так думал, — язвенно усмехнулся Ген. — Нормально вышло, кстати. В смысле, доктор Ишигами сказал, что на удивление неплохо. Обычно. Уже прогресс, знаешь ли!       — Что, так и сказал?       — «Комси комса».       Ублюдки. Почему когда ты что-то натворил, всё идёт настолько омерзительно гладко?!       — Но больше ты не будешь работать в этой области, — Асагири вздохнул. — Мне жаль.       — Что, простите?       — Ну… тебя перераспределят в другую группу исследователей, им как раз лишних рук не хватает, курировать буду уже не я, хотя… пожалуйста, не удивляйся, но я правда старался отстоять наш с тобой тандем. Я больше не хочу усыновлять бездарей! Трахни меня Крашен, мне одного тебя было по самое горло!       — А в какую группу меня отправят? Я же не буду тимлидом? Асагири-сенсей, кто будет моим новым руководителем?!       — Ну-ну, не стрессуй ты так, — нервно улыбнулся Ген. — Отвечу по порядку: проект засекреченный. Нет, не будешь. Ксено Хьюстон Уингфилд.       Твою мать. А вот и подвох.       — Когда было принято это решение?       — На утреннем совещании, — легко пожал плечами Ген. — Это было так странно и неожиданно. Буквально на последних секундах сообщили об этом, а я-то чуть зал совещаний не покинул… Скажи, коллега, — опять «коллега»?! — ты же ничего не натворил?.. Верхушке палки в колёса не вставлял? Сыну Ксено куличики не ломал своей тяжёлой ногой?       — Нет!       — Ой как странно… А держи-ка ты меня в курсе касательно своих дел, окей? — Асагири в волнении поправил свою стойку-воротник. — Как бы там ни было, мы друг другу не чужие люди, хорошо, Кинро?       — Что, серьёзно?       — Вру, конечно же. C'mon, где ты, а где я.       — Ясно.       — Но в курсе держи! — с этими словами Ген резво взял свой поднос и уплыл искать возможно обедающего вместе со всеми Ишигами.       Как же больно. Крепкий узел волнения внизу живота никак не развязывался.

***

      Наблюдать за тем, как твой собственный клон поедает с касалетки картофелины — одну за другой, — с аппетитом запивая это милое дело рыбным бульоном, — вот что прибивало Кинро ногами к полу, пуская рязряд тока по суставам. Сколоченный из его генматериала клон питал любовь к таким же прелестям жизни, к каким неравнодушен был и сам Кинро. Простецкий бульон, безвкусные крекеры — поменьше соли, побольше времени, чтобы насытиться трапезой. Пока выведенный в лаборатории «отпрыск» ел обед, который у Кинро так и не получилось запихнуть в себя, он монотонно ведал тому свою историю жизни.       Рассказал о том, как под палящим солнцем стойко держал копьё с золотым наконечником. Как постоянно загорал его выпяченный воинский грудак, как жарок был воздух в те мирные годы. Как в их деревушку прибыл Сенку. Как плыл с ними по бескрайнему морю, и как медленно оседал на серую почву их общий дружеский пустоцвет.       А теперь их окружает стальная крепость. Над народом, под куполом печального пепельного неба развевается флаг с одинокой звездой.       Клон каждому уже настолько изжитому в битых мыслях, что аж бесчувственному, слову Кинро подкивывал. «Он-то не прожил и тех десяти лет, что я», — думал Кинро Оригинальный и Опечаленный. Нет в этой повести конца лучше, чем чужие безразличные уши. То была его собственная минорная тональность в композиции.       Вот только не понятно было, почему те самые безразличные уши так и норовятся его приласкать. Тонкие руки тянутся к нему, а глаза, которые он каждый божий день видит в зеркале, будто бы в душу проникнуть стараются. Глубоко копал клон своим молчаливым видком, и у самого Кинро холод по загривку бегал.       Морозно внутри. Снаружи тепло, как тем самым последним детским летом в его жизни.       Клон снова обнимал Кинро, но уже плотно прижав к своему беспокойно бьющемуся в груди сердцу.

***

      — Хотите сказать, Кинро взял и выкрал своего клона?! — Ксено хотел бахнуть кулаком по столу что есть дури, но из-за сына на руках решил сдержаться. — Сенку! Как вы могли допустить этот маразм?! Кто отвечал за этого идиота и почему храбрец ещё не наказан?!       — Не будем прибегать к крайностям наподобие наказания раньше времени, — Ишигами устало опустился на металлический стул. — Это же Кинро. Если ему кинуть предупреждение, он даст попятную и самостоятельно сдастся.       — Это совершенно неэлегантно — клонировать такой кадр!       Примерно к этим словам подоспел и Асагири.       — А ты как раз кстати, — недовольно понизил тон голоса Ксено и передал ребёнка в руки Стэнли. — Асагири, какого хрена?! Почему я в обед узнаю, что твой непутёвый подопечный пользуется твоим бейджиком в ночное время суток, знакомится с собственным, твою мать, Асагири, клоном! Вызволяет его и бежит прочь?!       — Просто волнительно, — напротив — удовлетворённо — покачал головой Сенку. — Вот он и раскрыл свой потенциал, попав в критическую ситуацию.       — Я вас совершенно не понимаю, господа! — Ген мотал головой от одного учёного к другому. Сидящий на плечах непоколебимого Снайдера сынок задрыгал ногами.       Ишигами вновь начал:       — И это мы ещё опускаем детали о том, что они оба, покинув куб, одновременно показывают камере наблюдения средний палец, смотрят друг на друга, беспечные братья, и смеются над охраной.       — Я впервые слышу о таком вздоре! — охнул Асагири.       Кинро, сукин ты сын.       Так держать.       — Совершенно конченый человек, — тут не соврал Ген.       — Кинро, должно быть, думает, мы тут совсем мозгом поехали — его клонировать! — развёл руками Ксено, всё больше охреневая. — Я понимаю, он уникал, он… интересная личность, но…       — Кинро мог бы принести науке немало выгоды! — и Сенку улыбнулся ещё злораднее. — Просто человек, который покоряет пирамиду таксономии Блума быстрее, чем наша экспедиционная команда выбегает из центра, услышав слово «гонорар»! Запоминание, понимание, применение… И столько всего он мог бы ещё создать, если бы не…       — Его грёбаное психическое состояние! — докончил Ксено. — Слабоват ваш Кинро нервишками-то!..       Ген позволил себе встрять в реплику:       — Я понимаю, что вы безусловно правы. Было бы здорово взять да стереть нашему милому Кинро память, потому что он уже давно потерял душевное равновесие, он уныл и слаб духом… но мы же не изверги какие-то, верно? — Сенку на этих словах Гена покорно кивнул. — Клон — это прекрасная возможность создать человека с такими же возможностями, включая способность к обучению и критическому мышлению, но при том не наградив его теми та-ак тяготящими хозяина генматериала травмирующими годами… И это прекрасная возможность получить самого стойкого бойца с процессором вместо мозга — бесчувственным, независимым, созидательным…       — Вот только одна вещь пошла у нас малость не по плану, — Снайдер сказал это, и трое мужчин немедленно повернули свои головы в его сторону. (Ксено очарованно захлопал своими чёрными глазами). — У Кинро такая природная предрасположенность — быть склонным к стрессу. И клон его оттого не был наделён особой стрессоустойчивостью. Вы дали мне приказ каждый день, начиная со дня его создания, выдавать психологическое давление, как врачебную пилюлю, порционно.       — И каковы твои выводы, Снайдер? — продолжал хитро улыбаться Сенку.       — Имело смысл быть, — подумав, ответил он, — закалить бойца нагрузками разного рода и прочее. «Кнут и пряник, но кнута побольше».       — Вот только от такого кнута ваш клон потерял способность говорить! — Ген сжал бумаги исторического содержания в руках крепче. — Я ошибочно полагал, что у него задержка речевого развития, как часто бывает у детей. Я полагал, он просто должен «вырасти»…       — Его мозг оказался отнюдь не детским! Этого просто быть не могло! — возмутился в свою очередь Ксено. — Вот что происходит, когда кое-кто как попало вникает в суть дела, а не полностью углубившись в вопрос! Образец номер «один» не имеет воспоминаний, он — совершенно пустой лист, на котором полно пространства для весомых знаний! Не заношенная флешка, а просто взрослый человек с жаждой поглотить больше информации, так как в голове зияет дырища! Во! The black hole!       — И в этом он намного превосходит Кинро, — Сенку вздохнул. — Кинро тяготят последние двадцать лет жизни, это заметно. У клона их нет. Ну не замечательно ли?       — Это будет нашим золотым билетом в будущее, в котором будет кло-ни-ро-ва-ни-е! Только вдумайтесь! — Ксено воссиял, Стэн, стоящий с их сыном, соответственно, тоже.       Ген не понимал особой радости. Не понимал, чью сторону было бы справедливо принять.       — А если мы поймаем клона обратно, «воспитаем» его как следует, что будет с Кинро?..       Стэн оттянул уголок губ. Нещадно захотелось закурить.       — Убьём, конечно же.       Ген выронил из рук чужой научный труд. Листы разлетелись по кабинету, медленно оседая на пол.       — Стэн, да ну тебя! Так шутить! — хохотнул Уингфилд, насытившись сомнительным супружеским юморком.       — Даю гарантию, твой бывалый дружок уйдёт в отпуск на неограниченный период, — пустил смешок Стэнли. — Чего ещё ты ожидал?       — Пожизненной награды небось.       — Ксено. Плоская злая задница.       — Советую вам, муженьки, друг друга клонировать, — с язвой процедил Асагири в ответ, — а не то помрёт один из вас от старости и, упс, умерла безграничная любовь до луны и обратно!       — Ген… — Сенку раздосадовано покачал головой.       Асагири пытался отколупать от коры мозга то, что называют совестью.       Не вышло. Кинро был прав.       Пора сдавать бейджик на стол. Наука победила в борьбе с человечностью.

***

      — Так значит… этот паршивец Снайдер выстрелил тебе в колено по приказу Ксено? — Кинро повернул голову в сторону немого собеседника.       Блекло-зелёный холм под ночным звёздным небом — единственное человеческое счастье, оставшееся у Кинро. Ветер щекотно колыхал травинки под ладонью. Слишком красивая белая россыпь звёзд застлала тёмно-синее полотно, и у Кинро лёгкие будто бы сами насыщались прохладным воздухом.       Преддождевой запах. Скоро два отражения друг друга начнут чётко чувствовать геосмин. Рыхлеющую почву под босыми ногами. Прилёгшую под тяжёлыми каплями траву.       Клон умиротворённо кивнул. Кинро мог отчётливо видеть, как трепетали от восторга его прикрытые лохматые каштановые ресницы.       И это было приятно. Факт того, что клон не мог не любить те же вещи, что были близки сердцу Кинро. И хоть сам Кинро уже давно позабыл былое счастье от маленьких приятностей жизни, ведь он привык к ним, начал идти по протоптанной тропинке из любимых мелочей так, словно он попросту капал валерьяну себе на душу, но никак не радовался… клон был прямым отражением старого спектра незамерших эмоций. Кинро видел в нём себя юного: с горящими глазами, с яркостью молодого сияния от буйства первых впечатлений. И Кинро не мог наглядеться.       Болезнетворный образ. Человек идентичной внешности радовался привычным для Кинро вещам как в первый раз в жизни, потому что это и был его первый раз в жизни.       — Вот говорят: «Стереть бы себе память, чтобы заново посмотреть фильм», — он по-прежнему без отрыва смотрел на «Кинро», — а в нашем случае и стирать ничего не надо. Я могу смотреть на тебя, что испытает те же эмоции, что и я при первом просмотре.       Клон снова тихо кивнул.       — Однако так будет работать не всегда, — задумчиво поправил очки на носу Кинро. — К примеру, я начал любить фильмы с ковбойской тематикой только после того, как Гинро приволок кучу историй из Америки и парочку ковбойских сувениров с командировки… Ха-ха, клянусь, до того момента плевать я хотел на ковбоев…       Клон осторожно огладил большой палец правой руки Кинро. Это означало: «Возможно».       — Вот ты, э-э-э, ты же равнодушен к ковбоям, верно? — продолжил рассуждать он, — это всё потому что у тебя не было этого воспоминания, полагаю. Ты не слушал с запалом моего непоседливого Гинро…       Кинро заметил, как его пальцы вскоре накрыли полностью. Кинро не подумал, что последние слова могут уколоть клона, не видавшего толком ничего в жизни кроме краткой информации о мироустройстве из электронных лекций Уингфилда. Должно быть, очень и очень страшно — жить в ограниченном пространстве, поглощая только ту информацию, что тебе дают. И это ещё до тех пор, пока Стэн не выстрелит тебе в ногу, потому что «закалка для мужика», «тренировка под названием «се ля ви» не для хлюпиков».       — Мне часто говорили, что моя неспособность к адаптации всё портит, — Кинро сжал чужую руку крепче. — Я крайне не стрессоустойчив. У меня вкусы в областях для исследований куда специфичнее и неактуальнее, чем у моих коллег. У меня мало амбиций и слишком много переживаний. Но я хороший работник в плане… интеллекта. Старательности. Постигания всякого. Понимаешь?       Конечно же он понимает.       — Я лучше всех в этом центре исследований знаю свою природу. И я знаю, что принёс бы своим коллегам куда больше вклада, будь я сильнее морально и не избит последними годами жизни, — его левая ладонь взмыла вверх, накрыв белые звёзды в небе. Кинро и его клон продолжали лежать плечом к плечу. — Я всего-навсего… стареющий нытик, да. И я не сомневаюсь, что тебя создали ради того, чтобы меня заменить. Сделать из тебя либо бесстрашного воина, либо просто самого крепкого научного раба в истории.       Клон, что молчал всегда, казалось, начал молчать громче.       — Я бы не хотел допускать этого.       Его глаза широко раскрылись. Клон повернул свою голову к щеке Кинро, упёрся в неё носом и тихо вздохнул.       — Я бы хотел уйти в отпуск… — честно признал Кинро, медленно переводя взгляд на нового друга. — Но я бы не хотел, чтобы ты думал так же, как я, наглотавшись тяжёлых рабских пилюль. Чтобы старел мозгом. Вечно боялся внутри.       В зелёных глазах напротив отражалась всё та же россыпь звёзд, что так любил Кинро. И он видел взгляд, какого уже двадцать лет не наблюдал в зеркале. Видел лицо, которое ненавидел. Чумазые осунувшиеся щёки, в которых не узнавал себя.       Мало чего любил Кинро в этом образе, потому что ты был он сам, а в себе он замечал не так много хорошего.       Но если на минуту представить, что он — это не «он»?       Кинро вспомнил, как после обеденного перерыва специально одолжил спрятавшемуся в его маленьком нычном кабинете клону плеер, поудаляв всякий современный насоветованный вздор и оставив только то, что любил с первого прослушивания и до конца. Как итог, клон его застыл, дрожащими пальцами придерживая наушники у козелков ушей.       Из прелестно, не как у Кинро, вытаращенных глаз механически потекли слёзы. Мужчина медленно заморгал, утирая острыми локтями мокрые дорожки, стоило песне остановиться. Нажал на кнопку «далее».       Кинро решил оставить своего клона наедине с самим собой.       Будет жестоко, если его клон окажется в конце концов не более, чем доступным яблоком для эксперимента. Образцом, выведенным перед трибунами, и топот ног миллиона людей на них нарастёт, оглушив новорождённого сорокалетнего клона. Плачет его собственная претихая симфония. Пальцы пускают по струнам расстроенное расгеадо.       — Но как же мне к тебе обращаться? — задал вопрос Кинро, рассеяв взгляд.       И рука медленно потянулась к манящим растрёпанным волосам. А ведь сам Кинро никогда не позволял себе носить патлы. Непрактично. Отвлекает. Чешется.       Но так страшно идёт. Так до жути, до внутреннего омерзения к лицу.       — Как мне тебя звать, малыш? — уже с издёвкой продолжал он, нежно гладя тыльной стороной ладони мужчину по вискам, задевая крайними пальцами густые небрежные брови. Зачёсывая смешно торчащую чёлку.       Клон, будто бы поймав саркастичный тон своего донора и ситуации, развёл свои худые руки в стороны, ноги при этом резко соединив вместе. Голову странно склонил то ли вниз, то ли вбок. Внизовбок.       — Не понял, — ухмыльнулся Кинро. — Это что за… ужаснейшая пародия на распятого сына Божьего? — Кинро продолжал смотреть на своего клона, пока тот, пряча юркий озорной взгляд, беззвучно смеялся. — Уж не намекаешь ли ты на то, чтоб я к тебе, прости, мир, обращался как к Ии…       Его красноречиво толкнули в плечо.       — Доппельгангер, — ласково произнёс Кинро, догадавшись. — Какое неподходящее слово. И пародия совсем не к месту!       Доппельгангер резко перекинул одну свою ногу через тело Кинро, заставив того удивлённо охнуть.       Он уселся на нём верхом. Длинные рукава белой рубашки щекотали смуглое метисское лицо Кинро, и он морщил нос, жмуря глаза и хмуря брови. Хрипло смеялся под весом своего неправильно лёгкого клона. Плечи Кинро дрожали. Первые капли дождя действительно в скором времени упали ему на лоб — нюх не подводил.       — Но кто же из нас «доппельгангер», друг мой? — ловил в чужом взгляде свой взгляд Кинро.       И это его завораживало. Хотелось сжать в тиски неприятно прелестного в своём обличии клона, но что делать дальше? Кинро не мог знать.       Зато клон решил на этом далёком от лаборатории холме не медлить. Отчаяние? Скорее — загнанность.       Доппельгангер поцеловал Кинро в уголок губ, как бы не отторгало это безобразие собственное тело. Сущее уродство. Наверняка уж.              Кинро закрыл свои глаза ладонями, чтобы не видеть. Губы к губам, оголённая кожа к — его коже. Липко. Дождь бьёт по головам. Мокро.       Инстинкт не подводит, чутьё ведёт. Кинро ловит чужую спускающуюся ниже и ниже к его бёдрам руку, целует красные угловатые костяшки. Не может не смотреть в такие уверенные глаза орехового оттенка.       Но в одном Кинро может быть уверен на все сто миллионов, как доктор Ишигами говорит, процентов: доппельгангер просто обязан иметь те же самые «заветные приятные места», что и он сам. Потому что практически одно и то же. Только ещё приятнее — у клона это должно случиться в первый раз.       — И объяснять ничего, как своим прошлым партнёрам, не придётся, — произнёс он, оглаживая родные худые щёки — совсем мокрые от дождя.       Клон удивлённо склонил голову набок, словно спрашивая: «А были такие?».       — К разочарованию Асагири, до сих пор думающего, что я девственник, были, — не сдержал смешка Кинро. — У нас с Кирисаме был довольно долгий роман, просто шифровались слишком хорошо.        Взгляд клона стал ещё удивлённее. «Предатель!».       — Всё в порядке, — Кинро успокоил доппельгангера нежным поцелуем под подбородком. Реакция не заставила себя ждать — кожа мужчины покрылась заметными мурашками. Этот трюк не мог не сработать. — Если тебе интересно, то мы с ней расстались на положительной ноте, но сойтись нам более уже не суждено.       Кинро продолжал всячески ласкать извивающегося клона губами и пальцами, не теряя мысли:       — Мы даже думали в какой-то момент с Кирисаме раскрыться. Думали о том, чтобы без лишнего шума расписаться, рассказав только семье и нескольким общим коллегам, — одинокий поцелуй за ухом. — Но довольно вовремя одумались. Слишком разные люди, слишком разные темпы жизни. Она буйная, страстная, хотела семьи, — быстрое расстёгивание пуговиц свободной рубашки, — а я хотел стабильности. Одного человека. Чтобы жить с ним как у Христа за пазухой, молчать и ждать общей кончины.       Клон под натиском Кинро зажался. Они сменили позиции — теперь верхним был сам его хозяин, Кинро. Так называемый доппельгангер лежал лицом в траве, пока с покорного него мучительно медленно стягивали одежду.       — Пессимистично, не так ли?       Клон злобно посмотрел на своего недалёкого донора.       — Артур Шопенгауэр был женоненавистником, но превосходным отцом чада по имени пессимизм, — улыбнулся он. — Ла-а-адно. Не буду больше над тобой измываться! — протянул Кинро, запуская длинные пальцы в чужую густую копну волос на голове.       Хоть тебе ничего объяснять не придётся.

***

      — Зачастую появление доппельгангера в литературе означало скорую смерть героя, — криво ухмыльнулся Уингфилд, гордо выпрямившись во весь рост. — Кинро, что же это? Вообразили себя героем книги наших времён?       Кинро держал своего доппельгангера за руку.       Как всегда холодная, потому что чужая Кинро, лаборатория. Две сгорбившиеся фигуры исподлобья наблюдали за каждым манерным движением своего названного босса, и их коричнево-зелёные глаза одинаково медленно плыли в направлении этого белоснежного злодея.       Как же Ксено раздражала эта схожесть в их лицах, душах, представлениях. Нарочито яркая искринка в якобы побитых взглядах.       Прошло несколько суток с того самого дня, когда Кинро выкрал клона из его стеклянного убежища. И чуда, вопреки заливистым песнопениям Асагири, не произошло — экспериментальный образец на место не вернули; Кинро не раскаивался перед двумя белокурыми столпами науки, стоя на красных коленях. И это ужасно вымораживало. Вопиющая вседозволенность. Не понятно откуда взявшийся эгоизм. Смелость, не присущая этому существу в толстых очках, отвратительно идеально глаженом белом халате.       А теперь их стало ещё и двое.       — Почему Вы молчите, Кинро? — обвёл строгим взглядом чужую высокую фигуру Ксено. — Думаете, Ваш молчаливый видок как-то меня задобрит? Думаете, я сжалюсь над Вашей грустной миной?       Едко. Цепко. Медлительно, но очень глубоко — как Снайдер убивал неверных тех, кому желал куда более страшной участи, чем молниеносная смерть.       Ксено с нескрываемым отвращением покосился на клонированного ублюдка. Тот носил обычную гражданскую одежду: клетчатый пиджак свободного кроя, рубашку и застиранные джинсы. Уж не думал Уингфилд, что когда-нибудь увидит этот образец в одежде обыкновенного человека.       — А в курсе ли Вы, отчего индивидуум носил рубашку именно «такого» фасона? М? — доктор перевёл взгляд с доппельгангера на «оригинал». — Оттого, что агрессивен.       Двое людей напротив одинаково притупили взгляды. Хотелось вцепиться в этот краткий миг им в глаза, добить одной колкой фразой, второй, третьей, но… нельзя спешить. Не в этот раз, старина Ксено. Разберись по-тихому, чтобы муж снова не покрутил пальцем у виска за очередную провокацию на инфаркт.       — Дело в том, что наш драгоценный образец, гордо выведенный под цифрой «один», имеет не на шутку буйный характер. Ох уж этот нрав!       А Кинро всё молчал, тупорыло пряча взгляд в четырёх одинаковых ногах.       — И мы думали… опять думали, что наше так называемое дитя родилось со склонностью к агрессии, потому что наша оплошность, — Ксено ждал. Но чего? Немого ли взгляда в упор? — Нет, — продолжил вскоре он, понимая, что терпение вот-вот лопнет, как натянутая струна. — То была твоя осечка, Кинро. Твоя. Ты. Оказался агрессивен.       Ах, минуты текли по стенам так тягуче, как не текла смола или патока. Ах, как ужасно хотелось выпить воды, потому что произошло непредвиденное.       Сенку сказал, что в случае непризнания вины необходимо устранить дефектный оригинал. Без лишнего шороху. «Устранить» в плане «делай с ним что хочешь, но огласке придавать не смей». И Ксено, правда, имел в приоритете остаться «человеком».       — А хочешь узнать, что стало с «пятым»? — на этот вопрос Кинро уже удивлённо поднял свой собачий взгляд на Ксено. — Ну, тем самым, в которого ещё пошёл твой, доктора Ишигами и Асагири материал? А теперь внимательно посмотри на своего идеального клона.       Этого просто не могло быть… Доппельгангер не мог являться совмещением их троих. В нём же не было совершенно ничего от Сенку с Геном! Абсолютно точная копия его и никого больше!       Никого! Больше!       — Всё верно, — понял мечущиеся взгляды двух капель воды Ксено. — «Пятый» — это не твой дружок-доппель. «Пятый» — это самое обыкновенное слияние всего лишь двух самых выдающихся учёных нашей лаборатории — Ишигами и Асагири. Тебя в том эксперименте и в помине не было. Тебе нагло нав-ра-ли.       По телу Кинро пробежал, подобно волне электрического разряда, табун мурашек.       — Чтобы отправить твой материал в русло клонирования, — добавил он без спешки, — наша потрёпанная жизнью Таксономия. Мистер покоритель всех ступеней, как бы с неохотой сейчас я это ни цедил.       Предпоследняя ступень таксономии Блума — «оценка». И оценщиком в ситуации возомнил себя не кто иной как Ксено Хьюстон Уингфилд, выдающийся доктор без задоринки.       У Кинро уже зубы скрипеть начинали от злости. Дело шло к казни — это и новорождённому образцу понятно. Кинро наделал достаточно дел, чтобы Нация отвернулась от него как от государственного изменщика. Врага народа. И это ещё не беря в учёт то, что у него теперь на горизонте маячит его собственный клон.       Сам Кинро и с сотней степеней никому в этом мире на всрался.       — И мы посмотрели кое-что по камерам наблюдения, — как бы невзначай накинул сверху пороху Ксено. — Ваш клон, как бы это помягче… не был уверен в Ваших мыслительных процессах.       Да вы что.       — Оставлял Вам эти нелёгкие подсказки, сидя в кубе: жестовой рисунок, детские раскраски с отвратительным содержанием… Мы просмотрели записи не один раз, уж не думали Вы, что это останется незамеченным? И поняли мы вот что, — сощуренный взгляд вбок, криво поджатые сухие губы, — …многоуважаемый доппельгангер… сомневался, что Вы обеспечите ему надёжный путь отсюда. Ему необходимо было Вас, Кинро, сынок, проверить. Ну не пожертвует же наш умница свою тушу кому-то, кто не способен его из нашей лаборатории вызволить! Очень жаль, что всё сложилось именно таким образом! Даже Ваш любимый во всех смыслах клон имел честь использовать Вас в своих целях! Ещё и усомнившись в Ваших способностях перед этим!       Вот только Ксено не учёл одного нюанса: Кинро это и без него прекрасно знал.       Их с доппельгангером пальцы переплелись, сцепляясь крепче. Именно в этот момент им обоим хотелось слиться в единый организм. Симбиоз — слишком мало для выживания.       Кинро хотелось доппельгангера взаимно поглотить, потому что жить — слишком тяжело. Даже дышать было уже невозможно — это ощущалось так болезненно, что аж до тошноты. Лёгкие болели, сердце прихватывало вместо с пустым желудком. Горло сужалось, как во время приступа аллергии.       У Кинро плыл взгляд, и один его верный, единственный во всём мире человек, понимавший его, помогал ему устоять на ногах, что подкашивались.       Кинро чувствовал себя паршиво. Предобморочное состояние. Хоть бы не белый потолок перед глазами, после чего — бескрайнее, такое нелюбимое пепельное серое небо.       И как же жаль, что единственным человеком, который был способен понять его был его собственный клон. И как же всё-таки иронично, что даже предпоследней ступенью — «оценкой» — выступил отнюдь не Ксено, взваливший на свои старые хрупкие плечи так много.       Это был опять один Кинро.       Потому что знал наперёд. Потому что умел здраво оценивать, даже если пена изо рта похлещет вперемешку с кровью. И каким бы он был сильным и полезным, если б его «умел здраво оценивать» не затмевало его вечно дерьмовое моральное состояние. Потому что никто не станет расшифровывать бредни человека, смотрящего на мир через серую призму депрессии, не то изжившего всего себя, не то бьющегося в конвульсиях, как сдыхающая рыба билась о лёд, когда он в мирном детстве ходил с дедушкой на рыбалку.       Эта мысль Кинро в подобные приступы успокаивала.       Эти приступы мешали Кинро работать, а впоследствии — жить.       Чужая большая ладонь осторожно сжимала его трясущиеся пальцы, словно бы чувствуя, нет, желая забрать всю ту двадцатилетнюю боль себе. И он уже посмел подумать, что он не один. Кинро прильнул к плечу своего клона — так, чтобы дрянной старый козёл Ксено не заметил.       Чёртова он тварь в белом.       — Как Вы поняли, Земля двоих таких нести не сможет, — так обыденно, так без лишней печали произнёс изверг. — Мистер Кинро, вынужден Вас опечалить, но я вполне осведомлён о том, в каких изощр… искренне извращенских, так и скажу, отношениях Вы были со своим бедным клоном. Сдавайте бейджик на стол. А лучше — скажите, какое Ваше любимое блюдо, — после этих слов Ксено нарочито мягко улыбнулся.       «Прощальный ужин».       — Но не бойтесь, — продолжая улыбаться, продолжил доктор Уингфилд, — с годами я стал куда менее импульсивным… Даже мой супруг мне говорит порой, что я сдаю планку. Я бы хотел… да, очень хотел убить Вас как-нибудь неэлегантно. Да потому что Вы мне противны! Кто вообще захочет в здравом уме, извините… — он на секунду застыл. — К чёрту! Вы и сами понимаете! Но я не могу. Было бы целесообразно Вас публично казнить, чтобы всем другим неповадно было, но тогда какие из нас политики, не так ли? Мы же не варвары какие-то… Так что как насчёт того, чтобы создать у нашего круга учёных впечатление, что Вас казнят на каком-нибудь примитивном электрическом стуле — с прощальным ужином, адвокатами для видимости мишуры, — а на деле Вы просто уедете? Перепишете все Ваши нынешние наработки на Вашего прошлого научрука Асагири и просто оставите это дело? Вы пошли против нашей политики. Вы тайно пробрались и украли искусственно созданного человека, Вашего клона, запудрили ему мозг своей беспечностью, надругались над ним в конце концов!.. Да Ваш клон должен был стать главным продуктом презентации! Золотым, Кинро, билетом в научпросвет! Он не человек — инструмент с хорошей базой, которую мы у Вас просто позаимстововали!       «Без Вашего спроса», — забыл сказать, а точнее и не думал говорить Ксено.       «Так возьмите и сделайте ещё такого же клона», — хотел бы встрять в монолог великовозрастного учёного Кинро, но он не может. Потому что знает, что будет дальше.       Асагири ворвался в полупустую лабораторию с шумом, звучным хлопком, наведя на своего старого друга Кинро пистолет. Ксено не ожидал такого поворота — просто продолжал чёрными глазами таращиться.       По белому халату медленно скользило горячее дуло, Ген держал Кинро на мушке, одетый в то, что замарать не жалко.       — Да какого чёрта тут творится?! — завопил Ксено, широко разведя руки в стороны. — Асагири, я пытался решить дела гуманно, а не шмалять по живым мишеням, как мой нетерпеливый муж!       Ген нервно шикнул на старого профессора, призывая заткнуться. Пистолет застыл на левой ноге Кинро. Пасмурные глаза твёрдо глядели вперёд.       Повисла многотонная тишина, разбивающаяся о серые стены.       — Есть что сказать, революционер? — кивнул оружием в сторонку он. — Давай, Кинро, не стесняйся. Выкладывай. Решил перед уходом всем поднасрать, значит? А ведь я считал тебя другом, сукин ты сын!       — Оно хотя бы настоящее?! — скосив глаза на огнестрельное, воскликнул Уингфилд. — Асагири, чёртова ты обезьяна с гранатой… Не умеешь стрелять — не стреляй!       — Конечно не липовое, — с понтом обиженно шепнул Ген. — Муженёк Ваш дал, между прочим.       — Да как он тебе позволил?!       — В цуефа продул.       Уингфилд бешено стрелял глазами то в одну сторону, то в другую, пока его работник плавно водил пистолетом, как фонарём по тёмному пространству. Асагири хмурил брови, явно настроенный на выстрел в любую секунду. Не в одного, так в другого.       Кинро медленно оседал на колени, пряча взгляд. Руки он держал за головой.       — Да почему… почему так вообще вышло?! — пальцы его нервно комкали белый лабораторный халат. — Я отдал столько лет… столько… ненавистных дней этой смертельной каторге! Вы просто посмотрите, что с нами со всеми стало! — истошно кричал он, и Ксено не узнавал в этом вопле ничего от спокойного Кинро. — …Ишигами даже рожи своей не показывает, до чего отрёкся от совести! Мы живём во имя следующих поколений, а не во имя гибели всех сегодняшних, поймите же уже наконец! Мне вообще наплевать, умру я сегодня, завтра или послезавтра, лишь бы просто не пахать на этот поганый военный завод из задницы! Да я терпеть всю эту научную рутину не могу!.. Мне кусок в горло не лезет, пока у вас все руки в крови! В чём, просто в чём, смысл устранять непригодных, если ваша цель — это банально сделать всё, лишь бы в этом мире было кому жить?! Вы скрещиваете себя — уродов — как собак, шагнули в неизмеримое далёко в областях химии, билогии, астрономии и так далее, но как же вы, коллеги, отчаялись!.. Вы просто запутались! Вы хотите оставить кучку детей со знанием уровня последнего курса докторантуры, но при этом что?! То ли депортируете, то ли планируете казнить меня, который пошёл против правил, да, согласен, но я же не убил при этом никого! Не поставил Вашу контору под сомнение! Не насолил Ишигами и его собакам! Какого вообще хрена вы…       Дальше Асагири слушать не стал. Ксено непроизвольно зажмурил глаза — узнал в мимолётном тоне бледной мимики Снайдера.       Одинокий залп. Сольный выстрел.       Белый халат на глазах окрашивается в красный, темнеет, насыщается. Гранатовый сок, тонкие вишнёвые пальцы, водящие по полу. Медленно ползёт по полу лужа, ползёт…       А Кинро корчится на полу, всё так же повинно пряча взгляд в волосах, потому что больше негде.       Трещина, что ползла по стёклам очков змеёй в конце концов пустила устья во все направления. Разбились толстые стёкла очков. Погнулась двадцатилетняя роговая оправа.

***

      — Давай ешь и не сопротивляйся.       Ген совал ложку в чужие плотно сомкнутые губы, но в итоге не выдержал и прыснул со смеху.       — Ха-ха-ха! Х-хватит… Аху-ху! — мужчина бросил ложку обратно в шоколадно-абрикосовый тарт и обнял мужчину за шею.       Кинро возмущённо вздохнул.       — Искренне не понимаю, в чём смех — кормить обыкновенного травмированного «клона», у которого на его глазах так эпично выстрелили в его «генетического донора», — произнёс он, хлопая старого друга по плечам.       — Да потому что не клон ты ни черта! — Ген по-доброму улыбался одними глазами, прямо как двадцать лет тому назад. Кинро покорно достал ложку и принялся есть самостоятельно. — Какого вообще… фига, дружище? Просто перед разговором с Ксено взял, блин, зашёл ко мне и сказал: «Выкупи у Снайдера пушку, а желательно — травмат, выстрели мне в левую ногу с абсурдным заявлением. Я, кстати, в белом халате!». Кинро, ты больной?!       — Согласен. Надо было дать больше деталей. Ну прости уж, времечко поджимало. И да, давай обсуждать это дело чуть-чуть потише. Видишь ли, в понимании всех остальных я — клон.       — О-о-ох, — взвыл Асагири, подавая салфетку. — Хорошо, что сказал хоть, что именно «в белом халате». Я та-а-ак долго сомневался, та-а-ак сильно медлил стрелять.       — Кстати, а чего так?       — Жалко было!.. Кто ж знал, что в белом халате на деле стоял не ты, а твой клон, с которым я не бе-бе.       — Ха-ха-ха… Прости, на самом деле я подумал, что если раскрою больше деталей, то Ксено заметит это затем по твоему лицу.       — По «моему» лицу?! — задохнулся от возмущения Ген. — Д-да я… да я лучший лгун всех времён и народов, малыш! — обиженно ударил себя кулаком в грудь он.       — Нет. Прости ещё раз, но в этом плане ты постарел. Правда. Хреново лжёшь.       — Да пошёл ты…       — И с каждым днём всё хуже.       — Я хотя бы не нарядил своего клона в рабочий научный аутфит и не заставил корчиться на полу с простреленной ногой.       — Он понимает, что больше шансов выжить и адаптироваться до моего побега к нему будет, если он покинет научный центр как простреленная жертва с докторским позором, нежели с моего нынешнего положения…       — Ну да, ты ведь в этом крысятнике лет эдак тридцать нычки ищешь, — усмехнулся Ген, воруя у Кинро рыбу из чисто британского обеда. — Я и сам уже всё понял. Твой наивный милашка-клон даже по горячим следам не смог бы меня найти или организовать то, что ты собираешься делать дальше.       — Я надеюсь, у него сейчас всё хорошо, — Кинро сдавленно вздохнул. — Я не хочу оставлять его одного… Мне так страшно.       — Э-э-эй, ну ты чего-о? — мужчина погладил собеседника по спине.       — Просто я практически уверен, что Ксено — особенно после такой душераздирающей речи, которую, к слову, сказал не я, а мой ни фига не немой клон — действительно не направил весь огонь на него, не казнил… Но… выживет ли он в эти несколько дней за пределами лаборатории?.. Я крайне обеспокоен.       — Кинро-Кинро, — покачал головой Асагири, — как ты можешь сомневаться, если он — это и есть ты?       — Потому что я сомневаюсь в себе больше, чем в ком-либо другом.       Ген снова с характерным «пшиком» открыл свою любимую колу. Кинро медленно втягивал сладкий воздух через ноздри, думая, что всё же есть вещи, с которыми ему будет тяжело прощаться при побеге.       — Ну а что насчёт тебя, Ген?       — Меня? — незаинтересованно поднял брови он.       — За последнюю выходку тебя лишили степени и статуса научрука. Считай, зря корячился последние лет пять, — Кинро осторожно поглядывал на собеседника, пока стыл его десерт. — Прости меня, Ген. Правда.       — И всё это было ради того, чтобы твой идиот без проблем выкарабкался наружу, как самый ужасный преступник из всех, пока ты в очередной раз планируешь проползти под чужими пулями к выходу?       — Да. Да, Ген. Я страховался, я боялся, что если бы Ксено в тот момент не выдержал и убил меня, то доппельгангер навсегда бы остался заточён в этих стенах, — а после того, как он ощутил себя человеком, каждый день был бы для него непосилен. — Клон в любом случае бы пострадал — так или иначе. Как бы кошмарно это ни было, но даже если б его по ошибке казнили вместо меня, это был бы неплохой конец для него. И вполне хороший шанс поднасрать начальству. Я сейчас живу в шкуре своего клона, вижу их планы на «себя» и это полный… Лучше сдохнуть. Поверь, мой клон сказал бы так же.       — Капец ты, — Асагири легкомысленно почесал затылок. — Ну ладно, я тебя прощаю.       — Что, так просто?       — Ага.       — Что, даже без подвоха?..       — Хватит с тебя страданий, — хлопнул себя по лбу Ген. — Хоть в первый и последний раз в глаза тебе скажу, что всегда считал тебя другом.       Кинро чувствовал, как медленно расплывается мягкая улыбка на его лице.       — Лучшим, пожалуй, другом, — буркнул Ген. — Раз уж сегодня мы прощаемся.       — А ты, Ген? — робко улыбаясь, спросил Кинро.       — Я?       — Не хочешь ли ты сбежать?       Пальцы Гена механически сжали жестяную банку колы, и сам Ген усталым взглядом вперился в пол.       — Я… я не думаю, что имею право… Ох.       — Но почему?!       — Я всё ещё люблю его, Кинро.       Кинро виновато увёл глаза в сторону.       — Я всегда буду с Сенку, ты же знаешь. Каким бы он ни был, — Асагири шмыгнул носом, затем шумно отпив колу. — Впрочем. Я практически на сто миллионов процентов уверен, что сбежать вместе у нас с тобой бы не вышло.       — О, правда?       — Тебя считают клоном, ещё и психологически травмированным… Я не думаю, что кто-то вообще станет ожидать от тебя каких-либо хитрых гроссмейстерских ходов в ближайшее время. Тебе даже дали спокойную отсрочку-затишье перед рабской насильственной бурей. C'mon! Ты и сам это тщательно распланировал, тебе ли не знать?       — Но я и подумать не мог, что ты…       — Моё место — здесь, — отрезал Ген с сожалением.       Кинро взглянул на свои ладони, в которых ещё несколько дней назад были тонкие пальцы его доппельгангера. У Кинро каждое его движение отпечаталось на коже. И каждый мимолётный взгляд он хранил в отдельной ячейке воспоминаний.       Это придавало сил. Даже если Ген не сбежит. Даже если снова какой-то отрезок пути ему придётся пройти в одиночку.       Всё ради свободы. Всё ради того, чтобы наконец-то быть понимаемым. Любить. Больше не колупать кору уставшего мозга ржавой красной отвёрткой.       Доппельгангер — вот его последняя ступень таксономии Бенджамина Блума. То, чего никогда, никому и нигде не достичь.       «Созидание».